Смерть никогда не станет твоей прерогативой

Дождь в трущобах Йокогамы всегда пах ржавчиной, дешевым табаком и кровью. Сегодня к этому коктейлю примешивался едкий, удушливый запах паленой плоти и озона — последствия «Порчи». Пространство вокруг них было буквально выжжено. Земля шла глубокими трещинами, а обломки бетонных стен превратились в крошево под воздействием черных гравитационных сфер. В самом центре этого рукотворного ада, тяжело дыша, стоял Накахара Чуя. Точнее, его тело продолжало стоять лишь чудом, удерживаемое остатками чудовищной инерции. На его лице, шее и обнаженных запястьях змеились багровые, светящиеся изнутри узоры и трещины — Арахабаки неохотно отпускал свою человеческую оболочку, оставляя после себя рваные раны и лопающиеся капилляры. Из уголков губ и носа Чуи толчками вытекала темная, почти черная кровь. Взгляд его пустых, залитых багрянцем глаз был устремлен куда-то сквозь пространство. Он уже не соображал, где враг, где друг и жив ли он сам, занося руку с стремительно растущей темной сферой. Божественная сила внутри него продолжала требовать разрушения, разрывая мышцы и ломая кости собственного сосуда. Дазай Осаму стоял в паре шагов, тяжело привалившись спиной к уцелевшему куску кирпичной кладки. Его собственный плащ был изодран, а на щеке красовалась свежая ссадина, но взгляд — обычно пустой и скучающий — сейчас был предельно сфокусированным, острым и... непривычно мрачным. Он прекрасно видел, что в этот раз они зашли слишком далеко. Чуя удерживал форму бога слишком долго. Еще минута — и его сердце просто взорвется от перегрузки. Сделав глубокий, рваный вдох, Дазай оттолкнулся от стены. Его шаги по хлюпающей грязи были бесшумными. Он подошел к Чуе со спины, чувствуя, как воздух вокруг Накахары буквально вибрирует от остаточного гравитационного давления. Каждый шаг давался с трудом, словно Осаму продирался сквозь густой сироп. — Эй, слизняк, — негромко, без привычной издевки позвал Дазай. Его голос прозвучал глухо в сырой пустоте разрушенного квартала. Он протянул руку, туго замотанную в белые бинты, и мягко, но уверенно перехватил запястье Чуи. В то же мгновение по телу Накахары прошла сильная судорога. Голубое свечение способности «Неполноценный человек» вспыхнуло, окутывая их двоих, и с тихим, шипящим звуком подавило гравитацию. Багровые узоры на коже Чуи начали стремительно гаснуть, оставляя после себя лишь глубокие, кровоточащие отметины.Чуя издал короткий, задушенный хрип. Его колени подогнулись так резко, словно из тела в один миг выдернули весь скелет. Он рухнул бы лицом прямо в грязь, если бы Дазай не сделал шаг вперед, перехватывая его поперек груди. Осаму поморщился, когда вес чужого тела полностью перешел на него. Чуя был миниатюрным, но сейчас казался неподъемным — свинец, чистая, мертвая тяжесть человека, находящегося на грани комы. Шляпа Накахары давно слетела и валялась где-то в луже, а рыжие волосы, мокрые от дождя и пота, облепили бледное, испачканное сажей лицо. — Уходим, — тихо пробормотал Дазай самому себе. Он аккуратно опустился на одно колено, устраивая Чую на своих бедрах, а затем, перехватив его под колени и спину, поднялся. Осаму редко использовал физическую силу, предпочитая чужие руки, но сейчас ситуация была иной. Мафиозные медики? Нет. Мори слишком прагматичен. Если он увидит Чую в таком состоянии, он начнет просчитывать его износ как оружия. Дазай этого не допустит. По крайней мере, не сегодня. Удерживая хрупкое, содрогающееся от безмолвного озноба тело на руках, Дазай зашагал