Волки не водятся в Блэквуде

У оленя выжрана половина брюха. Он лежит посреди футбольного поля, точно на пятидесятиярдовой линии, задрав морду к пустым трибунам. Один рог вошёл в газон и не даёт ей упасть. Второй торчит вверх — практически чёрный на фоне белого утреннего неба. Шея свёрнута. Передние ноги выброшены вперёд, будто олень пытался подняться и не успел. Над тушей уже роятся мухи. По обе стороны поля хлопают на ветру красно-чёрные флаги. На каждом — белая голова оленя с раскинутыми рогами и подписью: БЛЭКВУДСКИЕ ОЛЕНИ. На настоящего оленя эмблема не похожа от слова совсем. У нарисованного — крепкая шея, оба рога на месте, злой прищур и все внутренности на положенных местах. Наверное. Это первое, что попадается на глаза Ремусу в новой школе. Но сначала был запах. Ремус почувствовал его ещё за несколько кварталов до школы. Колёса скейтборда мягко гудели по асфальту, и с каждым толчком ноги запах становился только сильнее. Сладко-солоноватый. Густой. С тёплой медной нотой под гнилью. Ремус сглатывает скопившуюся слюну. А второе, что он увидел — галдящая толпа. Человек сто. Вспышка. — Уже твитнула! — с верхних трибун восторженно кричит блондинка с мелкими кудряшками, похожими на лапшу, машет кому-то рукой. Кто-то пытается протиснуться ближе. Кто-то снимает поле на телефон, вытянув руку над головой. Двое парней в красных футбольных куртках спорят с учителем, доказывая, что им необходимо пройти на поле по причинам, наверняка связанным с их непостижимой любовью к школьному командному спорту. — Это могла сделать команда Сейлема, — говорит один из футболистов. — Перед первой игрой. — Убить оленя, перекинуть через забор и протащить до середины поля? — Они больные ублюдки. — А вы в прошлом году стащили их козла. — Мы же его не выпотрошили! На поле выходит мужчина в серой рабочей куртке. Вероятно, школьный смотритель: на поясе связка ключей, в руках рулон сигнальной ленты. Он останавливается у кромки газона и морщится. — Не лезьте на трибуны! — кричит учительница. — И уберите телефоны! Шериф будет здесь с минуты на минуту! Никто не отходит. Толпа только перестраивается, обтекая её по дуге. Что было бы более подозрительно? Если новенький ученик пойдёт поглазеть на разодранный труп, или промчится мимо? Стук колёс замедляется. Ремус прекращает отталкиваться ногой, по инерции заворачивает в сторону ворот стадиона. Не потому, что это входило в его планы на день. Просто так вышло, что его новый маршрут проходит вдоль футбольного поля, а не заметить тушу оленя и сотню орущих людей — достаточно сложно. Просто так принято у людей — остановиться и посмотреть, что вызвало интерес у других. Ну, или если там кровавое месиво. И Ремус здесь уж точно не потому, что сам не уверен, его это рук дело или нет. — Его сюда притащили! — кричит кто-то в толпе. Олень весит не меньше двухсот фунтов. Ремус понятия не имеет, откуда знает, сколько весит олень. Но правое плечо тянет, а челюсть гудит. — Спасибо, Шерлок, — отвечает девчонка с розовым телефоном. — Он вряд ли пришёл сюда и умер ровно по центру нашей эмблемы из эстетических соображений. Нужно было катиться мимо. И не смотреть. В первый учебный день Ремус рассчитывал проехать футбольное поле, не сбавляя скорости, проскочить ворота и проскользнуть в главный вход — за спортзалом, потом налево вдоль корпуса. Найти офис. Забрать расписание. Узнать номер шкафчика. Не опоздать на первый урок. Он всё рассчитал. На самом деле, у него было достаточно времени, чтобы составить план на ближайшие шестьсот сорок семь дней: 1. Не давать людям повода на второй вопрос; 2. Быть вежливым. Не огрызаться и не устраивать сцен; 3. Ни за кого не вступаться; 4. Не позволять вывести из себя; 5. Не переодеваться при других. Не ходить в бассейн. Не оставаться в раздевалке дольше необходимого; 6. За три дня до полнолуния исчезать постепенно. Сначала меньше разговаривать. Затем отказаться от встреч (если найдутся желающие с ним поболтать или встретиться). Потом «заболеть». Нельзя, чтобы кто-то заметил повторы. Поэтому причины должны чередоваться. Никаких подробностей: подробная ложь требует запоминания и вызывает дополнительные вопросы (см. пункт 1); 7. Ни к кому не привязываться. Не заводить друзей. Не пялиться на парней (сверх социальной нормы). Не давать себе ложных надежд; И, самое главное: 8. Никогда не возвращаться на место происшествия. Не проявлять интерес. Не оставлять следов. Проще говоря — не отсвечивать. И вот, он стоит здесь. — Это был волк. Посмотрите на следы от когтей, — с полной уверенностью заявляет крепкий (по правде говоря пухлый, но Ремус старается даже мысленно не оскорблять ничью внешность, чтобы не оскорбляли его) светловолосый пацан, лямки рюкзака у которого натянуты на оба плеча — Волки не водятся в Блэквуде. Ремус не видит, кто говорит. Резко опускает ногу на асфальт. Скейт тормозит. — В Орегоне водятся, — возражает рыжая девушка. — Просто не здесь. — Значит, теперь здесь. Он спрыгивает с доски и подхватывает её. Толпа впереди сгущается, перекрывая обзор, и ему приходится подойти к воротам ближе, чем хотелось бы. Опускает скейт возле ноги. — Неужели большой злой волк спустился к нам из Блэковского леса? — нарочито громко спрашивает та блондинистая лапша. — Эй, Блэк! Это не твой ручной зверь сбежал? Несколько человек оборачиваются. Ремус — тоже. Но не находит, к кому именно обращаются. Плевать. В просвете между плечами виднеется тёмный след. Он начинается у дальнего края поля, возле сетчатой ограды, тянется через траву и заканчивается под тушей. Возле самой линии газон содран длинными полосами. Никаких следов лап. Хорошо. В идеале нужно было бы подобраться ближе, убедиться, обнюхать. В идеале было бы, чтобы в первый учебный день посреди футбольного поля не лежал выпотрошенный олень. — Это пума, — экспертным тоном заключает патлатый парень в чёрном худи. — Пума не станет тащить добычу на школьный стадион, — ему возражает футболист в круглых очках. — А откуда тебе известны предпочтения пум? — У них есть достоинство, в отличие от тебя. Большая часть