Бархатные ножки: Соль на коже (Tipping the Velvet: Salt on Skin)

Лондон, октябрь 1892 года. Карета тряслась по булыжной мостовой, и Нарцисса смотрела в окно на город, который казался ей живым существом — огромным, дышащим, пахнущим углём и сыростью. Лондон был серым, как и порт, но здесь серый был другим — не унылым, а напряжённым, как струна перед выстрелом. Огни газовых фонарей размывались в тумане, экипажи гремели по мостовой, а где-то вдали слышалась музыка — глухо, словно из-под воды. Это была мелодия, которую Нарцисса не могла узнать, но она звучала в ней, отдаваясь где-то глубоко в груди, как обещание новой жизни. Она прижалась лбом к холодному стеклу и выдохнула. Её дыхание запотело на стекле, и она смотрела, как туман сгущается за окном, скрывая дома, людей, будущее. Она не знала, куда они едут. Не знала, что будет дальше. Она знала только, что рука Гермионы лежит на её руке — тёплая, уверенная, и это единственное, что удерживало её от паники. Гермиона сжала её пальцы — мягко, ободряюще — и Нарцисса повернулась к ней. В тусклом свете кареты Гермиона казалась ещё более красивой. Её рыжие волосы выбивались из-под шляпки, и в них запутались капли тумана. Её карие глаза смотрели на Нарциссу с такой нежностью, что у той перехватывало дыхание. — Почти приехали, — сказала Гермиона. — Театр «Корона» находится в Сохо. Это не самый приличный район, но там живут артисты. Ты привыкнешь. Нарцисса кивнула, не оборачиваясь. Она боялась, что если посмотрит на Гермиону слишком долго, то увидит в её глазах сомнение. И тогда всё рухнет. Она не могла позволить себе сомневаться сейчас — не после того, как она сбежала из дома, не после того, как она оставила отца и море, которое так ненавидела. — Я не знаю, как благодарить тебя, — сказала она тихо. — Не благодари, — ответила Гермиона. — Просто будь. Эти слова — «просто будь» — прозвучали в голове Нарциссы снова и снова. «Просто будь». Как будто быть — это уже достаточно. Как будто она не должна ничего доказывать, ничего заслуживать. Она просто может быть. И это было самым невероятным подарком, который она когда-либо получала. Карета остановилась, и Гермиона вышла первой, протянув Нарциссе руку. Они стояли перед высоким зданием с облупившейся краской и вывеской, на которой золотыми буквами было написано: «ТЕАТР «КОРОНА». Золото выцвело, буквы облупились, но в этом было что-то величественное — старое, потёртое, но живое. Нарцисса подняла голову. Театр был старым, потрёпанным, но в нём чувствовалась жизнь — пульсирующая, шумная, настоящая. Из распахнутых дверей доносился шум, смех, звон посуды. Кто-то играл на рояле — быстро, нервно, почти истерично, словно музыкант хотел выплеснуть всё, что накопилось у него внутри. Пахло лаком для волос (бандолином), пылью, вином и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что Нарцисса не могла назвать. Может быть, надеждой. Может быть, свободой. Гермиона взяла её за руку и повела внутрь. За кулисами было тесно и шумно. Актрисы в нижних юбках бегали с чашками чая, мужчины в рубашках без сюртуков перетаскивали декорации, а на сцене репетировали артисты, и их голоса отражались от высоких потолков, создавая странное эхо. Нарцисса шла по узкому коридору, чувствуя, как её касаются взглядами — любопытными, оценивающими, иногда — враждебными. Она была чужой здесь, и она чувствовала это каждой клеткой своего тела. — Это наша новая костюмерша! — громко объявила Гермиона, и взгляды смягчились. Люди кивали, улыбались, возвращались к своим делам, но Нарцисса всё равно чувствовала себя под прицелом. — Пойдём, я покажу тебе комнату, — сказала Гермиона, взяв её за руку. Она повела Нарциссу по коридору, в самый конец, где было темно и пахло старой краской. Они остановились у маленькой двери. Гермиона открыла её, и Нарцисса заглянула внутрь. Это была каморка — настолько маленькая, что там едва помещались кровать, стул и старый комод. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, на окне висела занавеска с выцветшими цветами, а на комоде стоял подсвечник с единственной свечой. Пол скрипел под ногами, а в углу виднелась старая плесень. Но это было её пространство. Её собственное. — Здесь ты будешь жить, — сказала Гермиона. — Прости, места мало, но... это лучше, чем там. Нарцисса оглядела комнату и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Это было убого. Это было прекрасно. Это было её первое личное пространство за три года. Три года она делила дом с отцом, который не замечал её. Три года она спала на койке в комнате, которая когда-то была гостиной. И вот у неё есть своя комната. Своя дверь. Своя тишина. — Спасибо, — прошептала она, и голос её дрогнул. Гермиона хотела что-то сказать, но в коридоре раздался голос: — Грейнджер! Ты нужна! Проблемы с костюмами! Гермиона вздохнула и закатила глаза. — Мне нужно идти. Ты здесь... Ты справишься? Нарцисса кивнула. — Я справлюсь. Гермиона поцеловала её в лоб — легко, почти неслышно, и этот поцелуй оставил на коже Нарциссы тепло, которое она пронесла через весь день. Она вышла, дверь закрылась, и Нарцисса осталась одна. Она села на кровать — кровать была жёсткой, пружины скрипели, — и провела рукой по старому одеялу. Она чувствовала запах сырости и старой ткани. И она поняла, что впервые за три года она не чувствует запаха рыбы. Она легла на спину, уставилась в потолок, где трещины складывались в карту несуществующих земель, и заплакала. Это были слёзы облегчения, слёзы боли, слёзы надежды. Она плакала, потому что была свободна. И потому что она боялась этой свободы. * * * Дни превращались в недели. Нарцисса привыкала к театру быстро. Она была умна, у неё были тонкие пальцы, и она умела шить — мать научила её, когда они ещё жили в большом доме. Она сидела в своей маленькой каморке, держала иглу и вспоминала руки матери — те же тонкие пальцы, та же склонённая голова. Иногда ей казалось, что она слышит её голос, но это был только шум за стеной. Она работала молча, но смотрела на всё — на сцену, на актёров, на публику, которая собиралась вечером. Она видела, как люди смотрели на постановки, как они смеялись, плакали, аплодировали. И она поняла, что театр — это превращение. Настоящее превращение, без фокусов и обмана. Просто свет, голоса и люди, которые на один вечер становятся кем-то другим. И она хотела стать частью этого. Она шила костюмы для актрис, и её пальцы запоминали текстуры тканей — шёлк, бархат, атлас. Она вдыхала запах бандолина, которым пропитывали волосы, и пыли, которая оседала на кулисах. Она смотрела, как актрисы наносили грим, как они превращали свои лица в маски, и она поняла, что сцена — это не только обман. Это ещё и правда. Самая настоящая правда, которую можно показать только в темноте театра. На четвёртый день к ней подошла женщина. Она была высокой, стройной, с каштановыми волосами, собранными в низкий пучок, и зелёными глазами, которые смотрели на Нарциссу с любопытством. На ней был мужской костюм — чёрный сюртук, белая рубашка, высокие сапоги. Она выглядела как мальчик, но в ней чувствовалась женская грация — опасная, притягательная. — Ты новая костюмерша? — спросила она, улыбнувшись. Голос был низким, с хрипотцой, которая звучала почти как мелодия. Нарцисса подняла на неё глаза. Внутри неё что-то дрогнуло — не птица, а что-то другое. Что-то тёмное и голодное. — Я Нарцисса, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя сердце билось быстрее. — Я Китти, — сказала женщина, наклонив голову. — Китти Батлер. Она протянула руку, и Нарцисса почувствовала, как её пальцы сжали её ладонь — крепко, уверенно, чуть дольше, чем нужно. Китти наклонилась к ней, и Нарцисса почувствовала запах мускуса и табака, смешанный с чем-то сладким. — Грейнджер много о тебе рассказывала, — сказала Китти. — Она говорит, что ты — сама жизнь. — Грейнджер слишком много говорит, — ответила Нарцисса. Китти рассмеялась — громко, хрипло, и в этом смехе было что-то дикое, почти опасное. — Мне нравишься, — сказала она. — Ты идёшь сегодня на мой спектакль? Я пою в мужском костюме. Это очень... откровенно. Она улыбнулась и ушла, оставив после себя запах мускуса и табака. Нарцисса смотрела ей вслед, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Вечером Нарцисса сидела в зале — в третьем ряду, в темноте, где никто не мог видеть её лица. Она не хотела, чтобы Китти видела её. Она не хотела, чтобы кто-то видел её. Она хотела быть невидимой, слиться с темнотой и просто наблюдать. На сцене зажглись огни, оркестр заиграл, и публика затихла. А потом на сцену вышла Китти. Она была в мужском костюме — чёрном сюртуке, облегающих брюках, с цилиндром на голове. Она выглядела как мальчик, но в её движениях было что-то женское — плавное, текучее, завораживающее. Она начала петь, и её голос — низкий, хриплый, почти мужской — заполнил зал. Она пела о любви, о желании, о ночах в чужих постелях. Она пела о женщинах, которые ждут, и о женщинах, которые приходят. Она двигалась по сцене как кошка — грациозно, опасно, и её глаза скользили по залу, останавливаясь на каждом