в сторону от порта, углубляясь в лабиринт заброшенных переулков, туда, где находилось одно из его тайных убежищ, о котором не знал даже босс Портовой Мафии. *** Дождь усиливался, превращаясь в плотную серую стену. Дазай шёл дворами, намеренно избегая главных улиц, где их могли засечь камеры видеонаблюдения Портовой Мафии или случайные патрули. Мори Огай всегда держал руку на пульсе, и появление исполнительного комитета в таком уязвимом положении стало бы для босса отличным поводом для «корректировки» их лояльности. Дазай этого не хотел.Чуя на его руках весил до смешного мало, но с каждым шагом эта живая, изломанная тяжесть ощущалась всё отчетливее. Накахара то и дело судорожно вздрагивал. Его дыхание было рваным, свистящим; из полуоткрытого рта вместе с выдохом вырывались глухие, задушенные стоны. Кровь из прокушенной губы Чуи пачкала воротник плаща Дазая, смешиваясь с дождевой водой. На одном из поворотов, у старого кирпичного склада, Дазай резко замер, прижавшись спиной к мокрой стене. Из-за угла донесся тяжелый шаг берцев и приглушенный треск рации — патруль Мафии прочесывал периметр после взрыва. — ...первый сектор чист. Следов исполнителя Накахары и Дазая-сана пока не обнаружено, — раздался монотонный голос из рации всего в нескольких метрах от них.Чуя в этот момент дернулся, его пальцы слепо и судорожно впились в ткань рубашки Дазая. Из его груди вырвался хриплый, болезненный вздох. Дазай среагировал мгновенно. Перехватив Чую одной рукой поудобнее, он второй ладонью жестко, но аккуратно зажал ему рот, гася звук. Голубые искры его способности снова пробежали по коже, усмиряя чужую агонию от инстинктивной активации способности. Осаму затаил дыхание, превращаясь в тень. Он чувствовал, что сердце Чуи колотилось как сумасшедшее, совершая, казалось, триста ударов в минуту. Патрульные постояли у угла еще пару секунд и вскоре двинулись дальше. Только когда шаги полностью затихли, Дазай позволил себе выдохнуть. — Потерпи, чучело рыжее, — едва слышно шепнул он, срываясь на быстрый шаг. *** Тайное убежище Дазая располагалось в подвале заброшенной типографии на окраине Йокогамы. Здесь пахло сыростью, старой бумагой, железом и сухими медикаментами — Осаму всегда держал здесь запасы на случай своих «неудачных попыток» или тяжелых ранений. Ввалившись внутрь, Дазай пнул тяжелую дубовую дверь ногой, запирая её на три засова. В темноте он ориентировался на ощупь. Донеся Чую до старой, но чистой железной кушетки в углу, он аккуратно опустил его на матрас. Накахара глухо застонал от смены положения. Его тело пробивал сильнейший озноб, мышцы сводило судорогой от колоссального отката «Порчи». Вынужденная неподвижность после фазы абсолютного разрушения была для него пыткой — казалось, что кровь в жилах превратилась в жидкое стекло. Дазай зажег тусклую керосиновую лампу, стоявшую на тумбочке. Желтый, дрожащий свет выхватил из темноты бледное лицо Чуи. На нем не было живого места: кожа вокруг губ и носа была испачкана засохшей коркой крови, а на шее явственно проступали багровые гематомы от давления собственной гравитации. Дазай молча скинул свой промокший плащ и принялся за работу. Его движения, обычно ленивые и небрежные, сейчас отличались хирургической точностью. Он принес таз с холодной водой, чистые бинты, антисептики и шприц с сильным обезболивающим. — Сейчас будет хреново, Чуя, — ровным, лишенным эмоций голосом предупредил Дазай, садясь на край кушетки. Он начал аккуратно срезать ножницами остатки разорванной и пропитавшейся грязью одежды