учеников заливается смехом. На самом деле — практически все. Ремус совсем не уверен, хорошо это или плохо. Но судя по распределению смеха, парень в чёрном — местный изгой. — Тогда койоты загрызли в лесу. — И что потом? Дружно перекинули через забор? Ремус перестаёт вслушиваться в этот бред, пытается сфокусироваться, рассмотреть ограду со стороны леса, найти хоть что-то действительно важное. Сетка там доходит почти до земли, но в углу, возле кустов, что-то есть. Провал или тень. Отсюда не разобрать. Нужно вернуться позже и осмотреть. А лучше — не проявлять интерес и забыть. — Очевидно, это был оборотень. Сначала пауза. Затем — смех. Ремусу не очень смешно. — Ксено, — выдыхает рыжая девушка. — Что? Полнолуние было в пятницу. Так. — И ты запомнил? — Тридцать первое августа. Я веду календарь. — Разумеется, ты ведёшь. — А ещё у оборотней большой палец находится выше, чем у волков. Если найдут следы…

Ремус пятится. Задевает край деки. Скейт падает и с треском катится к сетке, пока кто-то не тормозит его мысом кеда, прежде чем он врезается в ограждение. Несколько человек отрывают взгляды от туши и оборачиваются на источник шума. На Ремуса. Прекрасно. Первый день, первая пара минут, а он уже нарушил свой план. С таким же успехом можно было поднять над головой плакат: «Это я сожрал ваш школьный талисман». — Кажется, это твоё. Он даже не замечает, как чьи-то пальцы с облупившимся чёрным лаком протягивают ему скейтборд. Ремус выхватывает доску из рук. Не благодарит. Не поднимает глаза. Просто бросает её под ноги и отталкивается так сильно, что первые несколько футов доска виляет под ним. Не оглядываясь, едет к главному входу. Если тот что-то говорит вслед, гул толпы съедает слова раньше, чем Ремус успевает их разобрать. Школа летит мимо: сетчатая ограда, красно-чёрные флаги, кирпичная стена и бордюр. Не оборачиваться. Главный вход — за углом. Офис — сразу справа. Забрать расписание. Узнать номер шкафчика. Найти первый кабинет. Не привлекать к себе внимания. Стать тихим новеньким. Умным, но не настолько, чтобы запомниться. Странным, но в самом обычном смысле. Достаточно вежливым, чтобы никто не колупал. Всё просто, Ремус. Ты справишься. Справился бы даже дурак. Он тормозит у ворот. Ставит ногу на хвост доски. Скейт резко подскакивает в ладонь и одно из колёс ударяет его по костяшкам руки. Он сразу же тянет её в рот. Ничего. Он шагает к главному входу быстро, но не бежит. Бегущий новенький привлечёт внимание. Бегущий новенький, только что умчавшийся с места обнаружения выпотрошенного животного — внимание иного рода. До первого звонка остаётся девять минут. Над центральными дверями висит герб с тем же оленем. Здесь он заключён в красно-чёрный щит и по-прежнему располагает всеми анатомическими достоинствами художественного вымысла. Под ним металлические буквы сообщают: СТАРШАЯ ШКОЛА БЛЭКВУДА. К правой двери приклеен лист: «ВСЕ НОВОПРИБЫВШИЕ УЧЕНИКИ ДОЛЖНЫ ОТМЕТИТЬСЯ В ГЛАВНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ». И это похоже на крик. Ремус пялится на него дольше, чем потребовалось бы любому другому человеку, научившемуся читать. Он тянет дверь на себя — заперто. Толкает. Удивительно! Дверь открывается. Школа с порога умудрилась определить его интеллектуальный потенциал. Внутри пахнет хлоркой, бумагой, едой и приторными духами девушки, прошедшей по коридору с минуту назад. Но прежде всего здесь пахнет телом. Множеством тел. Потом. Мочой. Чем пахнет сам Ремус — он старается не замечать. Но, кажется, псиной и землёй. Под всем этим шлейфом всё ещё чувствуется оленина. Или это во рту. Ремус проводит языком по внутренней стороне зубов. Не стоило. Красные стрелки на стенах указывают путь к спортивному залу, библиотеке, актовому и канцелярии. Последняя находится сразу за углом, но Ремус успевает изучить план эвакуации дважды. Исключительно из практических соображений. Любой человек, которого ничего не тревожит, первым делом выясняет, сколько выходов в здании и какие двери ведут наружу. Наверняка. На матовом стекле ближайшей двери написано: Канцелярия. За дверью расположена небольшая приёмная со стойкой, пластиковыми стульями и стеклянной перегородкой. Там разрывается сразу несколько телефонов. Ремус толкает дверь. Девушка за стойкой держит один у уха, второй зажимает плечом, а свободной рукой перекладывает бумаги из одной стопки в другую. На её блузке прикреплён бейдж с именем, но прочитать её Ремус не успевает, потому что мелькает она слишком быстро. — Нет, мэм, занятия не отменены, — говорит она в первую трубку. — Нет, дети не находятся в опасности. Шериф уже приехал. — во вторую. Пауза. — Мы пока не знаем, пума ли это. Вторая пауза оказывается длиннее. — Нет, мэм. Я не могу подтвердить, что это не секта или не маньяк. Она закрывает глаза, досчитывая до числа, которое, вероятно, магическим образом позволяет ей сохранять работу каждый день, и вешает трубку. Ремус невольно улыбается и делает к стойке шаг. — Простите. Девушка открывает глаза. — Если вы здесь из-за оленя, умоляю, возвращайтесь в свой класс. — Я здесь из-за себя. Звучит хуже, чем он рассчитывал. Она выжидающе смотрит на него. Ремус поджимает губы и ставит скейт рядом со стойкой. — Ремус Люпин. Новый ученик. Здравствуйте. — Люпин, — повторяет она и сразу поворачивается к стопке папок. — Одиннадцатый класс? — Да. Девушка вытаскивает тонкую картонную папку, подписанную его фамилией. Ниже — дата рождения и адрес их нового дома. — Документы от вашей предыдущей школы пришли в пятницу, медицинская карта тоже. Здесь расписание, план здания, правила, данные для входа в школьную систему и разрешение на выезды. Последнее должен подписать ваш родитель или опекун. Вернёте мне до конца недели. — Хорошо. — Ученический билет получите в библиотеке после обеда. Пока носите вот это. — Секретарь протягивает ему красную наклейку с надписью посетитель и кладёт поверх расписания ещё один лист. Опрос для новых учеников. — Заполните анкету. Можете присесть там. — Она указывает на ряд стульев сбоку. Ремус забирает папку и садится на