лице. Она смотрела на Нарциссу. Нарцисса не могла отвести взгляд. Она не могла дышать. Она чувствовала, как её тело откликается на голос Китти, как внутри неё разгорается огонь, который она пыталась погасить годами. И она поняла, что хочет этого — хочет, чтобы Китти смотрела на неё, хотела, чтобы она видела её, хотела быть увиденной. Когда песня закончилась, Китти сорвала с головы цилиндр, достала из него красную розу — яркую, алую, с каплями росы, — и бросила её в зал. Роза упала прямо к ногам Нарциссы. Публика взорвалась овациями. А Нарцисса сидела и смотрела на розу, которая лежала у её ног, и не могла пошевелиться. Она чувствовала, как шипы впиваются в её пальцы, когда она поднимает её, но не чувствовала боли. Она шла по коридору после спектакля, сжимая в руке розу. Шипы впивались в кожу, но она не чувствовала боли. Она слышала только голос Китти, который звучал у её голове снова и снова. — Тебе понравилось? Голос раздался у неё над ухом. Нарцисса обернулась и увидела Китти — уже без цилиндра, с распущенными каштановыми волосами, которые падали на плечи, блестя в свете газовых ламп. — Да, — ответила Нарцисса. И это была правда. Китти шагнула ближе. Она была высокой, почти на голову выше Нарциссы, и её зелёные глаза казались бездонными. Она наклонилась к ней, и Нарцисса чувствовала её дыхание на своей щеке. — Ты не похожа на других, — сказала Китти. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь сожрать меня. Или будто хочешь, чтобы я сожрала тебя. Нарцисса хотела ответить — что-то резкое, холодное, как она умела. Но слова не пришли. Вместо этого она почувствовала, как Китти взяла её за подбородок и подняла её лицо вверх. — У тебя красивые глаза, — прошептала Китти. — Холодные, как лёд. Я хочу увидеть, как они тают. Она поцеловала Нарциссу. Поцелуй был жёстким, голодным, почти жестоким. Китти прижала её к стене, и Нарцисса почувствовала, как её руки скользят по её телу — требовательно, уверенно. Она не сопротивлялась. Она хотела этого. Она хотела, чтобы кто-то взял её, сломил, забрал у неё контроль. Китти кусала её губы, её шею, оставляя следы. Её пальцы впивались в бёдра Нарциссы так сильно, что завтра останутся синяки. И Нарцисса позволяла ей делать всё. Она хотела чувствовать себя живой, даже если эта жизнь причиняла боль. Когда они оторвались друг от друга, Нарцисса дышала тяжело, а Китти улыбалась. — Ты моя, — сказала Китти. — Сегодня ночью. Она не знала, как оказалась в комнате Китти. Это была маленькая, тёмная комната с бархатными шторами и низкой кроватью, на которой были разбросаны шёлковые подушки. Пахло вином, потом и духами. Китти закрыла дверь и повернулась к Нарциссе. — Ты боишься, — сказала она, и это был не вопрос. — Да, — ответила Нарцисса. — Это хорошо, — сказала Китти, подходя к ней. — Страх — это часть желания. Это то, что делает его настоящим. Она сняла с себя сюртук — медленно, смотря в глаза Нарциссе. Она расстегнула рубашку, позволяя ткани упасть с плеч. Нарцисса смотрела на неё и не могла дышать — тело Китти было красивым, сильным, с тонкой талией и изгибами, которые она видела впервые. — Раздевайся, — сказала Китти. Нарцисса не двигалась. Она не знала, как. Китти шагнула к ней и начала расстёгивать её платье сама — пуговица за пуговицей, медленно, почти благоговейно. Она касалась её кожи, когда ткань открывала плечи, грудь, живот. Нарцисса дрожала, но не от холода. Её тело покрылось мурашками, и она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Когда платье упало на пол, Китти отстранилась и посмотрела на неё — на её бледную кожу, её голубые глаза, её дрожащие руки. — Ты прекрасна, — сказала она, и в её голосе была хриплая искренность. — Ты не знаешь, какую власть ты имеешь над людьми. Но я тебя научу. Она толкнула Нарциссу на кровать, и та упала на спину, чувствуя, как простыни пахнут табаком и телом. Китти легла на неё, и её вес был тяжёлым, требовательным, неумолимым. Она целовала её грудь, живот, бёдра — её губы оставляли влажные следы на коже, и каждый поцелуй был как клеймо. Её руки были везде — жадные, грубые, почти жестокие. Нарцисса хотела сопротивляться. Она хотела сказать «нет». Но она не могла. Она хотела, чтобы Китти брала её, хотела чувствовать себя разбитой, хотела забыть о том, какую ошибку она совершает. Китти вошла в неё пальцами — резко, без предупреждения — и Нарцисса вскрикнула, выгнулась дугой, вцепилась в простыни. Китти двигалась внутри неё, быстро, грубо, и её большой палец надавливал на клитор, посылая волны удовольствия