Накахары. Когда ткань открыла грудную клетку и плечи, Дазай едва заметно нахмурился. Кожа Чуи была покрыта сеткой мелких разрывов, из которых всё еще сочилась кровь. Взяв смоченную в антисептике марлю, Дазай коснулся первой раны на плече. Чуя мгновенно распахнул глаза. Взгляд его был мутным, невидящим, полным первобытной боли и паники. Он не узнавал комнату, не понимал, кто перед ним. Для него битва всё еще продолжалась. — Пус... пусти... — прохрипел Чуя, пытаясь дернуться и ударить Дазая здоровой рукой, но конечности его не слушались, лишь беспомощно задрожали. — Убью... всех... — Тише, — Дазай перехватил его бьющуюся в судороге руку, крепко прижимая к матрасу. Синее свечение «Неполноценного человека» мягко окутало запястье Чуи, ментально заземляя его, возвращая из бреда в реальность. — Чуя, смотри на меня. Бой окончен. Ты в безопасности. Избавь меня от удовольствия выслушивать твой предсмертный бред, у меня и так голова раскалывается. Чуя тяжело задышал, сквозь силу фокусируя взгляд на карих, глубоких глазах Дазая. Осознание возвращалось медленно и мучительно. Накахара зажмурился, он перестал вырываться, обмяк, позволяя Дазаю продолжить. Дазай аккуратно, сантиметр за сантиметром, смывал кровь и грязь с его тела, обрабатывал ожоги и туго накладывал свежие, чистые бинты на грудь и руки. Чуя лишь тихо, надрывно хрипел при каждом прикосновении, до крови кусая собственные губы, чтобы не закричать. Дазай потянулся к ампуле с морфием, но не успел даже надрезать стеклышко. Чуя вдруг резко, судорожно выгнулся дугой на кушетке. Его грудная клетка вздымалась так высоко, словно ему не хватало воздуха, а изо рта вырвался нечеловеческий, задушенный горловой хрип. Глаза Накахары закатились, а пальцы намертво, до побеления костяшек, впились в края матраса. Откат от «Порчи» пошел по худшему сценарию. Организм, истощенный божественной энергией, не справлялся: температура тела Чуи стремительно взлетела вверх, превращая его кожу в сухой, пылающий холст. В следующую секунду его затрясло в сильнейшем эпилептическом припадке. Из уголка губ по подбородку потекла тонкая струйка свежей, алой крови — он сильно прикусил язык, а судорожное дыхание превратилось в клокочущий свист. — Чёрт, — сквозь зубы процедил Дазай. Вся его недавно начавшая возвращаться напускная медлительность исчезла в одно мгновение. Лицо Осаму застыло, превратившись в холодную маску предельной концентрации. Он прекрасно знал, что делать при судорогах, но видеть в таком состоянии Чую — Чую, который всегда казался неуязвимым воплощением силы — было почти физически больно. Дазай навалился на него сверху, удерживая его плечи и бёдра своим весом, чтобы Накахара в приступе не сломал себе позвоночник или не разбил голову о железное изголовье кушетки. — Чуя, дыши. Дыши, слышишь меня? — голос Дазая потерял свою привычную бархатистость, став жестким и отрывистым. Он схватил со стола небольшую чистую деревянную палочку, обмотанную марлей, которую держал как раз для таких случаев, и осторожно, но настойчиво просунул её между плотно сжатых, окровавленных зубов Чуи, чтобы тот окончательно не задохнулся. Тело Накахары колотило под руками Дазая еще около минуты, которая обоим показалась вечностью. Осаму чувствовал, как чужое сердце буквально разрывает грудную клетку, нанося удары с бешеной частотой. Когда судороги наконец начали утихать, Чуя обмяк, тяжело и шумно дыша. Его кожа была горячей как уголь, а лоб покрылся крупными каплями пота. Он не потерял сознание, но его взгляд, устремленный в