крайний стул, откуда видны дверь, коридор и половина приёмной. Скейт он зажимает между коленями. В верхней части анкеты уже вписаны имя и класс. Ниже идут вопросы с квадратами для галочек и пустыми строчками. Как вы предпочитаете, чтобы к вам обращались? Он вписывает: Ремус. В прежней школе некоторые предпочитали «Люпин», «псих» и ещё одно слово на букву «п», которое администрация упорно классифицировала как межличностный конфликт. Блэквуду необязательно знать весь перечень его имён. Какие предметы интересуют вас больше всего? Он отмечает литературу и историю. Несколько секунд смотрит на биологию, но пропускает её. В каких школьных клубах, командах или организациях вы состояли раньше? Ни в каких. Разумеется. Он ставит галочку. Какие внеклассные занятия вас интересуют? На выбор: Театр. Школьная газета. Ученический совет. Спорт. Волонтёрство. Фотография. Музыка. Вот вам и право голоса. Ремус оставляет все клетки пустыми. Ниже приписано: Если вы не нашли подходящего варианта, укажите свой. Он пишет: Никакие. Зачёркивает. Теперь на бумаге остаётся жирное чёрное пятно, которое выглядит гораздо более показательно, чем вся остальная анкета. Есть ли у вас особые таланты или увлечения? Враньё — не слишком хорошо подходит для школьной анкеты. Охотиться на животных раз в месяц — тоже. Ремус пишет: гитара. Как долго вы этим занимаетесь? Семь лет. Это много. Семь лет звучит так, будто он умеет что-то достаточно хорошо, чтобы это не оставили без внимания. Ремус пишет: полгода. Слишком очевидная ложь. Зачёркивает. И снова пишет: меньше двух лет. Желаете ли вы участвовать в школьных мероприятиях? Нет. Эту галочку Ремус ставит особенно аккуратно. Внизу требуется подпись. Он расписывается и возвращает бланк секретарю. Она быстро пробегается взглядом по ответам и тихо хмыкает. — Гитара? — Кажется, я так написал. — Я вижу. Почему-то она улыбается. И Ремусу это совсем не нравится. — В таком случае, система школьных опросов работает как положено. Она поднимает глаза, но молчит. Подкалывать секретаря в первый день, вероятно, не входит в список рекомендованных способов остаться незаметным. Ремус отводит взгляд. Девушка прикрепляет анкету к папке скрепкой. Ремус читает бейдж. Её зовут Хелена. — Ваш шкафчик — двести семнадцать. Второй этаж, восточное крыло. Комбинация здесь. — Она указывает на маленькую карточку: 27–14–9. — Вправо, влево, снова вправо. Не потеряйте. — Надеюсь, это будет моей главной проблемой на сегодняшний день. На этот раз Хелена улыбается, не скрывая. — Первый урок — английская литература, кабинет двести четыре. Мисс Харпер. Ты успеешь, если пойдёшь прямо сейчас. В коридоре уже звенит первый звонок. — Теоретически, — добавляет она. Ремус хватает папку, расписание и скейт. — Скейтборды в здании запрещены, — говорит она вслед. — Лучше убери его в шкафчик. — Я похож на человека, который будет кататься по коридорам? — Именно это мне говорят все, кто потом сбивает кого-нибудь с ног. Он оглядывается. — Обычно это намеренно? — Отсутствие намерения не отменяет бумажную волокиту для меня. Ремус кивает. Справедливо. К тому времени, когда он выходит из канцелярии, коридор почти пуст. Последние ученики торопятся к кабинетам. Хлопают дверцы шкафчиков. Скрипят подошвы. Кто-то кричит с конца здания, что оставил учебники в машине. Запах крови слабее. Ремус всё равно его чувствует. Он разворачивает план школы. Восточное крыло находится справа, что становится очевидно только после того, как Ремус проходит половину коридора влево и упирается в табличку ЗАПАДНОЕ КРЫЛО. Гениально. Он возвращается назад. Лестница забита учениками, но через пару секунд поток иссякает. На втором этаже тише. Вдоль стен тянутся узкие шкафчики с серыми дверцами. К некоторым приклеены стикеры и фотографии, другие исписаны маркером. На одном висит объявление: Пропала серьга! Серебряная, в виде кольца с подвеской-звездой. ИМЕЕТ ЭМОЦИОНАЛЬНУЮ ЦЕННОСТЬ! Просьба вернуть С. Б. Ремус фыркает. Это насколько нужно быть уверенной в собственной значимости, чтобы подписаться двумя буквами и считать, что кому-то захочется разгадывать, кто ты? Будто ни у кого нет дел поважнее. Будто здесь только одна С. Б. Сара Браун. Саманта Бейкер. Стефани Брукс. Сидни Беннетт. Саммер Бишоп. Саманта… Саманта уже была? В любом случае, здесь наверняка наберётся целая футбольная команда С. Б. — с запасными и группой поддержки. На эту С. Б. даже хочется посмотреть. Просто чтобы понять, что в ней этакого. Должно же подобное самомнение на чём-то основываться. Ремус продолжает искать шкафчик двести семнадцать. На дверцах учеников закреплены белые бумажные полоски с фамилиями. Ремус находит свой. Слева: Эванс, Лили. Справа: Розье, Эван. Между ними: Люпин, Ремус. По крайней мере, у них нормальные имена. Может быть, их владельцы тоже нормальные. Ремус сует папку под мышку, ставит скейт к стене и набирает комбинацию. Вправо до двадцати семи. Влево до четырнадцати. Вправо до девяти. Дёргает ручку. И ничего. Он пробует снова. Опять. За дверью ближайшего кабинета учитель просит всех занять места. Где-то внизу захлопывается дверь. По школьной системе оповещения просят учеников не приближаться к футбольному полю и не распространять слухи и фотографии. Телефон в правом шкафчике немедленно издаёт звук входящего сообщения. Оперативно. Ремус снова поворачивает диск. Аккуратно. Вправо. Влево, обязательно проходя первое число. Вправо. Бинго! Дверцу он распахивает с нешуточным торжеством. На внутренней стороне дверцы кто-то выцарапал: К ЧЁРТУ ОЛЕНЕЙ! Это могло бы быть смешно. В шкафчик помещаются куртка, папка и пара учебников, которые не пригодятся ему до обеда. Со скейтом приходится сложнее. Ремус ставит его вертикально — не влезает. Нос доски упирается в полку. Он переворачивает скейт колёсами внутрь. Потом наружу. Наклоняет вправо, влево, снова переворачивает — с тем же успехом, с каким обычно пытаются протащить диван через слишком узкий проход. Наконец запихивает по диагонали. Доска всё-таки входит. Впритык. Он прижимает дверцу плечом и поворачивает замок. На этот раз