по всему телу. — Смотри на меня, — приказала Китти. — Не закрывай глаза. Нарцисса смотрела. Она не могла отвести взгляд от зелёных глаз Китти, которые горели в темноте. Она чувствовала себя живой — настоящей, — даже если это было неправильно. Она кончила с криком, её тело сотрясалось от спазмов, и Китти держала её, не отпуская, пока она не обмякла на кровати. Когда всё закончилось, они лежали рядом, мокрые от пота, тяжело дышащие. Китти закурила у окна, её обнажённая спина была видна в тусклом свете свечей. Она курила медленно, выпуская дым в открытое окно, и её каштановые волосы развевались на ветру. — Ты хороша, — сказала Китти, не оборачиваясь. — Но ты думаешь о ней. О Грейнджер. Нарцисса не ответила. Она смотрела в потолок и чувствовала, как пустота внутри неё расширяется. — Не парься, — усмехнулась Китти. — Я не ревную. Мне нужны только эмоции. А ты — как вулкан, ты горячая. Но наутро от тебя остаётся только пепел. Нарцисса встала и начала одеваться. Её пальцы дрожали, и она не знала, от чего — от холода или от отвращения к себе. Когда она вышла, ночь была холодной. Она шла по пустым улицам Сохо, вдыхая запах угля и тумана. Она хотела вернуться в свою комнату, лечь на кровать и никогда не вставать. Но она не дошла до театра. Она остановилась в тёмном переулке, потому что перед ней стояла женщина, которую она узнала сразу. — Здравствуй, сестра. Голос был низким, хриплым, но в нём было что-то тёплое, почти нежное. Нарцисса подняла глаза и увидела Беллатрису. Она была в чёрном пальто, с высокой причёской, из которой выбивались тёмные пряди. Её глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели на Нарциссу с насмешкой и любовью одновременно. Она выглядела так же, как пять лет назад, но в ней было что-то другое — более уверенное, более спокойное. — Белла? — прошептала Нарцисса. — Ты жива? Беллатриса усмехнулась и шагнула ближе. В свете газового фонаря Нарцисса увидела, что у неё на шее висит дорогое ожерелье, а пальцы унизаны кольцами. — Жива, как видишь. И даже богата, что для женщины в этом городе удивительно. — Она окинула взглядом сестру, её мятую одежду, её распухшие от слёз глаза. — Ты выглядишь так, будто тебя выжали, как лимон. Нарцисса хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она шагнула к сестре и уткнулась лицом в её плечо, чувствуя запах кожи, табака и контрабанды. Она плакала — беззвучно, содрогаясь всем телом, и Беллатриса прижимала её к себе, поглаживая по голове. — Тише, тише, — прошептала Беллатриса. — Я знала, что ты здесь. Я работаю с театрами, вожу шёлк. Я часто бываю за кулисами «Короны». Я увидела тебя в первый же день, как ты приехала. Она затянулась сигаретой. — Ты сидела в углу, шила костюм. Я узнала тебя сразу. Как я могла не узнать свою сестру? Я хотела подойти, но решила подождать. Дай тебе время освоиться. Она помолчала, выпуская дым в туман. — Но я смотрела за тобой. Я видела, как Гермиона смотрит на тебя. Она приносит тебе чай, она поправляет твой воротник, она улыбается тебе так, будто ты — единственный человек в комнате. Я знаю этот взгляд. Я сама так смотрю на Лили. Нарцисса подняла на неё заплаканные глаза. — Я видела, как Китти смотрит на тебя, — продолжала Беллатриса. — Она не скрывает своих намерений. Она как огонь, она сжигает всё, к чему прикасается. Я видела это много раз. Она снова затянулась. — Я не знала, что ты сделаешь эту глупость. Но когда я увидела тебя здесь, в этом переулке, я поняла. Ты вся дрожишь, глаза красные, платье мятое. Ты сожалеешь о том, что сделала. Я знаю этот взгляд. Я сама так смотрела, когда позволила кому-то использовать меня. Она сжала плечо Нарциссы. — Ты должна пойти к ней. К Гермионе. Сказать ей правду. Всю правду. И позволить ей решить. Ты не должна её терять. Она смотрит на тебя так, будто ты — всё, что у неё есть. Я видела этот взгляд. Не позволяй ей уйти. Нарцисса подняла на неё глаза, мокрые от слёз. — Белла... как ты здесь оказалась? Почему ты сбежала? Мы думали, ты мертва. Отец сказал, что ты умерла. Беллатриса усмехнулась — холодно, цинично — и закурила сигарету, выпустив дым в туман. — Отец сказал, что я умерла, потому что ему легче было думать, что я мертва, чем признать правду. — она затянулась и посмотрела в небо. — Это долгая история. Но ты заслуживаешь знать. Ты моя сестра. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я сбежала в Лондон. Работала в порту, спала на улице. А потом я встретила Лили. Но чтобы начать своё дело — возить шёлк из Франции, — мне нужны были деньги. И тогда появилась Андромеда. Нарцисса вздрогнула при звуке этого имени. — Я знаю, что она сбежала с Теддом, — сказала она тихо. — Это был скандал. Отец проклял её и запретил произносить её имя. Но она знала, что ты здесь? Беллатриса кивнула. — Она нашла меня два года назад. Пришла ко мне — представь, нашла меня среди всего этого дерьма — и сказала: «Ты моя сестра, и я не позволю тебе умереть». Она дала мне денег, чтобы я начала своё дело. Без неё я бы не выжила. Нарцисса смотрела на неё, и в её глазах была боль. — Она знала, что ты жива. И ничего мне не сказала. Я думала, ты умерла. Беллатриса пожала плечами. — Я просила её молчать. Я не хотела, чтобы ты знала. Не хотела, чтобы ты искала меня. Я думала, что так будет лучше. Она затянулась сигаретой и выпустила дым в туман. — Но теперь ты здесь. И ты знаешь правду. Что ты хочешь делать? * * * Пять лет назад. Усадьба Малфоев. Беллатрисе было двадцать три года. Она была старшей дочерью, гордостью семьи, невестой с блестящим будущим. Её собирались выдать замуж за богатого землевладельца, человека с положением и властью. Но Беллатриса не хотела замуж. Она хотела свободы. Она встречалась с женщиной. Тайно. Ночью. В саду у старой беседки, где пахло жимолостью и сырой землёй. Её звали Лили — невысокая, с тёмными волосами и тёплыми карими глазами, она была дочерью садовника. Они встретились случайно, когда Беллатриса читала книгу в саду, а Лили поливала цветы. Они начали говорить о книгах. Потом — о жизни. Потом — о том, что они чувствуют. Это было неправильно. Это было запрещено. И это было единственно правильным, что было в жизни Беллатрисы. Они целовались в старой беседке, когда луна скрывалась за тучами, и Беллатриса чувствовала, как сердце Лили бьётся в унисон с её сердцем. Каждое прикосновение было как молитва, каждый поцелуй — как прощание. — Мы не должны, — говорила Лили, когда Беллатриса касалась её щеки. — Если твой отец узнает... — Он не узнает, — отвечала Беллатриса, хотя сама не верила в это. — Я никому не скажу. Я не боюсь его. Но она боялась. Она боялась, что её отец узнает и разрушит всё. Она боялась, что Лили уйдёт. Она боялась, что она сама не выдержит. И однажды вечером её отец зашёл в сад. Она не слышала его шагов. Он всегда двигался бесшумно — как тень, как холодный ветер, который не предупреждает о своём приходе. Беллатриса почувствовала его только тогда, когда он остановился в трёх шагах от беседки. Она замерла. Лили, стоявшая рядом, тоже замерла — её рука всё ещё лежала на щеке Беллатрисы, и на её губах застыла улыбка, которая начала медленно таять, когда она увидела выражение лица Беллатрисы. — Папа, — сказала Беллатриса, и голос её был ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я могу объяснить. — Объяснить? — голос Люциуса Малфоя был тихим. Тихим и ледяным, как зимняя вода в пруду. — Что ты можешь объяснить, Беллатриса? Что ты целуешь дочь садовника в моём саду? Лили сделала шаг назад, но Беллатриса схватила её за руку. — Она уходит, — сказала Беллатриса, и в её голосе появилась сталь. — Она уходит сейчас. — Нет, — сказал отец. — Она уходит. Но не сейчас. Он посмотрел на Лили — и Лили почувствовала, как по её спине пробежал холод. Взгляд Люциуса Малфоя был пустым. В нём не было злости. Не было гнева. Только холодная, абсолютная пустота. — Ты никогда не прикоснёшься к ней снова, — сказал он Беллатрисе. — Если ты когда-нибудь увидишь эту девушку снова, я убью её. И ты будешь смотреть. Беллатриса смотрела на отца, и в её глазах была не боль. Не страх. Ярость. — Ты не посмеешь, — сказала она, и голос её дрожал — но не от страха. Он улыбнулся. Улыбка была холодной, как лёд. — Убедись в этом, — сказал он. Он повернулся и ушёл. Но его шаги — тихие, уверенные — звучали в тишине сада как приговор. Лили стояла, не дыша. Её руки дрожали, и Беллатриса видела, как слёзы текут по её лицу. — Белла, — прошептала Лили. — Белла, он убьёт меня. — Нет, — сказала Беллатриса, и она сжала её руку так сильно, что побелели костяшки. — Нет, не убьёт. Потому что я не позволю. Она смотрела в сторону дома, где в окне мелькнула тень отца. И она поняла: она должна уйти. Сейчас. Иначе он сделает то, что обещал. * * * Та же ночь. Спальня Беллатрисы. Она собирала вещи в темноте. Руки двигались быстро, но сердце билось медленно, тяжело. Она знала, что делает. Она знала, что не вернётся. Она взяла немного денег, которые откладывала на случай побега. Она взяла платье, тёплое пальто, старую шляпу. Она взяла письмо — то самое, которое Лили написала