потолок, был абсолютно расфокусированным и стеклянным от жара. Дазай медленно поднялся, тяжело дыша. На его белой рубашке остались новые пятна чужой крови. Он быстро набрал в шприц жаропонижающее вперемешку с ударной дозой успокоительного и, найдя чистый участок кожи на плече Чуи, точным движением ввел лекарство. Затем Осаму снова сменил воду в тазу. Он взял чистое полотенце, смочил его в ледяной воде и сел на край кушетки. Сложив ткань, он аккуратно положил её на горящий лоб Чуи. Накахара от этого прикосновения слабо зажмурился и издал тихий, жалобный выдох, больше похожий на скулеж раненого зверя. Дазай взял второе влажное полотенце и начал медленно, бережно обтирать шею, ключицы и грудь Чуи, пытаясь сбить этот смертельный жар. Его пальцы, скрытые бинтами, едва заметно дрожали, но движения оставались максимально мягкими. — Ты придурок, Накахара, — тихо, почти шепотом произнес Дазай, всматриваясь в осунувшееся лицо напарника. — На пару секунд дольше — и мне пришлось бы самому копать тебе могилу. А ты ведь знаешь, как я ненавижу физический труд. Чуя медленно, с колоссальным трудом повернул голову в его сторону. Полотенце слегка сползло с его лба. Мутные голубые глаза с трудом сфокусировались на лице Дазая. Желание спорить и язвить у Чуи явно было, но сил хватило лишь на хриплый, едва слышный шепот: — Сво... лочь... Т-ты опоздал... Дазай на секунду замер. Полотенце в его руках, собиравшее влагу с горящих ключиц Чуи, остановилось. Лицо Осаму на мгновение утратило всякое выражение, став похожим на фарфоровую маску, но уже через долю секунды на губах змеилась его привычная, легкая и до невозможности раздражающая улыбка. — Опоздал? Я? — Дазай деланно округлил глаза и прижал ладонь к груди, разыгрывая оскорбленную добродетель. — Чуя, какая неблагодарность! Я тащил твою тушку через половину района. Твои дурацкие ботинки испачкали мне весь плащ, а пальцы до сих пор пахнут твоим дешёвым одеколоном. И вместо «спасибо, Дазай-сан, вы мой спаситель», я слышу это? Он снова смочил полотенце в тазу, отжал его чуть сильнее, чем нужно, и без лишних церемоний шлепнул обратно на лоб Чуи. Накахара от неожиданности и холода дернулся, глухо зарычав сквозь зубы. — Прекрати... паясничать... — выдохнул Чуя. Голос всё еще напоминал шелест сухой травы, но в глазах начала разгораться привычная упрямая искра. — У меня... голова сейчас взорвется. — Она и должна взорваться, — мгновенно отозвался Дазай. Его тон резко изменился. Улыбка осталась, но глаза оставались холодными и колючими. Он подался вперед, опираясь локтями о колени и нависая над кушеткой. — О чем ты думал, Чуя? М? Расскажи мне, мне правда интересно, какая гениальная мысль посетила твою рыжую голову, когда ты решил использовать «Порчу» вновь в одиночку спустя три минуты после того, как цель была уничтожена? Чуя отвел взгляд, уставившись на серую подвальную стену. Ложь Дазай раскусил бы сразу, а говорить правду не хотелось. — Врагов... было больше, чем докладывала разведка, — неохотно выдавил Накахара. — Если бы я не напал... они бы ушли. — О, ну конечно! Великий исполнитель Мафии заботится о сухих отчетах для Мори! — Дазай зло хмыкнул и резко перехватил Чую за подбородок, вынуждая снова смотреть на себя. Пальцы Осаму впились в кожу жестко, фиксируя голову напарника. — Не лги мне. Ты просто переоценил себя. Ты всегда забываешь, что «Порча» — это не твоя сила, Чуя. Это сила, которая жрет тебя изнутри. Ты — всего лишь хрупкий стеклянный стакан, в который заливают кипящую лаву. И сегодня этот стакан едва не