выходит с первого раза. Достаёт расписание: 1 урок — английская литература, Клэр Харпер, кабинет 204. До нужной двери остаётся шагов шесть, когда раздаётся второй звонок на урок. Из кабинета доносится: — …как мне жаль, что ты Ромео! Отринь отца да имя измени… Голос высокий, но не настолько, чтобы его можно было принять за девчачий. Кто-то старательно изображает Джульетту и, судя по взрыву гогота, пользуется успехом. Прекрасно. Первый урок в новой школе, и он уже ошибся кабинетом. Вместо литературы попал в передвижной психиатрический диспансер. Ремус сверяется с расписанием. Кабинет 204. Психиатрический диспансер, следовательно, входит в план урока. Ремус толкает дверь. Почти все парты заняты. Люди сидят боком, разворачиваются на стульях, стоят у окон. Сумки свалены в проходах. Учителя пока нет. Представление разворачивается прямо посреди класса — какой-то придурок залез на парту. Первым Ремус видит чёрные мартинсы на исцарапанной столешнице. Потом — тонкие ноги, обтянутые продраными на коленях джинсами, варёную футболку с логотипом NIRVANA, голые предплечья в браслетах и фенечках. Облупившийся лак на ногтях. Чёрные волосы падают на плечи и лезут в лицо, но их обладатель даже не пытается их убрать. Видимо, они тоже часть представления. — А если нет, меня женою сделай, — объявляет он, прижимая ладонь к груди, — чтоб Капулетти больше мне не быть. — Сначала пригласи его на ужин! — советует уже знакомый футболист с заднего ряда. Вслед за его репликой прокатывается очередная волна хохота. Этот парень довольно здоровый и загорелый, а его волосы растрёпаны так, будто в них знатно похозяйничал опоссум, но он, должно быть, считает такую причёску очень крутой. А круглые очки на его переносице, видимо, кто-то вырезал и ради шутки приклеил к лицу. Либо он изображает Кларка Кента, перед премьерой «Человека из стали» в кино. Ремус будет звать его Нёрдик-Чед. — Поттер, все твои романтические ухаживания оплачиваются карманными, любезно выделенными maman. Не вмешивайся в великую историю о любви. Тот, который на парте, выдерживает драматическую паузу ровно столько, сколько необходимо, чтобы смех начал стихать, и меняется. Не переходит на другой край, не изображает бороду и не понижает голос до утробного. Просто расправляет плечи, опускает руку и отводит подбородок вбок. — Прислушиваться дальше иль ответить? Теперь он Ромео. Плохо в этом именно то, что это понятно сразу. — Ответь уже! — кричит парень, который на поле сказал про волков. — Пит, не торопи его, — отзывается Рыжая-Мэри-Поппинс у окна. — Он мужчина. Ему нужно время, чтобы понять. — Я окружён цинизмом, — с нотой драмы сообщает Ромео. — Ты стоишь на парте, — поправляет её соседка — блондинка с рваной стрижкой. Будет Мисс-Постпанк. — Одно другому не противоречит. Ремус протискивается к свободному месту у стены. Оно не последнее и не самое дальнее, но оттуда видно дверь. Сойдёт. Он пристраивает рюкзак под стул и садится как можно тише. Никто не обращает никакого внимания. Все смотрят на артиста. И это, вероятно, нормальное положение дел в коллективе. Тот снова превращается в Джульетту. На этот раз без кривляния. Плечи становятся уже, взгляд уходит поверх голов — туда, где, по всей видимости, находится сад и единственный во всём Блэквуде человек, ещё не покорённый его обаянием. — Лишь это имя мне желает зла. Ты б был собой, не будучи Монтекки. Ремус достаёт тетрадь, но не открывает её. Просто кладёт на стол и кидает ещё один взгляд на Джульетту. Она — в данном случае он — красив. Не необычный, не интересный, не «если подумать». Именно красивый — в самом общеупотребительном из возможных смыслов. Ремусу приходится признать это сразу, чтобы больше к данному вопросу не возвращаться. Нет, Ремус не нарушает правило и не разглядывает его дольше положенного. Но у него есть глаза, чтобы заметить гладкую кожу, чёткие линии лица, прямой нос, слишком выразительные глаза. Губы не слишком полные, не слишком тонкие, с галочкой над верхней. В общем, именно такие, как надо, чтобы считаться красивыми. Даже волосы лежат так, будто зеркала в доме нет, но это контролируемый хаос. И он, несомненно, об этом знает. Не просто о лице. Обо всём. О том, как выглядят его ноги в рваных джинсах, особенно когда они на уровне глаз. Как свет из окна падает на лицо. Как нужно повернуться, чтобы видеть сразу весь класс. Когда дать им смеяться. Как заставить всех замолчать. Его-Парточное-Высочество. Дурацкое, но подходящее имя. Достаточно точное и не предполагающее после себя дальнейшего знакомства. — Что есть Монтекки? — продолжает Его-Высочество. — Разве так зовут лицо и плечи, ноги, грудь и руки? — А задницу? — интересуется, видимо, Пит. Все смеются. Опять. А тот даже не сбивается. — Шекспир доверил зрителю самостоятельно домыслить самое важное, мой дорогой друг. Кто-то хлопает. Парточное-Высочество принимает аплодисменты коротким наклоном головы, и тут же возвращается к тексту: — Неужто больше нет других имён? И класс снова затихает. Вот это уже сложнее списать на красивую физиономию и удачное положение. У него действительно хорошо получается. Он не просто помнит текст — перед ним нет ни книги, ни листка, ни даже открытого учебника на соседней парте. Он чувствует класс. Подхватывает каждую реплику, переворачивает её в свою пользу и возвращается точно в то место, откуда его выдернули. Не пытается перекричать. Не требует тишины. Просто меняет голос — и люди замолкают сами, потому что иначе пропустят продолжение. Ремус знает, как это делается. Теоретически. Пауза. Ритм. Контроль внимания. Знать устройство фокуса не означает суметь его повторить. — Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. На слове «роза» он смотрит прямо на блондинку у окна. Мисс-Постпанк. Та закатывает глаза, но уголок её рта дёргается. Конечно. У него есть подружка. Очень миловидная, к слову сказать. Его-Парточное-Высочество переводит взгляд дальше. На секунду, точно не дольше, он останавливается на Ремусе. Ремус опускает глаза и с самым незаинтересованным видом открывает тетрадь. Ничего особенного. Артист проверяет публику. Новая физиономия в классе закономерно привлекает внимание на себя. Для этого не требуется ни интереса, ни мысли, ни сложной нервной деятельности. Такие как он не смотрят на таких как Ремус. — Ромео под любым названьем был бы тем верхом совершенств, какой он есть. — Скромно! — одобряет Чед-Поттер. — Не я писал слова. — Ты выбрал отрывок. — Я отвечаю только за безупречное исполнение. Ремус проводит пальцем по краю страницы. Бумага царапает кожу. Раздражающий. Вот наиболее точное определение. Красота здесь вообще ни при чём. Красивых людей много. Наверное. Теоретически. Просто не все они используют смазливое табло как громкоговоритель. В коридоре приближаются шаги. Стук каблуков. Короткая пауза у соседней двери. Снова шаги. Мисс Харпер решила его спасти. Ремус слышит её раньше других. Он мог бы предупредить, если бы хотел. Будет ли он это делать? Вопрос риторический. Выскочка на парте тем временем запрокидывает голову, протягивая руки к отсутствующему Ромео: — Зовись иначе как-нибудь, Ромео, и всю меня бери тогда взамен! Дверь открывается. — Чрезвычайно щедро, мистер Блэк. О, да. Звук в классе кто-то поставил на паузу. В кабинет входит женщина лет тридцати с кружкой кофе, кипой книг и холщовой сумкой на плече. Она, должно быть, решила, что вовсе не обязательно начинать первый урок в учебном году по звонку. Останавливается в дверях и несколько секунд оценивает вид идиота на парте поверх оправы очков. Он медленно опускает руки. — Мисс Харпер, — произносит он уже собственным голосом. — Вы пропустили начало сцены. — Слезайте. — До конца акта? По классу прокатывается неуверенный смешок. Мисс Харпер ставит кофе и книги на свой стол. — Я собиралась назначить вам отработку. Но вы только что нашли более полезное применение своим неудержимым талантам. — Вы жестокая женщина, мисс Харпер. Но справедливая. Я в это верю всем сердцем. Мистер Блэк прижимает ладонь к груди. Очевидно, это универсальное движение для всех сильных чувств. — Я как раз обдумывала кандидата на главную роль в осеннюю постановку. Поздравляю, только что вы прошли прослушивание. — Спасибо, конечно, но можно поинтересоваться, куда? — В Шоу Рокки Хоррора. Класс взрывается голосами. Блэк застывает и открывает рот. Всего на одну крошечную секунду. А потом проводит ладонью по волосам, и его лицо принимает выражение человека, которому главные роли выдают на регулярной основе. — Это наказание или предложение? — И то, и другое. А теперь с парты, Сириус. Сириус. Сириус Блэк. И он спрыгивает. Неуклюжего приземления не случается. Разумеется. Блэк касается пола обеими ногами, выпрямляется и отвешивает классу поклон, принимая новую волну аплодисментов как закономерное завершение представления. На левом ухе качается серебряная серьга в форме звезды. На правом — нет. С. Б. Что ж. С полом Ремус ошибся. Бывает. С уверенностью в собственной значимости — пока нет. Мисс Харпер пишет на доске своё имя. Сириус садится за парту, и вокруг него сразу смыкаются люди: Поттер толкает его в плечо, Мисс-Постпанк тянется через ряд и что-то шепчет на ухо, хохоча, кто-то сзади тянется потрогать оставшуюся серьгу. Он отвечает каждому одновременно. Ремус открывает тетрадь на чистой странице и исправляет первоначальную классификацию. Не Его-Парточное-Высочество. И даже не раздражающий. Просто клоун.

***

К обеду имя Ремуса успели исковеркать десятью разными способами. Люпин превратился в Лапина, Лупина, Льюпина. Ремус — в Реймонда. Зато некоторые одноклассники начали приобретать настоящие имена. Рыжая-Мэри-Поппинс стала Эванс. Лили. Мало того, что она его соседка по шкафчику, оказывается, ещё летом Ремус сталкивался в магазине с её семьёй. Мисс-Постпанк оказалась Марлен. Их подруга никакая не Стейси, а просто Мэри. Чед в очках — это Джеймс Поттер — капитан Блэквудских оленей, его друг — Питер Петтигрю, а Парточное-Высочество, как всем известно, — Сириус Блэк. За четыре урока Ремус успел выяснить, что город Блэквуд созвучен с этой фамилией не по странной случайности, а школьные здания, кубки в стеклянных шкафах и половина мемориальных табличек принадлежат одному разросшемуся семейному древу. Не то чтобы Ремус намеренно спрашивал. Не то чтобы вообще с кем-то умышленно говорил. Напротив, чтобы неузнать этот факт — нужно приложить усилия. В столовой жарко, громко и пахнет едой. Разогретый сыр. Масло из фритюрницы. Кетчуп. Хлорка. Кислое молоко на чьей-то футболке. Яблочный шампунь. Пот после физкультуры. Сладкий женский дезодорант. Мужской дезодорант, предназначенный, судя по концентрации, для массовой дезинсекции. Под всем этим — мясо. Желудок сводит так резко, что Ремус на секунду останавливается посреди очереди. Девушка позади врезается подносом ему в спину. — Извини. Он двигается дальше, не оборачиваясь. Прижимает язык к нёбу и смотрит на ламинированный листок, который мама заставила его положить в карман утром. Белок. Железо. Углеводы. Молочное. Фрукты. Что-нибудь на потом. Список составлен так, будто она отправляла его не на учебный день, а на небольшую полярную экспедицию. Ремус берёт поднос. И сразу второй. Женщина за стойкой замечает это, переводит взгляд на него и снова на подносы. — Второе горячее оплачивается отдельно. — Я знаю, спасибо. На его школьном счёте есть деньги. Не так много, чтобы не считать, и достаточно, чтобы Хоуп настояла: после полнолуния он не считает. Ремус всё равно будет. Мясная котлета неопределённого происхождения. Картофельное пюре. Стручковая фасоль. Второй сэндвич. Два молока. Банан. Упакованное овсяное печенье, которое можно сунуть в рюкзак. Ещё одна котлета, потому что желудок настойчиво намекает, что ему пора бы найти подработку. Медицинская пометка в его документах сообщает школе об анемии, приступах слабости и повышенной потребности в калориях во время обострений. Судя по лицу кассирши, она либо успела её прочитать, либо решила, что задавать вопросы бледному новенькому с двумя подносами — занятие без перспектив. Она называет сумму. Ремус прикладывает карточку. Счётчик коротко пищит. На этом образовательная система Соединённых Штатов официально признаёт его право съесть две котлеты и переходит к другому ученику. — Следующий. Ремус разворачивается к залу. Свободные места есть. Некоторые даже рядом с людьми. Ремус не совершает этой ошибки. Он выбирает стол у стены, достаточно далеко от мусорных баков и кухни, чтобы не задохнуться, и достаточно близко к боковому выходу, чтобы беспрепятственно выйти. Если что. Лайалл всё время повторял, что из конфликта всегда нужно уходить. Ремусу следовало слушать его чаще. Возможно, тогда у Ремуса всё ещё был бы отец. Он ставит подносы, садится спиной к стене и первым делом проглатывает половину котлеты. Только после этого окружающие голоса снова складываются в слова. — Я всё равно не понимаю, зачем разбивать одну книгу на два фильма. Мэри сидит через три стола от него, откинув за плечо длинные, гладкие волосы. Голубой лак ярко выделяется на её тёмной коже. Сбоку от подноса лежит розовый телефон, по экрану которого она то и дело стучит ногтями. А на запястье звенит столько браслетов, что руку можно использовать как предупреждение о приближении. — Чтобы ты дважды купила билет, — отвечает Лили. — Нет, я о художественном решении. Марлен отрывает трубочку от упаковки шоколадного молока. — Художественное решение состоит в том, что все дождались совершеннолетия Джейкоба. — Тебе он тоже нравится. — Я признаю мышцы, когда вижу мышцы. Это не значит, что я обязана ещё два часа смотреть, как он ходит без футболки и ноет. — Значит, идёшь с нами. — Я этого не говорила. — Мы пойдём в день премьеры, — решает Мэри за всех. — На последний сеанс. И оденемся. Лили медленно опускает вилку. — Во что? Дальнейшее тонет в визге отодвигаемого стула, но слышится слово «вампиры». Ремус разламывает сэндвич и оглядывает столовую внимательнее. Это глупо. Более того, это оскорбительно глупо. Вампиры из фильма сверкают на солнце, ходят в школу десятилетиями и тратят бессмертие на повторное изучение тригонометрии. Если подобные существа действительно существуют, естественный отбор должен был закончить с ними задолго до изобретения кинематографа. Но оборотней тоже не существует. Ремус отправляет в рот половину сэндвича. И всё-таки проверяет. Не внешность. Она врёт без всякого сверхъестественного вмешательства. Он прислушивается к сердцебиению, когда кто-то проходит достаточно близко. Втягивает воздух коротко, через нос, стараясь отделить человеческую кожу от порошка, духов, еды и пластика подносов. Ищет под ними что-нибудь неправильное. Не человеческое. Другого волка он узнал бы. Наверное. Знакомых людей Ремус различает безошибочно. Маму чувствует из любой точки дома, а при удачном ветре — ещё с подъездной дороги. Лайалла мог найти через пару закрытых дверей. Когда-то. Но это родители. Их запахи он помнит столько же, сколько собственный. Другого оборотня он знал только одного — Малкольма Бриггса. От Малкольма всегда тянуло мокрой шерстью, застывшим жиром, кислым дыханием и камфорной растиркой, которой после полнолуния тот мазал суставы. Запах въелся в его свитера, волосы и кожу так глубоко, что Ремус не знает, что из этого признак ликантропии, а что старика. Возможно, Ремус узнавал не волка. Возможно, он узнавал Малкольма. И всё же незнакомого оборотня должно хоть что-нибудь выдавать. Ощущение запаха псины под человеческим потом и стиральным порошком. Слишком горячая кожа. Шрамы. Что-нибудь, чего у человека быть не должно. Упырь, вероятно, не должен пахнуть ничем. Или должен пахнуть трупом. Ремус осторожно принюхивается к проходящей мимо девчонке в футбольной куртке и получает удар такой концентрации Teen Spirit, что глаза начинают слезиться. Возможно, упыри просто лучше маскируются. Он морщится, мотает головой, запивает молоком и замечает, как меняется шум у дверей. Никто не замолкает. Для этого пришлось бы объявить пожар или бесплатную раздачу наркотиков. Но несколько голосов становятся тише, кто-то подбирает ноги, освобождая проход, а за ближайшим столом девушка поспешно снимает рюкзак со свободного стула. В столовую входят местные Каллены. Определение возникает само собой. Впереди идёт высокая темноволосая девушка в винтажном чёрном платье, которое явно стоит больше, чем весь гардероб Ремуса вместе со скейтом. На пальцах тяжёлые кольца, на острых ногтях чёрный лак. Рядом — блондинка с идеальными волосами и таким непроницаемым лицом, будто весь остальной балаган находится в отдельном от неё измерении. Третья девушка похожа на неё настолько, что Ремус сначала принимает сходство за оптический эффект. Те же тонкие черты и та же безукоризненно прямая спина, но их различают причёска, одежда и взгляд. Даже улыбнулась девчонке, отодвинувшей с прохода стул. Следом идут светловолосый парень, одетый для заседания совета директоров, и ещё один — достаточно грозный и в охотничьих сапогах. Последний — уменьшенная копия литературного клоуна. Видимо, младший брат. Только всё, что у Сириуса находится в непрерывном движении, у этого аккуратно застёгнуто, приглажено и удерживается на подобающих местах. Даже взгляд. Если вся эта компания считается родственниками, то, по скромному мнению Ремуса, это всё слишком похоже на плохо скрытый инцест. Вампирских признаков Ремус не обнаруживает. У всех есть пульс, температура и запах. Из общего — только эффект. Каллены направляются к свободному столу ближе к окну. Точнее, стол освобождается к моменту, когда они подходят. Все, кроме младшего. Тот отделяется от процессии без единого слова и садится чуть дальше — к компании, собранной из таких же, но младше. Экспериментальной версии той же местной аристократии. Кудрявый блондин ест котлету пластиковыми вилкой и ножом, разрезая её на равные части. Напротив него парень с азиатскими чертами лица строчит в тетради, не обращая и малейшего внимания на собственный обед. Крауч-младший. Сын окружного прокурора. Самый высокий средний балл в школе. В первый раз Ремус услышал это на математике. Во второй — на химии. В третий — учитель назвал Барти единственным человеком в классе, которому запрещено сдавать работу раньше остальных, потому что это демотивирует коллектив. А он даже не в их классе! На первый взгляд Крауч выглядит именно так, как должен выглядеть человек, заставляющий преподавателей верить в высшую цель педагогики: гладко зачёсанные (хотя и мелированные) волосы, рубашка заправлена, закатанные до локтей рукава, раскрытый учебник даже во время ланча. На второй — рядом с учебником лежит картофель фри, рассортированный по длине. Ремус решает пока не делать выводов. Патлатый парень в худи — Северус Снейп — сидит с краю их стола, развернувшись вполоборота ко всем остальным. Этот из класса Ремуса. За четыре урока он ни разу не поднял руку, но трижды исправил учителей с места. Теперь читает потрёпанную книгу, и выглядит как человек, который попал в этот круг в результате административной ошибки. И никакого нечеловеческого запаха. Ни за одним столом. Наверное, в этот момент должно было снизойти облегчение, но вместо него что-то скребёт по костям. Если здесь есть другой волк и Ремус его не чувствует, значит, он не умеет искать. Если волка здесь нет — может, где-то ещё. Или… олень всё же его. — На шее были проколы. Голос пробивается сквозь общий гул. Ремус перестаёт жевать. За столом возле колонны сидит блондинка с локонами быстрого приготовления. Утром это она фотографировала с трибун. Сейчас вокруг неё уже собрались слушатели. — Два одинаковых прокола, — повторяет она. — Прямо под челюстью. — Ты даже близко не подходила. — У хорошего журналиста есть свои информаторы. Слово «проколы» разлетается по столовой быстрее запаха мясной подливки. — Я же говорила, вампир, — объявляет Мэри. — Ты говорила про фильм, — поправляет Лили. — Это было до появления доказательств. — Рита не считается доказательством. Джеймс Поттер подрывается с места так резко, что едва не опрокидывает стакан. — У тебя есть фотография? — Возможно. — Значит, нет, — фыркает Питер. — Она просто защищает источник, — вмешивается Сириус. — Или его отсутствие. Иногда это один человек. Он сидит боком на стуле, видимо, мебель и здесь используется им исключительно в самоизобретённом порядке. Несколько прядей падают ему на лицо, и он постоянно сдувает их, вместо того чтобы совершить сложнейшую операцию — убрать их рукой. Марлен выполняет это за него. Цепляет прядь пальцами, откидывает назад и что-то говорит ему на ухо. Понятно. В этом нет ничего удивительного. Люди обычно образуют пары с теми, кто нравится им. Вероятно, в Блэквуде это тоже разрешено. Вероятно, только для людей вроде Сириуса или Марлен. Кроме того, они подходят друг другу. Оба считают прикосновения удобоваримой заменой словам и наверняка доводят до исступления всех, кому не повезло оказаться рядом. Ремус откусывает от сэндвича. Слишком сухой. Ремуса совершенно не интересует, кто с кем встречается. Тем более Сириус Блэк. Даже сама постановка вопроса звучит нелепо. Вся их компания, вероятнее всего, не заметила его среди тысячи человек. Ремус знает о них ровно три вещи: Поттер — футболист. Эванс — рыжая. Блэк пытается строить романтические отношения с Мисс-Постпанк. Последнее даже не факт. Именно поэтому не следует проверять. Теперь Джеймс размахивает вилкой, доказывая, что два прокола полностью исключают пуму. Питер пытается спросить, почему вампир после аккуратных укусов разорвал остального оленя, но его никто не слушает. А зря. Мэри требует у Риты фотографию. Лили грозит отобрать у неё телефон, если та выложит снимки туши куда-то ещё. Сириус всё ещё беспричинно трогает людей. Для каждого из них олень — событие дня. Для Ремуса, вероятно, воспоминание. Дома провалов не было. Обычно он помнит, что делает в полнолуния. Кусками. Не всё. Здесь — он не помнит вообще ничего. Ремус заставляет себя проглотить еду. Непережеванный фарш падает в желудок тяжёлым горячим комком, но голод сразу же требует следующего куска. Рыжая голова оборачивается. Ремус сразу же опускает взгляд в тарелку, но поздно. Эванс замечает его. С секунду хмурится, вспоминая, а потом улыбается и поднимает руку. Машет кому-то. Ремус оглядывается. Позади него только автомат с водой, мусорный бак и плакат, запрещающий бросаться едой. Он снова смотрит на Эванс. Та указывает на свободное место рядом с собой. Разумеется. Вероятно, она из того типа людей, на которых соседство по шкафчикам возлагает определённые социальные обязательства. Или боится, что он умрёт в одиночестве и испортит школе статистику в первый же день. Ремус коротко поднимает ладонь. Жест, который при достаточном воображении может означать и приветствие, и благодарность, и отказ. Или внезапный инсульт. Эванс вопросительно приподнимает брови. Он показывает на еду, словно необходимость закончить обед физически невозможно совместить с перемещением на три стола левее. Это объяснение не выдержало бы даже поверхностной проверки. К счастью, Эванс находится слишком далеко, чтобы озвучить это. Она пожимает плечами, но улыбается ещё раз, прежде чем отвернуться к остальным. Сириус прослеживает её взгляд. Ремус успевает отвести свой. Наверное. Когда Ремус снова смотрит в их сторону, рыжий парень в красно-чёрной футбольной куртке уже подошёл к их столу и говорит о пропавшей серьге. — Если не найдётся, я куплю тебе похожие. — Не надо. Мне нужна именно та. Разумеется, всё это время Сириус теребит пустую мочку уха. — Понимаю, конечно. Джеймс после уроков спросит в канцелярии, — Поттер активно кивает, жуя. — А я проверю кабинеты и коридор. Сириус благодарит его так, словно милостиво принимает пожертвование на восстановление храма. Очевидно, С. Б. всё рассчитал правильно. Двух букв оказалось достаточно. В Блэквуде имеется целый приход людей, готовых искать его потерянные вещи, покупать новые и, вероятно, по очереди справляться о его душевном состоянии. Ремус собирается держаться от этой религии подальше. Он разворачивает овсяное печенье, хотя собирался оставить его на потом. До конца ланча двенадцать минут. Ремус доест всё, поставит подносы и в следующий раз выберет место, откуда не видно их стол. Вполне осуществимый план.

***

Когда коридоры выплёвывают учеников на парковку после звонка, Ремус идёт в обратном направлении. За окнами заводятся школьные автобусы. Хлопают дверцы машин. Через несколько минут здесь останутся только учителя, уборщики и люди, которых успели вызвать к директору в первый же день. Ремус пока относится к последней категории в единственном числе. За семь минут до конца урока учитель положил ему на парту сложенный вдвое листок: После окончания занятий зайдите к директору Макгонагалл. А внизу — подпись секретаря. С тех пор Ремус успел рассмотреть несколько возможных причин: документы из прежней школы, медицинские документы, неправильно заполненная анкета, скейтборд, опоздание и олень. Последнее — не совсем причина. Никто не знает, причастен ли к этому Ремус. В том числе и он сам. Приёмная почти опустела. Телефоны больше не разрываются, и Хелена, кажется, благополучно пережила этот день. Увидев Ремуса, она кивает на дверь с золотой надписью. — Можете заходить. Она вас ждёт. Это звучит совсем не угрожающе. Именно поэтому особенно настораживает. Ремус оставляет доску. На этот раз добровольно. Стучит один раз и открывает дверь после короткого: — Войдите. Кабинет выглядит ровно так, как должен выглядеть кабинет человека, способного управлять школой, родителями и загадочным хищником одновременно. На столе лежат три аккуратные стопки бумаг. На стене висят школьные фотографии, календарь школьных мероприятий и красно-чёрный вымпел с оленем. Сама директор сидит за столом в тонких очках и читает документы в папке. На белой наклейке его фамилия. — Мистер Люпин, добрый день, — говорит она, закрывая папку. — Присаживайтесь. — Ремус садится на край стула. — Меня зовут Минерва МакГонагалл. Я директор старшей школы Блэквуда. — Здравствуйте. Макгонагалл некоторое время смотрит на него поверх очков. Не так, как секретарь утром. Не пытается определить, потерялся он, провинился или собирается упасть в обморок. Просто смотрит. Это несколько хуже. — Итак. Как прошёл ваш первый день? — Нормально. — Понятно, — выдыхает она. Судя по её тону, ей действительно что-то понятно про него. — С кем-нибудь познакомились? Ремус думает о литературном клоуне, капитане футбольной команды, Эванс, Марлен, Мэри, двух поколениях местной аристократии, Крауче, сортирующем картофель по длине, и девушке, которая успела превратить дохлого оленя в журналистское расследование. И ещё о том парне, который выдвинул на поле теорию об оборотне. — Узнал пару имен. Один уголок рта Макгонагалл едва заметно двигается вверх. — Это не совсем одно и то же. Но для первого дня засчитывается. Она снимает очки, складывает их и кладёт на стол. — Учителя сообщили, что на уроках у вас никаких проблем не возникло. — Всё верно. — Я не ожидала другого от вас. Тогда непонятно, зачем он здесь. Макгонагалл, кажется, читает этот вопрос у него на лице, но отвечать не спешит. — Обычно я встречаюсь с новыми учениками в течение первой недели, но сегодняшнее происшествие дало повод не откладывать это. Насколько мне известно, утром вы оказались возле футбольного поля вскоре после того, как обнаружили животное. Вот оно что. — Там была толпа. — Я спрашиваю не о том, с кем вы там находились. Мне хотелось бы знать, как вы отреагировали на увиденное? — Как и все? На этот раз она поднимает бровь. — Некоторые ученики сочли произошедшее развлечением, — говорит директор. — Другие испугались. Нескольким стало плохо. Правильной реакции здесь нет, мистер Люпин. Прекрасно. Значит, неправильной тоже. — Я спрашиваю потому, что вы в этой школе первый день. Я ещё не знаю, что для вас обычно, а что нет. Это объяснение обезоруживает сильнее, чем сочувствие. Она не говорит, что понимает. Не утверждает, что можно ей доверять. Не предлагает рассказать обо всём женщине, с которой Ремус знаком меньше пары минут. Просто объясняет, зачем задала вопрос. И всё. — Со мной всё в порядке, — говорит он. Макгонагалл смотрит на него ещё пару секунд. — Хорошо. Если это изменится, вы можете обратиться к школьному психологу, медсестре или ко мне. Объяснять причину необязательно. — Не изменится. — Разумеется. В её голосе нет ни согласия, ни сарказма. Она снова надевает очки и раскрывает папку. Страница переворачивается, и разговор возвращается на безопасную территорию бюрократических форм. — Однако пригласила я вас не из-за оленя. Ремус замечает, что всё это время держал плечи слишком высоко. Немного опускает их, чтобы быть больше похожим на нормального человека, а не на подсудимого. — Я также ознакомилась с вашей регистрационной анкетой. Вот теперь всё становится понятнее. Вероятно, всё-таки было запрещено чёркать в бланке. — Вы не отметили ни одного клуба или школьного объединения. Ремус совсем не уверен, стоит ли извиниться за это, чтобы оставаться вежливым. — Я пока не планировал никуда записываться. — Это я поняла. Вы выразили отсутствие интереса с удивительной полнотой. — Макгонагалл переворачивает страницу. — Однако в разделе дополнительных навыков вы указали, что играете на гитаре около двух лет. Подскажите, мистер Люпин, играете достаточно хорошо? Ремус смотрит на неё. Она как-то поняла, что он лжёт? Сам вопрос сформулирован неприлично. На него невозможно ответить утвердительно, не прозвучав самодовольным, и отрицательно — не признавшись, что несколько лет потрачены ни на что. — А достаточно для чего? Теперь Макгонагалл улыбается. Совсем немного. Как будто именно этого ответа и ждала. — Для осенней ярмарки. Вот оно. — Нет. Ответ вырывается раньше, чем Ремус успевает придать ему хоть сколько-то вежливый окрас. Макгонагалл не выглядит ни удивлённой, ни оскорблённой. — Я не прошу вас присоединяться к коллективу навсегда, — продолжает она. — И не собираюсь объяснять, что участие изменит вашу жизнь, раскроет личность или подарит незабываемые школьные воспоминания. Подобные обещания обычно дают люди, которым не приходится составлять расписание. Я прошу сыграть четыре песни на школьной ярмарке. Желательно, на достойном уровне. Наконец-то взрослый человек говорит разумные вещи. Это тоже настораживает. Ремус опускает взгляд на собственные стёртые пальцы. Он не брал в руки гитару ещё с переезда. — А если на первой репетиции ничего не получится? Если мы не сработаемся? — Вы придёте ко мне и скажете об этом. — И всё? — И всё. Она произносит это без нажима. Не обещает, что всё обязательно получится. Подозрительно умно. Речь не о дружбе. И не о том, чтобы садиться с кем-то за один стол, рассказывать, почему перевёлся, или позволять задать лишний вопрос. Одно выступление никак не изменит его жизнь. Он сходит на пару репетиций, сыграет несколько песен, выполнит обещание и уйдёт. Ремус смотрит на календарь. Ярмарка указана 22 сентября. До полнолуния после неё останется целая неделя. Это никак не нарушает план. Он просто вежливый. — Хорошо, — говорит он. — Но только одно выступление. — Только одно. Дверь распахивается и стучит об ограничитель. — Минни, уже вызывали? Ремус оборачивается и застывает. В кабинет вваливается Поттер. Следом, едва не получив дверью по лицу, протискивается Пит. Вероятно, Макгонагалл решила закончить рабочий день оптом. — Обращайтесь ко мне директор Макгонагалл, мистер Поттер. — Разумеется. Поттер замечает Ремуса и вопросительно смотрит на неё. — Джентльмены, я только что нашла вам гитариста. Улыбка Поттера становится совершенно немыслимой. Она обещала одно выступление. Но ничего не сказала о составе. Нет… Дверь снова открывается. На пороге возникает Сириус Блэк. — Это же мой скромный скейтбордист! Пиздец.