ей неделю назад, где говорила: «Я люблю тебя. Я боюсь. Но я люблю тебя». Она спрятала его в карман пальто. Она вышла из дома через чёрный ход, как воровка. Она шла по саду, где пахло жимолостью и сырой землёй, и не оглядывалась. Она добралась до станции на рассвете. Села в поезд до Лондона, не зная, что будет делать там. Не зная, выживет ли она. Но она знала одно: она спасла Лили. * * * Три года спустя. Лондон, рынок Сент-Джайлс. Беллатриса шла по рынку, оглядываясь по сторонам, и не верила своим глазам. Лили стояла у прилавка с цветами. Она изменилась — на её лице появились тонкие линии усталости, а глаза стали глубже, будто она видела больше, чем хотела бы. Но это была она. Та самая девушка, которая целовала её в старой беседке, которая говорила «мы не должны», которая пахла жимолостью и сырой землёй. Беллатриса подошла к ней, и её сердце билось так громко, что она боялась, что его услышат. — Лили, — сказала она, и голос её дрогнул. Лили подняла глаза, и на мгновение в них был страх. А потом — узнавание. И слёзы. — Белла? — прошептала она. — Ты жива? — Я жива, — ответила Беллатриса. — И я искала тебя. Каждый день. Я думала, ты в нашем городе. Но тебя там не было. Лили шагнула к ней, и они стояли так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга. — Я тоже сбежала, — сказала Лили. — Через год после тебя. Я не могла оставаться там, где всё напоминало мне о тебе. Отец твой проклял меня, выгнал с работы, и я поехала в Лондон. Я думала, что никогда не увижу тебя снова. Беллатриса смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. — Я искала тебя, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я думала, ты в нашем городе. Я не знала, что ты здесь. Я просто шла по рынку и... увидела тебя. И не поверила своим глазам. Она шагнула ближе, взяла Лили за руку. — Я не знала, что ты здесь. Но теперь я нашла тебя. И я не отпущу тебя снова. Они стояли молча, и вокруг них шумел рынок, люди толкались, торговались, смеялись. Но они смотрели только друг на друга. Вечером они пошли в комнату Лили — маленькую, тёмную, с низким потолком и кроватью, которая скрипела при каждом движении. Они смотрели друг на друга, и в их глазах была такая тоска, что казалось, они разорвутся от боли. — Я не знала, что ты ищешь меня, — сказала Лили, касаясь щеки Беллатрисы. — Я думала, ты забыла. — Я не забыла, — ответила Беллатриса, накрывая её руку своей. — Я не могла забыть. Ты была единственным правильным, что было в моей жизни. Они начали целоваться — сначала медленно, почти боязливо, как будто боялись, что если они будут слишком быстрыми, всё исчезнет. Но когда Лили провела рукой по спине Беллатрисы, та почувствовала, как внутри неё разгорается огонь — тот самый, который она пыталась погасить пять лет. Лили взяла её за руку и повела к кровати. — Ты уверена? — спросила она, глядя на Беллатрису тёмными, влажными глазами. — Я никогда не буду делать того, в чём не уверена, — ответила Беллатриса, и её голос был хриплым от желания. Они раздевали друг друга медленно, смотря в глаза, касаясь каждого сантиметра кожи. Пальцы Беллатрисы скользили по бедру Лили, по талии, по ключицам, и она чувствовала, как тело Лили отзывается на каждое прикосновение. Их первая ночь в Лондоне была жёсткой — страстной, голодной, почти дикой. Лили оказалась не той робкой девушкой из сада. Она брала Беллатрису, и она отдавала себя, и они смеялись и плакали одновременно. — Я не отпущу тебя, — прошептала Беллатриса, входя в неё пальцами. — Никогда. Лили выгнулась словно тетива от лука и застонала, вцепившись в плечи Беллатрисы так сильно, что останутся синяки. — Обещай мне, — ответила она, задыхаясь. — Обещай, что не исчезнешь. — Обещаю, — сказала Беллатриса, и она коснулась губами её губ. Они занимались любовью до утра, пока не обессилели и не упали в кровать, мокрые от пота, сбившееся дыхание, переплетённые тела. Когда утром Беллатриса проснулась, она увидела Лили, спящую рядом. Её волосы разметались по подушке, а лицо было спокойным — таким, каким она не видела его много лет. Беллатриса взяла её за руку и улыбнулась. — Я нашла тебя, — прошептала она. — И я никогда не отпущу. * * * — Вот так я и нашла её снова, — закончила Беллатриса, затягиваясь сигаретой. — Через три года. Она ждала меня. Она не теряла надежды, что мы встретимся. Нарцисса смотрела на неё, и её глаза были полны слёз. — Белла... ты счастлива? Беллатриса кивнула, и её глаза блеснули. — Я счастлива. Потому что я выбрала себя. И потому что я выбрала её. Она взяла