разлетелся на осколки. Чуя попытался дернуть головой, чтобы освободиться от хватки, но это отозвалось такой дикой вспышкой боли в затылке, что он лишь судорожно сглотнул, прикусив губу. — Тебе-то... какая разница? — прохрипел он, глядя на Дазая снизу вверх с глухой яростью, за которой пряталась глубокая, изнуряющая усталость. — Сдох бы я... тебе же меньше проблем. Не пришлось бы... возиться со мной. Оставил бы в трущобах... Мафия бы подобрала. Дазай несколько секунд молча всматривался в его измученное лицо. Его пальцы на подбородке Чуи медленно расслабились, но руку он не убрал — перенес ладонь на лоб Накахары, чувствуя, как жар постепенно начинает спадать под действием укола. — Мафия бы подобрала, — тихо, почти беззвучно повторил Дазай. В его голосе впервые за вечер проскользнула настоящая, неприкрытая горечь. — Мори прислал бы зачистку. Твое тело изучили бы в лаборатории, чтобы понять предел выносливости Арахабаки. Ты для него — оружие, Чуя. Очень дорогое, эффективное, но заменяемое. А оружие не бросают в подвалах, его сдают на склад или списывают в утиль. Чуя затих. Слова Дазая попали в цель, хотя признавать это было выше его гордости. Горькая правда мафиозного бытия всегда отрезвляла лучше любого лекарства. — А ты? — тихо спросил Чуя, закрывая глаза. — Ты зачем... притащил меня сюда? Чтобы поиздеваться? Дазай убрал руку, поднялся с кушетки и отошел к столу, поворачиваясь к Чуе спиной. В полумраке подвала его силуэт казался изломанным и одиноким. — Чтобы мне не пришлось искать нового напарника, — бросил он через плечо, и в этом ответе, несмотря на привычную легкость, сквозило что-то еще — странное, тяжелое и пугающе искреннее. — Кто еще будет терпеть мои шутки и так глупо попадаться на мои уловки? Спи, Чуя. Лекарство скоро подействует на полную. Однако Чуя не был бы Чопорным Псом Мафии, если бы умел вовремя сдаваться и признавать свою слабость. Слова Дазая о том, что он всего лишь оружие, задели за живое. Внутри Накахары вскипело глухое, упрямое нежелание подчиняться — ни Мори, ни Арахабаки, ни уж тем более этому невыносимому бинтованному придурку, который сейчас стоял к нему спиной с таким высокомерным видом. — Пошёл ты… — хрипло выдохнул Чуя. Он упёрся здоровым локтем в жесткий матрас кушетки, пытаясь принять сидячее положение. Каждое микродвижение отзывалось в позвоночнике сотней раскаленных игл. Голова тут же закружилась, а стены подвала поплыли перед глазами, окрашиваясь в мутно-зеленый цвет. Дазай даже не повернулся, лишь едва заметно качнул головой, словно безмолвно вздыхая от чужой глупости. — Чуя, у тебя координация сейчас как у новорожденного котенка. Лежи. — Закрой пасть, Дазай. Я сам знаю… что мне делать. Игнорируя кричащие от боли мышцы, Накахара упрямо перекинул одну ногу через край кушетки, затем вторую. Ступни коснулись холодного цементного пола. Чуя сделал глубокий вдох, пытаясь собрать остатки воли в кулак, и рванулся вверх, отталкиваясь от матраса. Это была фатальная ошибка. Ноги, превратившиеся в безжизненный свинец, просто подогнулись. Земля ушла из-под контроля быстрее, чем гравитация в его лучшие дни. Чуя полетел вперед, лицом на бетонный пол, готовый пересчитать носом все неровности. Но удара не последовало. Дазай оказался рядом в долю секунды. Он перехватил Накахару на лету, жестко поймав подмышки и принимая весь его вес на себя. От резкого толчка Чуя глухо, надрывно застонал, утыкаясь лбом в плечо Дазая. На свежих бинтах на груди Накахары тут же расплылись новые, маленькие алые пятна — швы на разрывах кожи не выдержали глупого упрямства. — Ну и чего ты добился, чудо ты в перьях? — негромко, прямо над ухом Чуи спросил Дазай. В его голосе не было привычного торжества. Только усталость. Глубокая, изнуряющая усталость. Осаму аккуратно, стараясь не задевать самые страшные раны, приподнял Чую и усадил обратно на кушетку, придерживая за плечи, чтобы тот снова не свалился. — Пусти… — уже без прежней злости, совсем тихо и беспомощно попросил Чуя. Сил не осталось даже на то, чтобы поднять голову. Он просто висел в руках Дазая, тяжело и часто дыша. — Обязательно пущу. Как только ты перестанешь вести себя как суицидник, — Дазай осторожно уложил его обратно, приподнял его ноги и укрыл Чую старым, но тяжелым и теплым шерстяным одеялом до самого подбородка. — Суицид — это моя прерогатива, Чуя. Не смей покушаться на мое хобби. Чуя хотел что-то ответить, но ударная доза успокоительного и жаропонижающего наконец начала брать свое. Веки налились свинцом. Тепло от одеяла медленно окутывало изломанное тело, притупляя острую боль и превращая её в тупую, ноющую тоску. Окраина сознания Чуи еще фиксировала, как Дазай снова поменял полотенце на его лбу на прохладное, но глаза закрылись сами собой. Дыхание Накахары постепенно выровнялось, становясь глубоким и размеренным. Он уснул. В подвале воцарилась абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь ровным сопением спящего Чуи и далеким стуком дождя по водосточной трубе снаружи. Дазай постоял над кушеткой еще пару минут, убеждаясь, что сон напарника глубокий и приступ лихорадки не вернется в ближайшие часы. Только тогда он позволил своим плечам опуститься, а фальшивой, натянутой маске безразличия — окончательно сползти с лица. Осаму сел на низкий деревянный табурет рядом с кушеткой. В тусклом янтарном свете керосиновой лампы он выглядел бледным, почти прозрачным. Он вытянул длинные ноги, откинул голову назад, прислонившись к стене, и прикрыл глаза. Ему было страшно. Это было то самое чувство, которое Дазай Осаму ненавидел больше всего на свете, потому что не мог его просчитать или контролировать. Когда Чуя там, в трущобах, выл от боли, а Арахабаки разрывал его изнутри, Дазай впервые осознал, насколько тонка грань между жизнью и небытием для его напарника. Чуя казался богом, силой природы, но на деле оставался обычным человеком из плоти и крови. Человеком, который мог умереть на его глазах. Дазай медленно открыл глаза и посмотрел на Чую. Рыжие волосы разметались по подушке, лицо во сне казалось удивительно молодым и беззащитным, лишенным той вечной мафиозной суровости, которую Накахара носил как броню. Осаму протянул руку. Его пальцы, обмотанные белой тканью, зависли в паре сантиметров от лица Чуи. Он аккуратно, едва касаясь, убрал влажную рыжую прядь, прилипшую к окровавленному виску Накахары. Его прикосновение было невероятно бережным, почти невесомым — словно он боялся разрушить этот хрупкий покой. — Глупый слизняк, — едва слышно, одними губами произнес Дазай в темноту подвала. — Не смей умирать раньше меня. Это будет слишком скучно. Он не убрал руку, а опустил её ниже, мягко накрыв своей ладонью запястье Чуи, прямо поверх бинтов. Синее свечение его способности уже не вспыхивало — «Порча» спала, — но Дазаю просто необходимо было чувствовать этот слабый, медленный, но упрямый пульс под своими пальцами. Чтобы знать, что его напарник все еще дышит. Что он все еще здесь. Всю оставшуюся ночь Дазай так и сидел на табурете, не смыкая глаз, охраняя чужой болезненный сон в холодном, сыром подвале.