Нарциссу за руку. — Теперь ты тоже должна выбрать. Ты не должна винить себя. Китти — она как огонь, она сжигает всё, к чему прикасается. Ты не первая и не последняя. А Гермиона... — Беллатриса усмехнулась. — Она тебя любит. По-настоящему. Я видела её глаза, когда она смотрела на тебя. — Откуда ты знаешь Гермиону? — спросила Нарцисса. — Я знаю всех, кто связан с театром, — ответила Беллатриса. — И я слежу за своей семьёй, даже если мы не виделись годами. Она отпустила её руку и закурила новую сигарету. — Ты хочешь её вернуть? Гермиону? Нарцисса смотрела на неё, и внутри неё что-то оборвалось. Она подумала о Гермионе, о её глазах, о её руках, которые касались её так нежно. О том, как она сказала: «Я тебя не брошу». И о том, что она сделала сегодня. — Да, — прошептала она. — Я хочу вернуть её. Беллатриса выдохнула дым и улыбнулась — холодно, цинично, но с тёплым блеском в глазах. — Тогда слушай, сестра. Ты не будешь просить её о прощении. Ты будешь ждать. И когда она подойдёт к тебе — а она подойдёт, — ты скажешь ей правду. Всю правду. И позволишь ей решить. Нарцисса смотрела на неё, и в её глазах были слёзы. — А что, если она уйдёт? — спросила она. — Тогда ты заслужила это, — ответила Беллатриса. — Но я знаю, она не уйдёт. Потому что она не смотрела на тебя так, как все остальные. Она потушила сигарету о стену и развернулась. — Я буду рядом, если понадоблюсь, — сказала она через плечо. — И, Нарцисса? Купи себе новое платье. Это просто ужасно. Она ушла, оставив Нарциссу в тёмном переулке, одну, с правдой и надеждой. На следующее утро Нарцисса стояла у двери Гермионы. Она постучала три раза. Дверь не открылась. Она постучала ещё раз — и услышала шаги, медленные, осторожные. Дверь открылась, и Гермиона посмотрела на неё пустыми глазами. Глаза были красными. Она плакала. Всю ночь. — Ты... — начала она, и голос её сорвался. — Ты ночевала у неё. Я всё знаю. Нарцисса смотрела на неё, и внутри неё не было страха. Только боль, которая была сильнее любого страха. — Да, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя сердце разрывалось. — Я была у неё. Это была ошибка. Самая большая ошибка в моей жизни. Гермиона закрыла глаза. Её губы дрожали. — Зачем ты пришла? — спросила она, и голос её был едва слышен. — Чтобы сказать тебе правду, — ответила Нарцисса. — И чтобы просить у тебя прощения, игнорируя совет Беллы. Не потому, что я заслуживаю его. Потому что я не могу жить без тебя. Гермиона молчала. Она стояла в проёме двери, и её лицо было непроницаемым. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — сказала она наконец. — Это больно. Это очень больно. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — И я готова ждать. Столько, сколько нужно. Гермиона долго смотрела на неё. А потом сделала шаг вперёд, взяла её за руку и затащила в комнату. — Заходи, — сказала она, и голос её дрожал. — Мы поговорим. Нам нужно поговорить. Разговор был долгим и тяжёлым. Нарцисса рассказала всё — о том, как она чувствовала себя потерянной, как она хотела быть живой, как она ошиблась. И о том, что она любит Гермиону. Настоящую. Не ту, которую она придумала в своём воображении, а ту, которая стоит перед ней и слушает. Гермиона молчала. Она смотрела на Нарциссу, и в её глазах была такая вселенская боль, и любовь, и всё, что между ними происходило. — Я люблю тебя, — сказала она наконец. — Но ты должна была сказать мне. Ты должна была сказать мне, что тебе страшно. Что ты хочешь быть живой. Я бы поняла. Я бы помогла. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — И я никогда не прощу себе, что не сказала тебе. Гермиона подошла к ней, взяла её лицо в свои руки и сказала: — Я не прощаю тебя. Не сегодня. Но я даю тебе шанс. Ты должна заслужить его. Она поцеловала её. Поцелуй был мягким, нежным, почти дрожащим — и он был совсем другим, чем у Китти. Он был настоящим. Дни шли. Нарцисса работала в театре, и она избегала Китти. Китти, в свою очередь, не искала её. Она смотрела на неё с холодом, как на чужую вещь, которую уже разбила. А Беллатриса появлялась иногда — она привозила шёлк для костюмов и оставляла для Нарциссы записки. В них было всего несколько слов, но каждый раз они были нужны: «Ты сильная», «Она любит тебя», «Не сдавайся». Однажды Беллатриса пришла с женщиной. Она была невысокой, с тёмными волосами и тёплыми карими глазами. Лили. Она улыбнулась Нарциссе, и в этой улыбке было столько тепла, что Нарцисса поняла — Беллатриса действительно счастлива. — Сестра, — сказала Беллатриса, представляя их. — Это Лили. Та самая. Нарцисса смотрела на них, и внутри неё что-то сжалось — от боли и радости одновременно. — Вы счастливы? — спросила она. Беллатриса и Лили переглянулись и улыбнулись. — Да, — ответила Беллатриса. — Мы счастливы. Через две недели Гермиона пришла к ней в каморку вечером. На ней было простое платье, без грима, без театрального блеска. Она была просто Гермионой. — Я хочу тебя, — сказала она, и в голосе её была такая искренность, что у Нарциссы перехватило дыхание. — Я хочу тебя всю. Со всеми твоими ошибками и болью. Она подошла к Нарциссе и начала медленно, почти благоговейно расстёгивать пуговицы на её платье. Каждый жест был вопросом: «Ты позволяешь? Ты хочешь?» Нарцисса кивнула, и Гермиона поцеловала её — не как Китти, не как кто-то другой. Она поцеловала её так, будто хотела выучить наизусть каждую линию её губ. — Я люблю тебя, — прошептала Гермиона, касаясь её шеи губами. — И я прощаю тебя. Нарцисса закрыла глаза и позволила себе упасть в эту нежность. Это был секс, но он был похож на молитву — медленный, святой, полный обещаний. Гермиона не брала — она принимала. Она прикасалась к её коже так, будто Нарцисса была хрупкой вещью, которую можно разбить одним неверным движением. Гермиона целовала её грудь — медленно, почти благоговейно, касаясь языком каждого соска, и Нарцисса дрожала под её пальцами. Она раздвинула её бёдра и вошла в неё — медленно, нежно, шепча её имя. Нарцисса чувствовала каждое движение — как пальцы Гермионы скользили внутри неё, как её большой палец играл с её бусинкой, как она двигалась в такт её стонам. Это было так интимно, так правильно, что Нарцисса не могла сдержать слёз — слёз облегчения и любви. — Смотри на меня, — прошептала Гермиона, и Нарцисса открыла глаза и посмотрела в её карие глаза. — Ты будешь только моей. Нарцисса кончила — громко, дрожа, вцепившись в плечи Гермионы, и Гермиона держала её, пока её тело судорожно сотрясалось. Она не отпускала её. — Я люблю тебя, — прошептала Гермиона. — И я прощаю тебя. Они лежали в темноте, обнявшись, и Нарцисса чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с сердцем Гермионы. — Я люблю тебя, — прошептала Нарцисса. — Я не знаю, как тебя вернуть, но я люблю тебя. Гермиона провела пальцами по её спине, успокаивая. — Ты уже вернула, — сказала она. — Ты вернула меня, когда переступила мой порог. Они лежали так долго, и их тела сплелись в одну форму. И когда Нарцисса, наконец, уснула, она впервые за долгие месяцы не видела во сне ракушек. Она видела только руки Гермионы, которые держали её — и не отпускали. *** Первое утро. Утром Нарцисса вышла на улицу. Лондон был серым и холодным, но в груди у неё горел свет. Она встретила Беллатрису у входа в театр. Та курила и смотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Ну что, сестра? — спросила она. — Я вернула её, — ответила Нарцисса. Беллатриса кивнула и бросила окурок на тротуар. — Тогда живи, — сказала она. — И не совершай больше глупостей. Она ушла, оставив Нарциссу наедине с её новой жизнью. Нарцисса смотрела на улицы Лондона, на экипажи, на людей, которые спешили по своим делам, — и чувствовала, что она теперь одна из них. Живая. Дышащая. Свободная. Она пошла обратно в театр. В комнату Гермионы. Дни шли. Они не говорили о том, что случилось. Они просто были рядом — пили чай, работали над костюмами, касались друг друга случайно и намеренно. И каждую ночь, когда коридоры театра пустели, Гермиона приходила в её каморку, или Нарцисса пробиралась в её комнату. Они лежали в темноте, их тела сплетались, их дыхание сливалось, и Нарцисса впервые за долгие годы чувствовала, что она не одна. Второе утро. Спустя несколько недель. Гермиона сидела за столом в своей комнате, заваленной эскизами и кусками бархата. Её рыжие волосы были распущены, пальцы испачканы углём, а перед ней лежал лист бумаги, на котором уже почти законченный портрет женщины с голубыми глазами. Она не рисовала её уставшей или сломленной. Она рисовала её сильной. Гордой. Свободной. Той, которой Нарцисса стала. Гермиона провела пальцем по линии скул на портрете, и на губах её появилась тёплая улыбка. Она взяла чистый лист и начала новый рисунок. На нём не было порта. Не было ракушек. Был только силуэт двух женщин, стоящих на пороге театра, с руками, переплетёнными в обещание. За окном начинался новый день. Лондон просыпался. А где-то в театре раздались шаги — лёгкие, быстрые, родные. Гермиона улыбнулась. Она знала, кто идёт. КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ.