Родительское руководство (не рекомендуется)

Интернет в своей бесконечной и хаотичной мудрости — это, по сути, памятник глобальной скуке, и в один из влажных вторничных дней, за три месяца до того, как европейский этап чемпионата «Формулы-1» канул в Лету, интернет коллективно решил, что Оскара Пиастри нужно усыновить. Все началось довольно безобидно, как это часто бывает с интернет-аномалиями, с рутинной пресс-конференции. Оскар сидел в пресс-центре McLaren, без особого энтузиазма листая свой телефон, пока пресс-атташе, перебравший кофе, расспрашивал его о грядущих трендах в TikTok, и тут он наткнулся на вирусный пост, в котором разбирались хаотичные географические связи нынешней сети. Скучающий, любопытный, проспавший всего три часа и выпивший нездоровое количество эспрессо, он, не раздумывая, напечатал ответ в X: «Изучаю свое генеалогическое древо, чтобы найти хоть какие-то следы монегасских корней» За двадцать минут твит набрал десять тысяч ретвитов. За четыре часа он добрался до Монте-Карло. Шарль Леклер, сидевший в комнате с тренажерами и убивавший время до прихода тренера, который должен был сломить его дух, заметил это. С молниеносной и пугающей эффективностью человека, который слишком много времени провел в интернете, Шарль выхватил телефон, открыл MS Paint, вставил стандартное изображение пергаментного свидетельства, нацарапал сверху неровным красным шрифтом «ОФИЦИАЛЬНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБ УСЫНОВЛЕНИИ: НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ ПРИОБРЕТЕН» и дрожащей рукой подписал свое имя над строкой «Законный опекун». Он ответил в Твиттере одной фразой: «Если понадобится, я могу тебя усыновить» Паддок потерял коллективный разум. К тому времени, как Оскар проснулся после дневного сна, его уведомления превратились в дымящийся кратер. Все гонщики, руководители команд и мем-аккаунты на платформе процитировали этот диалог. Ландо тут же ответил: «Могу ли я указать его в качестве иждивенца в своей налоговой декларации, ведь я 80% времени вытаскиваю его из гравия?»В то же время Пьер Гасли опубликовал опрос, в котором спрашивал, стоит ли Шарлю купить Оскару бустер для следующего брифинга пилотов. Поначалу это была просто шутка. Немного легкомысленного настроения в середине сезона, чтобы разбавить удушающее, титановое напряжение чемпионской борьбы. Но гонщики «Формулы-1» — это люди, привыкшие к постоянному повторению одних и тех же действий, и если дать им волю, они загонят эту лошадь в землю. Два года спустя, у ворот паддока в Сильверстоуне, шутка из цифрового эфира перекочевала в реальный мир. Оскар шел через зону для СМИ, сжимая в руке бутылку с теплой водой и мысленно готовясь в четырнадцатый раз за эту неделю ответить на один и тот же вопрос о деградации шин из среднесортных материалов, когда чья-то тяжелая рука обвилась вокруг его шеи. Ah, mon petit— прощебетал Шарльс богатым и ярким французским акцентом, громко и демонстративно целуя Оскара в висок, совершенно не обращая внимания на стену камер, ослепительно вспыхивающих в их сторону. "Ты закончил свою домашнюю работу по симулятору? Сегодня утром я посмотрел, сколько времени у тебя уходит на работу. Очень разочарован. Сегодня вечером никакого десерта.” Оскар и бровью не повел. Годы становления он провел в юниорских одноместных самолетах, сталкиваясь с внезапными отказами переднего крыла и хаотичными перезапусками, но это был психологический удар, нанесенный средь бела дня. Он просто остановился на полпути, вздернул подбородок с той невозмутимой австралийской безмятежностью, которая уже состарила половину руководителей команд на десять лет, и встретился взглядом с Шарлем с пугающей прямотой. "Ты не платил алименты с Монцы, пап," — невозмутимо произнес Оскар, его голос был абсолютно ровным и идеально подходил для стены микрофонов в нескольких сантиметрах от его лица. "Во время второй свободной практики мне пришлось самому оплачивать замену переднего крыла. Ты бездельник ". Толпа прессы немедленно разразилась хаотичным, завывающим смехом. Чарльз в театральном шоке отвесил челюсть, театрально прижимая руку к груди. "Какая наглость! Прямо здесь, перед телекамерами! Когда я был в твоем возрасте, дети проявляли должное почтение к старшим... "Когда ты был в моем возрасте, по Имоле все еще устраивали гонки на колесницах, запряженных лошадьми", - плавно парировал Оскар, с хирургической точностью выскальзывая из-под руки Шарля и резко, пренебрежительно кивая журналистам, прежде чем промаршировать по загону для прессы. "Увидимся в комнате для совещаний. Не забудь мой яблочный сок". Вскоре это стало ритмом лета. Каждая прогулка по паддоку, каждый пресс-центр, каждый неудобный коридор между гостиничными блоками превращались в театрализованный эпизод семейной дисфункции. Во время официальных брифингов Международной автомобильной федерации Чарльз подкладывал на стол крошечную коробочку с яблочным соком, обернутую фольгой, и аккуратно клал ее рядом с бутылкой воды Оскара, легонько поглаживая его по голове. Оскар, не отрывая взгляда от скучающего представителя службы безопасности, который читал им лекцию о границах трассы, подкладывал сок обратно или небрежно убирал его в карман, как недовольный подросток, вынужденный сидеть за семейным ужином. Другие гонщики злорадно переглянулись. Макс Ферстаппен стал называть Оскара «наследником» всякий раз, когда проходил мимо гаража McLaren, а Джордж Рассел — настоящий бюрократ — начал составлять подробную многостраничную презентацию в PowerPoint для заседаний GPDA, в которой описывались юридические последствия перехода гонщика из одной команды в другую. «Формально, — пробормотал Джордж, сидящий напротив Оскара за столиком во время дождливого вторничного перелета в Спа и поправляя очки с невыносимым самодовольством, — если Шарль по закону является твоим опекуном в социальных сетях, он несет ответственность за твое поведение за рулем. А это значит, что каждый раз, когда ты задеваешь боллард, страдают его суперлицензионные очки.” "Если Джордж будет говорить еще тридцать секунд, я открою аварийный выход прямо в полете," — пробормотал Оскар в плечо Ландо, не отрывая взгляда от переключателя. "Пусть варится в собственном соку," — прошептал в ответ Ландо, ухмыляясь, как дикий кот. «Я хочу посмотреть, как Чарльз попытается объяснить стюардам, почему он до сих пор не может припарковаться параллельно, как и ты». Все это было весело и забавно. Это был мем с пропуском в паддок, способ посмеяться над сокрушительной четырехкратной перегрузкой в календаре из 24 гонок. Так продолжалось до Гран-при Бельгии. Спа-Франкоршам почитают как храм скорости, но в то воскресенье он превратился в адское пекло. За 15 минут до первого круга небо над Арденнами разверзлось, превратив легендарную асфальтовую ленту в темную, зеркально гладкую опасность. Машины выстроились за автомобилем безопасности, но в тот момент, когда на светофоре зажегся зеленый и тридцать машин рванули вниз по ужасающему спуску Eau Rouge, трасса превратилась в жестокое кладбище разбитых углепластиковых болидов. Оскар занял третье место на стартовой решетке, сразу за Максом, а Чарльз держался позади на четвертом. Четырнадцать безумных кругов они шли по канату над пропастью, шины яростно шипели, натыкаясь на стоячие волны, а массивные, ослепляющие «петушиные хвосты» из серых брызг превращали прямые участки в сплошную белизну для тех, кому хватило смелости — или глупости — довериться тому, что находилось в трех метрах за их собственным носовым обтекателем. Затем наступил четырнадцатый круг. Маленькая, унизительная и жестокая ошибка, совершенная в одно мгновение, свела на нет все усилия. Шарль неверно рассчитал скорость на входе в поворот Ла-Сурс, когда на шпильку обрушился сильный шквал тумана, заблокировав его переднее левое колесо. Нос Ferrari не справился с управлением, и машина начала тошнотворно медленно скользить, полностью пропустив поворот и врезавшись прямо в бок McLaren Оскара. На подходе к повороту «Ле Комб» Шарль сместился ближе к гоночной траектории, чтобы прикрыть внутреннюю траекторию, и его заднее левое колесо резко и жестко соприкоснулось с передним правым колесом Оскара. От скользящего удара по всему шасси прошла сильная вибрация, углеродное волокно треснуло, и часть днища McLaren оторвалась. Оба пилота удержали управление, но аэродинамические повреждения оказались серьезными. Чарльз мчался к вершине, в то время как Оскар боролся с непослушным MCL40 с поврежденным днищем, наблюдая, как его надежды на подиум растворяются в брызгах впереди, а руль яростно вибрирует в его руках. «Оскар, как дела? Ты в порядке?» — раздался в рации напряженный от паники голос его инженера. «Я в порядке», — сказал Оскар. Его голос звучал опасно, неестественно спокойно. «Я в полном порядке. Просто... кто-нибудь, пожалуйста, проверьте, не сделаны ли тормоза Чарльза из сыра, потому что я хочу вернуть деньги”. К тому времени, когда он в конце сессии припарковал хромающую машину в гараже McLaren, шлем был крепко зажат у него под мышкой, а лицо превратилось в маску холодной, неприкрытой ярости. Он даже не стал дожидаться своего пресс-секретаря, а прошел прямо через пит-лейн в свою комнату для механиков, не обращая внимания на инженеров. Его гоночный костюм был расстегнут до пояса, а темные кудри прилипли ко лбу от пота. Он все еще кипел от злости три часа спустя, когда гонка закончилась, подведение итогов завершилось, а паддок погрузился в то тихое, изнурительное затишье, которое наступает после бурного воскресенья. Запершись в своем номере в отеле для сотрудников автоспорта, Оскар яростно мерил шагами ковер с низким ворсом. Он поставил телефон на стол, прислонив его к стакану с водой, и организовал экстренный групповой звонок в FaceTime с Ландо, Джорджем и Габриэлем Бортолето, которые отдыхали в своих комнатах на другом этаже. «Клянусь богом, этому человеку действительно сделали лоботомию», — прошипел Оскар, его голос сорвался на пронзительный возмущенный визг, пока он расхаживал взад-вперед по комнате. «Он даже не притормозил! Мы были на пути к подиуму! Я прикрыл Макса! А потом — потом у него хватило наглости отвести меня в сторону, посмотреть мне прямо в глаза и сказать: «Вот что бывает, когда нарушаешь комендантский час, сынок». Я собираюсь угнать его «Феррари. Я собираюсь открутить его колесные гайки, пока он спит». «Он действительно выглядел очень довольным собой во время расследования стюардов», — раздался из громкой связи ровный, отрывистый голос Джорджа, металлический и отстраненный. «Хотя формально, Оскар, как твой законный опекун в Твиттере...» «Заткнись, Джордж, или я выставлю твою таблицу с расстановкой вентиляторов охлаждения на 2024 год на Motorsport.com», — рявкнул Оскар, в отчаянии вскинув руки. «Я серьезно. Если он еще раз постучится в мою дверь и спросит, сделал ли я домашнее задание по симулятору, я запрусь в трейлере и включу пожарную сигнализацию». Тук. Тук. Тук. Резкий, тяжелый стук разнесся по пустотелой двери отеля, как выстрел. Оскар застыл на месте. В комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь громким фырканьем Ландо в динамике телефона. "О, может, мне взять метлу?" — донесся до Оскара голос Ландо, приглушенный стуком контроллера по пластику, когда он поставил игру на паузу. "Не смей," — отчаянно прошептал Оскар, его глаза стали огромными, как блюдца. Он босиком подкрался к двери и заглянул в широкоугольный глазок. Чарльз стоял в резком свете коридора, одетый в простую серую толстовку с капюшоном, с запасным контроллером в одной руке и нераспечатанной упаковкой Haribo в другой. Он выглядел слишком расслабленным для человека, который только что уничтожил углеродное волокно стоимостью двести миллионов долларов. Оскар приоткрыл дверь на дюйм, не снимая цепочку. «Что тебе нужно, Чарльз? Я оплакиваю свои очки конструктора». —Открой, дитя, — промурлыкал Чарльз, и его голос с акцентом плавно просочился сквозь щель, полный веселья. — Я слышал, как ты плакался друзьям обо мне. Нам нужно наладить отношения отца и сына. Я принес мобильную установку. Давай сыграем в F1 26. Ты можешь попытаться врезаться в меня снова, только на этот раз у тебя не будет шасси McLaren, за которым можно спрятаться ". Оскар сузил глаза с глубоким подозрением, но упоминание о снаряжении — и горячий, злобный всплеск конкурентного раздражения, вонзившийся в основание его горла, - заставили его испустить тяжелый, драматический вздох. - Десять минут. И перестань называть меня так, это странно». Через десять минут установка заняла угол в номере Чарльза, светясь резкими неоновыми сигналами телеметрии, как в виртуальном спа. Первые двадцать кругов были чистым, неподдельным ядом. «Следи за апексом, pauvre petit, ты ведёшь себя как турист на арендованном «Фиате», — рассмеялся Чарльз, резко поворачивая руль, чтобы перекрыть Оскару внутреннюю траекторию на Кеммель-Стрейт. «Я был впереди тебя еще до того, как ты в реальной жизни загнал меня в гравийную ловушку, ты, абсолютный мошенник», — выпалил Оскар, стиснув зубы так, что заныли челюсти, а костяшки пальцев побелели, как бумага, на фоне колеса из углеродного волокна. «Я впечатаю тебя в виртуальную стену так быстро, что твоя страховая премия вырастет втрое». "Это что за тон?" Голос Чарльза понизился на октаву. Это произошло так незаметно, что Оскар не уловил перемены: игривая, подходящая для трансляции манера речи сменилась чем-то более серьезным. Не успел Оскар моргнуть, как рука Чарльза покинула руль. Одним плавным, ужасающе быстрым движением Чарльз протянул руку через щель в снаряжении, схватил в пригоршню мягкие каштановые кудри Оскара на затылке и дернул его голову назад достаточно сильно, чтобы хрустнули позвонки. "Ах—!" Воздух вырвался из легких Оскара прерывистым вздохом. Его шея была вывернута под мучительно неудобным углом, обнажая бледную кожу горла под резкими флуоресцентными лампами. «Плохой мальчик», — пробормотал Чарльз, наклонившись так близко, что его дыхание — горячее, с легким запахом мяты — коснулось раскрасневшейся щеки Оскара. «Оскорбляешь отца? Болтаешь с подружками по телефону? Обзываешь меня?» «Отвали — отпусти меня, Чарльз!» — рявкнул Оскар, и его невозмутимость сменилась резким, яростным всплеском неподдельной австралийской злости. «Моя гребаная шея...» Его щеки вспыхнули яростным, униженным румянцем, когда обе его руки взметнулись вверх, а пальцы впились в напряженные сухожилия предплечья Чарльза. Он уперся ногами в раму тренажера, пытаясь высвободиться, но угол был неподходящий. Его большие пальцы с силой впились в запястье Чарльза, пытаясь ослабить железную хватку, в то время как руль симулятора бешено вращался у него на коленях. Виртуальный двигатель издал пронзительный цифровой предсмертный вопль, когда его MCL40 на скорости 200 миль в час врезался в отбойник, а моторы силовой обратной связи яростно ударили по его бедрам. «Убери от меня свои руки, ты, чертов псих!» — закричал Оскар, оскалив зубы. Его челюсть сжалась в упрямую линию, он не собирался уступать ни пяди земли и извивался, пытаясь вырваться из захвата. «Я не играю в твои дурацкие гребаные игры! По закону или нет, ты мне не...» «Никакого руля для тебя», — напевал Чарльз, совершенно не обращая внимания на его метания. Без предупреждения Чарльз дернул рукой назад, еще глубже вцепившись в жесткие корни волос на макушке Оскара. От резкого, мучительного рывка позвоночник Оскара выгнулся дугой, а голова резко откинулась на подголовник. Из горла Оскара вырвался резкий, шокированный вздох, который тут же оборвался, когда его шея натянулась. От сильного физического напряжения за его веками вспыхнула горячая, возмущенная влага, но он не открывал глаз, глядя на монегаска с неприкрытым, яростным вызовом. — На сегодня с тебя хватит, молодой человек, — пробормотал Чарльз, наклонившись так, что тень его лица заслонила резкий неоновый свет мониторов телеметрии. Его большой палец крепко сжал челюсть Оскара, заставляя его держать голову поднятой. — Посмотри на меня. По чьей вине сегодня произошла авария? "По твоей, ты, слепой, некомпетентный ублюдок!" — выплюнул Оскар, его дыхание стало прерывистым от ярости, когда он попытался вцепиться костяшками пальцев в бедро Чарльза, чтобы оттолкнуть его. "Ты закрылся, как чертов дилетант! Ты испортил мою гонку, ты испортил трассу, а теперь ведешь себя как гребаный психопат в гостиничном номере, потому что не можешь смириться с тем, что тебя поставили на место! Отпусти меня!» "Все еще такой громкий," — мягко проворковал Чарльз, и в его зеленых глазах заплясала темная, опасная искра. "Все еще такой воинственный." Свободной рукой Чарльз резко и сильно ударил Оскара по раскрасневшейся щеке. Щелк. Звук хлестко разнесся по тихому гостиничному номеру. Голова Оскара дернулась в сторону, насколько позволяла хватка за волосы, и от внезапного удара на его бледной коже остался пылающий, раскаленный добела отпечаток ладони. Оскар задохнулся, его грудь яростно вздымалась, а зубы сжались так сильно, что челюсть затрещала. Откровенное физическое неуважение обожгло его гораздо сильнее, чем укус, и волна абсолютного унижения захлестнула его. Он попытался выкрикнуть еще одно ругательство, обозвать его сумасшедшим, но Чарльз тут же вцепился ему в волосы и дернул голову назад, так что его горло оказалось полностью открытым, а мышцы напряглись до предела. "Я задал тебе вопрос, малыш", - промурлыкал Чарльз, его голос понизился до тяжелой, удушающей снисходительности, от которой воздух в комнате мгновенно стал вдвое плотнее. "И я не люблю грубых ответов. Скажи это как следует. Я тупой водитель, папочка, и я заслужил, чтобы меня впечатали в стену". Рот Оскара плотно сжался. Он тряхнул головой, насколько позволяла рука, сжимавшая его волосы, и его пульс загрохотал в ушах оглушительным, бешеным ритмом. "К черту... тебя, — выдавил он, его голос слегка дрожал, несмотря на все усилия говорить ровно-Я не... скажу этого..." "Нет?" — задумчиво протянул Чарльз. Его пальцы зарылись глубже, сжимая еще одну прядь темных локонов, пока нижняя губа Оскара не задрожала против его воли. «Тогда мы останемся здесь. Можешь сидеть в этом кресле всю ночь, запрокинув голову, пока не научишься обращаться к отцу». «Ты мне не отец!» — закричал Оскар, и его голос сорвался на последнем слове. Упрямый мальчишка сдался под безжалостным физическим давлением, и единственная непроизвольная слеза наконец скатилась по его горящей щеке. «Чарльз, прекрати — это больно, черт возьми…» «Тогда скажи это, — тихо потребовал Чарльз, приблизив лицо к самому рту Оскара. - Скажи это, или я прямо сейчас вызову сюда Ландо, чтобы он увидел, какой ты жалкий, упрямый маленький ребенок, когда не добиваешься своего.” Мысль о том, что Ландо — или кто-либо другой в паддоке — войдет и увидит его прижатым к тренажеру, заплаканного, краснощекого и совершенно беспомощного под рукой Чарльза, вызвала сильную волну чистой паники прямо по венам Оскара. Его упорное сопротивление сломалось, как сухая ветка, под сокрушительным гнетом унижения. — Не... не звони Ландо, пожалуйста, — взмолился Оскар, и его голос сорвался на хриплое, жалкое хныканье, когда он наконец перестал цепляться за руку Чарльза и его руки безвольно упали на подлокотники кресла. Он тяжело сглотнул, его горло пересохло, как пепел, а грудь быстро поднималась и опускалась. — Я... я глупый водитель... — — И? — безжалостно подтолкнул его Чарльз, слегка дернув за волосы в качестве упрека. — И... и я заслужил, чтобы меня прижали к стене, папочка, — выдавил Оскар. Унизительные слова жгли его язык, как пепел, а по щекам текли свежие слезы. — Пожалуйста... отпусти... «Такой послушный, когда тебя как следует сломали», — проворковал Чарльз. Без малейших колебаний или прелюдий Чарльз скользнул свободной рукой вниз по торсу Оскара. Он просунул ладонь прямо под резинку спортивных шорт,, сразу же нащупав тяжелое, горячее возбуждение, которое уже проступало сквозь тонкий хлопок боксеров. Оскар издал пронзительный, отчаянный писк, его бедра инстинктивно дернулись вверх, навстречу прикосновению, хотя разум кричал ему, чтобы он отстранился. «Нет… подожди, Чарльз, дверь не заперта…» "Пусть они посмотрят", - мрачно прошептал Чарльз, его большой палец сильно и плоско прижался к чувствительному, нетронутому шву Оскара, обнаружив, что тот уже источает скользкое тепло на ткань. "Пусть весь паддок увидит, что происходит, когда мой малыш плохо себя ведет". Прежде чем Оскар успел сформулировать еще одну связную мысль, Чарльз встал, схватил его за талию и стащил со стула. Оскар испуганно ахнул, когда его с легкостью повалили на спину и толкнули назад, так что край огромной гостиничной кровати больно впился ему в колени. «Руки на матрас. Раздвинь их», — приказал Чарльз. Его голос звучал с абсолютной властностью, не допускающей возражений. Руки и ноги Оскара тряслись так сильно, что он едва мог удерживать равновесие. Его мозг был в смятении, превратился в сплошные гудящие помехи из-за аварии, публичного унижения и внезапного, сокрушительного приступа физической деградации. Тихо постанывая, он упал на четвереньки и зарылся пылающим лицом в одеяло. — Пожалуйста, — всхлипнул Оскар, уткнувшись в простыни, его голос был тихим и жалким. — Пожалуйста, не надо...У меня так все болит после аварии ... "Тебе следовало подумать о своем отстранении, прежде чем отвечать". Щелчок тяжелого кожаного ремня эхом разнесся по комнате, за ним немедленно последовал жгучий, волдырящийся треск на голых бедрах Оскара. "ААААА!" Оскар вскрикнул, его спина выгнулась в неистовом поклоне, когда жар разлился по его коже, оставляя ярко-красный отпечаток ладони на бледной плоти. "Считай", - скомандовал Чарльз, его рука снова опустилась с тошнотворным шлепком. "Раз-ах! — пожалуйста, Боже—" "Громче, малыш.. Используйте свой голос». «Два! Два, прости меня, я плохой мальчик, прости меня...» — рыдал Оскар, его бедра бесцельно дергались, пока жгучее трение смешивалось с тяжелой, тошнотворной болью, разливающейся глубоко внутри. Чарльз не останавливался, пока вся задняя поверхность бедер Оскара и его круглая беспомощная задница не покрылись пятнистой, злой мозаикой из красных отпечатков ладоней и темно-фиолетовых синяков. К четвертой вспышке Оскар перестал считать. Его лицо было прижато к матрасу, изо рта слегка текла слюна, он тяжело дышал, а его разум полностью отключился из-за сенсорной перегрузки. — Посмотри на себя, — пробормотал Чарльз, опускаясь на кровать позади него и грубо впиваясь пальцами в бедра Оскара, чтобы притянуть его к себе на колени. — Весь мокрый. Плачешь из-за маленькой порки, как ребенок. Ты мой хороший мальчик?" "Да—да, я твой мальчик, я твой малыш, только… только перестань меня бить…" — всхлипывал Оскар, полностью утратив остатки гордости, присущей ковбоям. Его голос превратился в высокий ритмичный скулеж. "Хорошо. А теперь почини то, что сломал," — приказал Чарльз. Он наклонился, стянул шорты и нижнее белье Оскара с его бедер и подставил его дрожащую, плачущую, неопытную промежность прохладному воздуху комнаты. Оскар ахнул, когда пальцы Чарльза вошли в него без единой капли смазки, полагаясь исключительно на его собственное нервное, испуганное скольжение. Чарльз засунул в него два толстых, мозолистых пальца. «А-а-а! Боже! Это жжет — больно, Чарльз!» — взвыл Оскар, отчаянно вцепившись пальцами в матрас, пока его тугие девственные стенки яростно сжимались вокруг вторгшегося предмета, не привыкшие к тому, что их растягивают так сильно и так быстро. «Ш-ш-ш. Возьми его. Пусть твой папочка растянет тебя, — насмехался Чарльз, безжалостно надавливая большим пальцем на сверхчувствительный нервный узел Оскара, в то время как его пальцы двигались внутри в жестоком, неумолимом ритме. — Смотри, какой ты тугой. Неудивительно, что ты водишь как любитель: вся твоя энергия уходит на то, чтобы держать эту хорошенькую дырочку закрытой. Оскар дрожал так сильно, что не мог вымолвить ни слова, его дыхание прерывалось истерическими всхлипами. Каждый толчок пальцев Чарльза посылал ослепляющие, раскаленные добела волны прямо в его мозг, и он балансировал на грани перевозбуждения, мучительной кульминации, которой ему не давали достичь. «Пожалуйста… я кончу, я кончу, не дай мне…» — рыдал Оскар, его бедра содрогались. — Не смей, — рявкнул Чарльз, выдергивая пальцы с влажным хлюпаньем, от которого у Оскара перехватило дыхание, а в животе все сжалось от горького, мучительного разочарования. Не успел Оскар сделать полноценный вдох, как Чарльз схватил его за челюсть, заставив запрокинуть голову под мучительным углом. — Пососи, — приказал Чарльз, направляя свой тяжелый, напряженный член прямо к приоткрытым дрожащим губам Оскара. — Омой меня за то, что я сегодня был плохим отцом До последней капли. Глаза Оскара закатились в ужасе, но тяжелая, оставляющая синяки хватка на его челюсти не оставляла ему выбора. Он раздвинул губы, позволив толстой горячей головке проскользнуть между зубами, и его тут же затошнило от того, насколько он был велик. Слезы свободно текли по его раскрасневшимся щекам, смешиваясь со слюной, стекавшей с подбородка, пока он мотал головой вверх-вниз под уверенной, ритмичной рукой Чарльза на его затылке, вынужденный глотать тяжелый, мускусный вкус собственного унижения. — Хорошо. Так хорош для меня, — мрачно похвалил Чарльз, полуприкрыв глаза от удовольствия, пока наблюдал, как молодой гонщик McLaren давится его членом. — Кто твой водитель, Оскар? Кому ты принадлежишь? - Ч-Чарльз— ты— - Оскар захлебнулся вокруг ствола в ту секунду, когда Чарльз дал ему кратковременную передышку, его горло было скользким и ободранным. "Для тебя я папочка,когда ты в этой комнате", - строго поправил Чарльз, крепче сжимая пальцами волосы Оскара, чтобы держать его голову запрокинутой вверх. - Папочка— папочка, пожалуйста— - захныкал Оскар, его дерзкое неповиновение полностью исчезло, когда он судорожно глотнул воздух. Это стало последней каплей. Чарльз не стал делать ему еще одно предупреждение. Он вытащил член изо рта Оскара, оставив его задыхающимся и пускающим слюни на краю матраса, и схватил его за бедра, поднимая дрожащее, обессиленное тело. Одним плавным, жестоким движением Чарльз прижал его к своему толстому члену и обрушился на него сокрушительным, неумолимым напором. "АААА!" Оскар пронзительно вскрикнул, звук вырвался из его горла, когда его пронзили до самой рукояти одним сокрушительным ударом. Его размеры растянули перенапряженные стенки Оскара до предела, он чувствовал, как каждый сантиметр его ворот ударяется о препятствие и открывается. Его зрение полностью померкло, спина выгнулась в неестественной дуге, а руки слепо шарили по подушкам. Чарльз не дал ему ни секунды на то, чтобы прийти в себя. Схватив Оскара за талию мертвой хваткой, он начал вдалбливаться в него снизу, двигая бедрами с ужасающей, ритмичной силой, от которой у Оскара стучали зубы и тряслась вся кровать. «Смотри на меня — ты не можешь отвести взгляд», — прорычал Чарльз, впиваясь пальцами в бедро Оскара, пока его темп ускорялся, превращаясь в неистовое, оглушительное мельтешение фрикций и влажных, тяжелых ударов. Ты забирешь все». Ногти Оскара оставили красные борозды на хлопковых простынях, его спина напряглась, а из горла вырвался высокий сдавленный стон. Все сухожилия в его ногах окаменели под сокрушительным, неумолимым весом. Горячая кровь растеклась по его ключице в том месте, где его укусили острые зубы, и металлическое жжение слилось с ослепляющей волной неистовой кульминации. Чарльз двигался вверх с сокрушительной механической силой, пробиваясь прямо через пик разрядки и растягивая спазм до мучительного, невыносимого жжения. Перед глазами Оскара замелькали белые искры. Его пальцы впились в матрас, а грудь поднималась и опускалась рваными, поверхностными вдохами, каждое перевозбужденное нервное окончание кричало от тяжелых, неумолимых толчков. «Пожалуйста, остановись, я кончаю, я кончаю!..» — Оскар истерически рыдал, его голос срывался на бессвязное хныканье, пока он бесконтрольно подпрыгивал под весом Чарльза. С низким гортанным рыком Чарльз достиг пика наслаждения. Он вошел в дрожащего, плачущего Оскара, крепко прижав его к своему тазу, и излил свою горячую сперму глубоко внутрь. Оскар ахнул, чувствуя, как тяжелое, обжигающее тепло разливается глубоко внутри него, заполняя его целиком, пока не начало стекать по бедрам. На долгое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Оскар рухнул вперед, его грудь тяжело вздымалась у плеча Чарльза. Он был совершенно обессилен и тихо плакал, уткнувшись в шею Чарльза, а его тело подергивалось от слабых, едва заметных толчков. Чарльз прижимал его к себе. Его широкие ладони медленно, собственнически скользили по синякам и красным отпечаткам пальцев на бедрах и пояснице Оскара, по следам укусов на его груди. Он грубо и долго поцеловал Оскара в покрытую слезами и покрасневшую щеку, большим пальцем стирая соленые дорожки. "Хороший мальчик", - мрачно усмехнулся Чарльз, чувствуя, как из набухшей дырочки Оскара медленно вытекает его семя на смятые гостиничные простыни. "А теперь отдохни, мой маленький. Завтра у нас день прессы, и я ожидаю, что ты будешь выглядеть очень мило, когда назовешь меня своим отцом перед прессой ". Утреннее солнце над паддоком Спа-Франкоршамп мало помогало облегчить тяжелую, пульсирующую боль, засевшую глубоко в костях Оскара. Утро понедельника в «Формуле-1» означало одно: день для СМИ, обернутый удушающей корпоративной оберткой из командных спонсоров, спонсорских мероприятий и неизбежных затяжных последствий для пиара после гонки. Пройти в зону гостеприимства было все равно что вступить на поле боя со свежим набором фантомных травм. Каждый шаг Оскара отдавался тупой пульсирующей болью в позвоночнике, его бедра соприкасались с кожей, покрытой под сшитыми на заказ брюками глубокими, расплывшимися созвездиями фиолетовых и синих отпечатков пальцев. Он сидел за угловым столиком в комнате для пилотов McLaren, агрессивно потягивая черный кофе и безучастно глядя в пространство, когда дверь распахнулась. В комнату вбежал Ландо, держа в одной руке свежую выпечку, а в другой — телефон, и резко остановился, увидев Оскара, похожего на сдувшийся воздушный шарик, развалившегося на стуле. — Боже мой, Пиастри, тебя будто «Феррари» сбила, — рассмеялся Ландо, бросив сумку на диван, и тут же замер, прищурившись, когда увидел темный синяк в форме неровного полумесяца, выглядывающий из-под воротника поло Оскара. — Погоди. Это что… дружище, тебя что, кто-то укусил? Это фанат? Или маршал слишком разошелся? Оскар и глазом не моргнул. Он медленно, размеренно отпил кофе, и его глаза были пусты от глубокого истощения человека, полностью погрузившегося в свою трагическую историю. «Бросай это, Норрис, или я солью твою кастомную настройку iRacing, где ты гоняешь исключительно на фиолетовом тракторе». — Справедливо, — пробормотал Ландо, поднимая руки в знак капитуляции, хотя в уголках его рта заиграла хитрая ухмылка. — Просто предупреждаю: если твой отец узнает, что ты ввязываешься в уличные драки, он тебя запрёт. "Я собираюсь убить его", - пробормотал Оскар в свою керамическую кружку. "Я собираюсь дождаться Монцы, спрятаться в его доме на колесах и выбросить все его старинные часы в озеро Комо". "Кого убить?" Чарльз проскользнул в дверь с непринужденной, приводящей в бешенство грацией человека, который проспал восемь часов без перерыва, переварил изысканный завтрак и не потратил ни минуты, рыдая в гостиничную подушку. Он был одет в безупречную красно-белую форму команды Ferrari, его волосы еще слегка пахли после душа и дорогим одеколоном, от чего желудок Оскара совершил резкий предательский переворот, наполнившись чистым нервным адреналином. Ландо бросил один взгляд на Чарльза, потом на пылающие красные уши Оскара и тут же с театральной осторожностью попятился к двери. "Точно. Я просто пойду проверю телеметрию переднего крыла. Развлекайтесь со своей... семейной динамикой, ребята." Дверь с щелчком закрылась, оставив их наедине с тихим гулом гостиничного модуля. Чарльз не стал терять времени. Он тремя длинными шагами пересек комнату, склонился над креслом Оскара и положил руки на подлокотники, фактически загнав молодого водителя в угол. Он понизил голос до мягкого, опасного мурлыканья и на секунду заговорил по-французски, прощупывая почву. "Ça va, mon petit? Хорошо ли ты спал после нашей маленькой беседы прошлой ночью?" У Оскара пересохло в горле. Он поднял глаза, стиснув зубы и вцепившись в край стола так, что побелели костяшки пальцев. "Я ненавижу тебя," — прошептал он, и его голос дрожал от смеси пережитого унижения и тошнотворного электрического притяжения, которое он отказывался признавать вслух. "Я искренне, глубоко презираю тебя." «Не так ты меня называл, когда прыгал у меня на коленях, fils», — пробормотал Чарльз в ответ, протянув большой палец, чтобы с собственнической нежностью провести по заживающему следу от укуса на подбородке Оскара. «Не надо — через двадцать минут прибудут журналисты, кто-нибудь увидит...» — прошипел Оскар, пытаясь отвернуться, но Чарльз крепко держал его за стул. — Пусть смотрят, — улыбнулся Чарльз, и на его лице заиграла эта сводящая с ума, ослепительная монегасская улыбка. — Пусть гадают, почему их любимый фаворит сегодня ходит как ковбой. Это закаляет характер. Прежде чем Оскар успел придумать достойный ответ, Чарльз выпрямился, покровительственно похлопал Оскара по голове и направился к двери. "Поторопись, сынок. Пресса ждет. И постарайся сегодня ни в кого не врезаться — кошелек твоего отца не выдержит еще одного счета за ремонт шасси." Если воскресенье было трагедией, то понедельник, проведенный в пресс-центре, стал психологическим триллером. Пресс-центр в Спа представлял собой клаустрофобный лабиринт из металлических лесов, яркого света и потных журналистов, набившихся туда, как сардины в консервную банку. Оскар стоял плечом к плечу с Ландо в ожидании начала их блока интервью и изо всех сил старался держать вес тела равномерно распределенным, чтобы его избитые бедра не подвели его во время прямой международной трансляции. Разумеется, Чарльз стоял всего на два ряда ниже и давал интервью Sky Sports F1. В середине ответа на вопрос о гоночном темпе Ferrari Чарльз небрежно оглянулся через плечо и встретился взглядом с Оскаром через двухметровую пустоту между съемочными группами. Он не отвел взгляд. Вместо этого, пока репортер на середине предложения спрашивал о регулировке прижимной силы, Чарльз медленно поднял руку, указал пальцем прямо на Оскара и изобразил крошечное, нарочитое движение, сопроводив его тихим беззвучным произнесением слов: «Хороший мальчик». Лицо Оскара из обычного бледного превратилось в неистово пылающее, радиоактивно-красное. Он отвернулся так резко, что чуть не свернул себе шею, и уставился на свои белые гоночные бутсы, издав низкий стон унижения. Он молился, чтобы телекамеры высокой четкости не зафиксировали внезапный румянец на его щеках. «У тебя что, инсульт, или Чарльз опять флиртует на всю страну?» — пробормотал Ландо вполголоса, не отрывая взгляда от своего пресс-секретаря. «Заткнись. Просто заткнись», — прошипел Оскар, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Когда наконец настала очередь Оскара выступать под ярким светом софитов, он откашлялся и принял свой обычный вид: невозмутимый, абсолютно бесстрастный профессионал. Он выдал стандартные ответы о кривых деградации, балансе в третьем секторе и высокоскоростной стабильности, сохраняя неподвижную позу и маску на лице. Затем наступил момент, которого он так боялся. Репортер крупного издания, освещающего автоспорт, подался вперед, протягивая к нему микрофон. Улыбка журналиста была слишком натянутой, а его глаза радостно следили за внезапным напряжением в плечах Оскара. "Оскар, небольшой вопрос относительно онлайн-болтовни на этой неделе. Чарльз был...необычно громко о своей родительской роли в социальных сетях, и после вчерашнего инцидента через La Source фанаты шутят о готовящейся семейной вражде. Как дела в семье Пиастри-Леклерк?" Вся съемочная группа погрузилась в гробовое молчание. Ландо, стоявший чуть дальше от кадра, издал громкое, недостойное фырканье, которое он слабо попытался замаскировать под кашель. Оскар застыл как вкопанный. В течение двух мучительных секунд его мозг прокручивал все тренинги по работе со СМИ, которые проводил Марк Уэббер, — все строгие указания по бренд-дипломатии, по тому, как сохранять невозмутимость и отвечать на абсурдные вопросы с абсолютно пустым выражением лица. Затем он оглянулся через плечо. Чарльз стоял прямо за линией камеры, прислонившись спиной к кейсу и скрестив руки на груди. Он наблюдал за происходящим с неподдельным интересом, явно ожидая, как его «милашка» будет выпутываться из этой ловушки. У Оскара сжались челюсти. За его ребрами вспыхнула безрассудная, изнурительная искра чистой злобы. Он посмотрел прямо в объектив камеры с бесстрастным, невозмутимым и ледяным выражением лица. «Послушайте, — сказал Оскар совершенно спокойным голосом, который отчетливо был слышен в притихшем зале для СМИ. — Этот человек сорвал мою гонку, лишил меня очков и с апреля не заплатил ни за один прием пищи. Если он хочет вести себя в Твиттере как мой отец, пожалуйста. Но пока он не начнет оплачивать мои медицинские счета и не перестанет водить машину, как слепой турист в прокатной машине, я официально подаю на развод.» Пресс-центр мгновенно погрузился в абсолютный хаос. Ландо согнулся пополам, схватившись за живот и взвыв от смеха, в то время как журналисты бросились вперед, как пираньи в приступе голода, выкрикивая по три вопроса одновременно. В другом конце паддока, прислонившись к фургону Ferrari, Чарльз запрокинул голову и рассмеялся — звонко, так, что его смех перекрыл рев толпы, — а затем крикнул в ответ: «Идите в свою комнату, молодой человек! Никакого десерта целый месяц!» В тот вечер, в стерильной тишине отеля в Паддоке, адреналин наконец выветрился. Оскар рухнул на край матраса, каждая мышца в его спине и бедрах болела так, будто его переехал товарный поезд, перевернул и оставил жариться на солнце. Он едва смог продержаться на командном разборе, просидеть три часа за утомительным анализом данных с тренажера и надкусить унылый клубный сэндвич из доставки, прежде чем запереть дверь отеля и рухнуть лицом на матрас. Он уже погрузился в глубокий сон без сновидений, когда электронный замок издал резкий, жизнерадостный звуковой сигнал. Оскар даже не поднял голову с подушки. Он лишь жалобно застонал, уткнувшись в одеяло. «Дверь была заперта. Как ты сюда попала?» Дверь с тихим щелчком закрылась. По ковру раздались неторопливые шаги, и матрас рядом с ним тяжело прогнулся. «Никогда не стоит недооценивать силу убеждения водителя Ferrari с универсальным ключом и очень растерянного администратора отеля», — пробормотал Чарльз низким голосом прямо в ухо Оскару. Тяжелая теплая рука легла на поясницу Оскара, медленно скользнула вверх под край футболки и провела по его позвоночнику с интимной, неторопливой фамильярностью, от которой у Оскара мурашки побежали по рукам. — Отвали, — раздраженно пробормотал Оскар в подушку, пытаясь вяло оттолкнуть Чарльза. — Я объявил тебя свободным в прямом эфире перед сорока журналистами. Ты мне больше не отец. По закону я сирота. Оставь меня в покое. "Ах, но для эмансипации нужен судебный приказ, mon petit," — промурлыкал Чарльз, перенося вес на бедра Оскара — осторожно, чтобы не задеть глубокие синяки, оставшиеся с прошлой ночи, но при этом достаточно твердо и уверенно, чтобы полностью обездвижить молодого водителя. "И пока судья не подпишет эти бумаги, ты все еще принадлежишь мне." Оскар громко и театрально фыркнул, уперся локтями в матрас и высунул лицо из-под одеяла, чтобы покоситься на Чарльза налитыми кровью упрямыми глазами. "Ты маньяк," — выплюнул Оскар резким, капризным тоном, в котором сквозило чистое раздражение. "Ты ведь знаешь это, да? Ты на самом деле клинически безумен. Убери от меня свою тяжелую задницу. "Возможно," — улыбнулся Чарльз, наклоняясь, чтобы нежно, но долго поцеловать влажные кудри на затылке Оскара. "Но посмотри, как хорошо ты себя ведешь, когда я тебе об этом напоминаю." Какое-то время они молчали. В комнате было тихо, ее освещал лишь янтарный свет городских огней, проникавший сквозь панорамные окна отеля. Затаенный гнев, накопившийся за день, изматывающий цирк с прессой, гнетущая тяжесть чемпионства — все это, казалось, испарилось, оставив после себя лишь странную, тяжелую гравитацию, которая всегда притягивала их друг к другу. Рука Чарльза продолжала медленно, гипнотически скользить вверх по спине Оскара, его пальцы мягко запутались во влажных завитках на затылке. «Ты был очень смелым сегодня, когда перечил мне на глазах у всего мира», — прошептал Чарльз, и его голос опустился до того мрачного, низкого регистра, от которого у Оскара мгновенно перехватило дыхание. «Называл меня отцом-прогульщиком. Заставлял всех этих журналистов смеяться над твоим бедным стариком-папой». — Я имел в виду каждое слово, — пробормотал Оскар, закатывая глаза и зарываясь лицом в подушку, хотя резкий вызов в его голосе уже сменился трепетным предвкушением в груди. — Ты ужасный отец. Ни одной звезды на Yelp. "Тогда, полагаю, мне нужно научить тебя как следует себя вести," — прошептал Чарльз ему на ухо, а затем его губы скользнули вниз, к ключице. "Ты сегодня не в духе, малыш?" Оскар густо покраснел от унижения и уткнулся лицом в подушку. "Заткнись." "Это не ответ." "Да," — проворчал Оскар, и это признание далось ему с таким трудом, будто он вырывал зуб. Он резко дернул плечом под весом Чарльза. "Я устал. Каждый раз, когда я сегодня нажимал на педаль тормоза в симуляторе, мне хотелось умереть. Доволен?" — Хорошо, — пробормотал Чарльз, его рука соскользнула со спины Оскара и обхватила его бедро, сжимая ушибленную плоть ровно настолько, чтобы вызвать резкий прерывистый вздох. — Потому что извинений ты не получишь. Оскар моргнул, поворачивая голову назад с подозрительным, нерешительным взглядом. "О чем ты говоришь?" Чарльз ответил не сразу. Он соскользнул с кровати, подошел к блестящей кожаной дорожной сумке, которую оставил у двери, и расстегнул ее. Когда он обернулся, в руках у него было что-то маленькое, шелковистое и абсурдно неуместное в гостиничном номере гонщика Формулы-1. Это было изящное полупрозрачное неглиже — тонкий лоскут черной прозрачной сетки и невесомого кружева — в сочетании с такими же тонкими кружевными трусиками с высоким вырезом. Серебряная фурнитура на тонких бретелях мягко поблескивала в теплом свете прикроватной лампы. Оскар уставился на него. Он смотрел на тончайшее черное кружево, потом перевел взгляд на совершенно невозмутимое, серьезное лицо Чарльза, снова посмотрел на прозрачный шелк и стал ждать кульминации. Когда ее не последовало, внезапный истерический смех вырвался из его груди, прежде чем он успел его остановить. "Ты... ты издеваешься?" — прохрипел Оскар, на секунду уткнувшись лицом в подушку, а потом недоверчиво сел. "Ты принес неглиже?" В отель-загон в Спа? Ты что, французский аристократ из XIX века? — Надень, — просто сказал Чарльз. Из его голоса исчезли все следы юмора, сменившись низким, спокойным властным тоном, который тяжелым грузом повис в воздухе между ними. Он бросил тонкую ткань на поясницу Оскара, словно бросая ему вызов. Смех Оскара мгновенно стих. В комнате вдруг стало удушающе жарко, атмосфера резко накалилась. Его пальцы коснулись прозрачного, нежного кружева на его спине, а щеки вспыхнули ярко-красным. Смех Оскара мгновенно стих. Воздух в комнате вдруг стал на двадцать градусов горячее, густым и удушающим от напряженного ожидания. Он потянулся назад, его пальцы коснулись тонкого, невероятно мягкого кружева, а щеки вспыхнули ярко-красным. «Я не ношу женское нижнее белье, Чарльз. Ты совсем потерял свой...» «Сегодня ты назвал меня отцом-прогульщиком в прямом эфире международного телеканала», — перебил его Чарльз, медленными, размеренными шагами сокращая расстояние между ними, пока не навис над краем матраса. Его темные глаза смотрели на Оскара с тихой, хищной решимостью. «Хорошо. Но ты его наденешь, милый». Если только ты не хочешь, чтобы я сделал это за тебя. Оскар с трудом сглотнул, в горле у него пересохло, как кость. Явное, нелепое унижение от этого — сидеть под спокойным, непреклонным взглядом Чарльза с кусочком тончайшего кружева в руках — послало резкую, сбивающую с толку волну жара прямо сквозь него. Каждый инстинкт в его теле кричал о том, что нужно швырнуть ткань обратно в лицо Чарльзу, чтобы сохранить хоть какое-то упрямство и достоинство. Но пока Чарльз смотрел на него, не моргая и сохраняя полное самообладание, у Оскара перехватило дыхание. Его пульс бешено колотился в горле, тело предавало его, а тишина в комнате становилась все более напряженной. — Ладно, — прошептал Оскар дрожащим голосом, приподнимаясь на локтях. Его руки слегка дрожали, когда он одним плавным движением стянул с себя спортивные штаны и боксеры. — Ладно. Но если кто-то спросит, это была твоя идея, и у тебя ужасный вкус в нижнем белье. Чарльз наблюдал за ним тяжёлым взглядом из-под полуприкрытых век, отслеживая каждое движение, пока Оскар переворачивался на спину, подставляя открытое воздуху своё бледное тело с длинными конечностями, слегка отмеченное тёмными, подсыхающими синяками на рёбрах и бёдрах. Неуклюжими, униженными пальцами Оскар взял прозрачное черное платье. Он приподнял бедра, натягивая шелковую ткань на ноги. Кружево было невероятно мягким на его коже, оно плотно облегало талию, а высокие разрезы по бокам открывали бедра так, что он чувствовал себя непристойно, унизительно обнаженным. Он натянул тонкое неглиже на грудь, и прозрачная сетка легко легла на ребра. От малейшего движения ткани по его телу пробегала нервная дрожь, а контраст между тонким, как шепот, шелком и его напряженными, измученными болью мышцами заставлял его задыхаться. Чарльз стоял на краю кровати, его темные глаза медленно и с явным удовлетворением скользили по каждой линии тела Оскара, упиваясь видом своего обычно невозмутимого водителя McLaren, раскрасневшегося и облаченного в тонкое черное кружево. Когда он снова опустился на кровать, его колени подогнулись и раскрылись, а лицо пылало так сильно, что ему казалось, будто он вот-вот загорится. Он зажмурился, желая, чтобы матрас поглотил его целиком. "Посмотри на меня," — тихо приказал Чарльз. Оскар заставил себя открыть глаза. Чарльз стоял на коленях, полностью обнаженный, его широкая грудь вздымалась и опускалась от тяжелых, размеренных вдохов. Его взгляд скользнул по телу Оскара, впитывая вид полупрозрачных черных кружев, резко контрастирующих с его бледной кожей. В горле Чарльза зародился низкий гортанный звук, полный удовлетворения. "Mon Dieu," — выдохнул Шарль, его голос звучал грубо и благоговейно. "Ты похожа на маленького ангела, посланного прямо из ада, чтобы погубить меня." "Заткнись," — всхлипнул Оскар, закрывая руками раскрасневшееся лицо в отчаянной попытке спрятаться. - Опусти руки, - приказал Чарльз, его пальцы обхватили запястья Оскара и без усилий прижали их к матрасу рядом с его головой. - Я хочу видеть твое лицо, когда буду заботиться о тебе. - Ах! Чарльз! Костяшки пальцев Оскара побелели там, где Чарльз прижимал его запястья к матрасу. Его бедра инстинктивно дернулись вверх, словно он пытался либо прижаться к источнику тепла, либо сбежать от невыносимой интенсивности ощущений — он даже не был уверен, что именно. Тончайшее кружево казалось невероятно хрупким, и влажный жар дыхания Чарльза ощущался прямо на коже. «Тише, ангел», — прошептал Чарльз, и вибрация передалась через тонкую ткань прямо в нервную систему Оскара. Чарльз пока не отодвинул кружево в сторону. Вместо этого он использовал его прозрачность в своих интересах, медленно проводя языком по влажному темному шелку и надавливая ровно настолько, чтобы Оскар под ним сильно вздрогнул. «Ты сегодня такой шумный», — поддразнил Чарльз, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра Оскара и слегка покусывая чувствительную кожу прямо под высоким разрезом. «Что случилось со стойким парнем с пресс-конференции?» «Я ненавижу тебя», — прохрипел Оскар, его голова металась из стороны в сторону на подушке, а голос сорвался на высокий, беспомощный стон, когда руки Чарльза скользнули ему под колени и завели их за плечи, чтобы полностью раскрыть его. «Я чертовски тебя ненавижу». — Я знаю, — пробормотал Чарльз, еще раз проведя языком по плотному шву трусиков, прежде чем наконец зацепить большими пальцами эластичные края и сдвинуть кружево в сторону. — Скажи мне еще раз. Бедра Оскара инстинктивно дернулись вверх, пытаясь избежать этого внезапного давления, но Чарльз обхватил его лодыжки, удерживая на месте и полностью подчиняя своей воле. От контраста грубых мозолистых пальцев на его коже и влажного жара губ Чарльза у Оскара закружилась голова. Чарльз зацепил двумя пальцами тонкую боковую тесьму корсажа и потянул ее в сторону, чтобы получить прямой доступ к телу. «Не… не рви его, он дорогой!» — выдохнул Оскар в отчаянной, дерзкой попытке отвлечься от унизительной дрожи, охватившей его, когда губы Чарльза прижались к его обнаженной коже. «Тогда лежи смирно», — прорычал Чарльз, прижимаясь к внутренней стороне его бедра и крепко впиваясь в него большими пальцами, чтобы Оскар не мог пошевелиться. "Не буду", - захныкал Оскар, вдавливая плечи обратно в матрас, его лицо пылало яростным румянцем, даже когда его тело полностью прогнулось под безжалостным давлением. "Ты хуже всех. Я звоню своему агенту. Чарльз просто издал низкий, мрачный смешок, используя свой вес, чтобы подавить каждую бесполезную вспышку сопротивления, пока все, что Оскар мог сделать, это вцепиться в простыни и всхлипнуть, сдаваясь. "Такой влажный для меня", - пробормотал Чарльз в его кожу, его голос был приглушенным и хриплым от возбуждения. "Такой хороший, послушный мальчик. Позволяешь своему отцу попробовать каждую каплю твоего месива". - Я не—ах!— Я не послушный — перестань так говорить!.. — всхлипнул Оскар, его пальцы лихорадочно впивались в хлопок подушек, пока язык Чарльза проникал все глубже, безжалостно лаская самые чувствительные нервные окончания. Удовольствие было мгновенным, ослепляющим и пугающе сильным. Тело Оскара начало дрожать, его бедра тряслись так сильно, что он едва мог их раздвинуть. Переизбыток возбуждения прошлой ночи в сочетании с невероятной интенсивностью ласк и необузданной жадностью Чарльза подтолкнули его к оргазму с пугающей скоростью. «Пожалуйста… Чарльз, не надо, я… я слишком чувствительный…» — умолял Оскар, и его голос сорвался на прерывистое, пронзительное завывание, а бедра бесполезно задвигались по кровати. — Тогда отпусти, — прорычал Чарльз, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на него темными, напряженными глазами. Его грудь тяжело вздымалась, пока он крепко удерживал Оскара на месте. — Дай мне все это. «Я ненавижу тебя — я так сильно тебя ненавижу...» — закричал Оскар, слезы от перевозбуждения застилали ему глаза, все его тело выгнулось, когда его, словно молния, пронзил бурный, сокрушительный оргазм. Его зрение полностью затуманилось. Бедра Оскара свело судорогой, внутренние мышцы бешено сжимались, не встречая сопротивления, пока волна за волной обжигающего, мучительного удовольствия обрушивалась на его нервную систему. Он захлебнулся собственным дыханием, его рот раскрылся в беззвучном крике, а разум полностью погрузился в хаос. Пока Оскар еще содрогался в остатках своей разрушенной, перевозбужденной кульминации, Чарльз не дал ему прийти в себя. Подползя к нему, Чарльз прижал плечи Оскара к матрасу и пристроился к пульсирующему, чувствительному входу. «Посмотри на меня, дорогой», — приказал Чарльз, его горячее прерывистое дыхание было в нескольких сантиметрах от лица Оскара. «Чей ты мальчик?» Оскар тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза застилали слезы. «Т-твой...Я твой...» С низким рычанием Чарльз подался вперед, одним плавным, непрерывным движением погрузившись в него до самого основания. «АААА!» Оскар ахнул, звук вырвался из его горла, когда внезапная, ошеломляющая наполненность до предела растянула его чувствительное, измученное тело. Его спина выгнулась дугой, руки слепо шарили по плечам Чарльза, ногти впивались в кожу, чтобы удержаться на месте от внезапной интенсивности ощущений. Чарльз не стал ждать, пока Оскар освоится. Схватив его за бедра и прижав к матрасу, он задал быстрый, неумолимый темп. Каркас кровати застонал, ударяясь о стену, и этот звук эхом разнесся по тихому гостиничному номеру. «Каждая гонка. Каждый пьедестал», — процедил Чарльз между быстрыми, резкими толчками, и в его голосе слышалась напряженная, непреклонная властность. «Ты не забудешь, кому принадлежишь». Оскар полностью отключился, его разум был перегружен. Грубое трение кружева о его бедра, давящий вес Чарльза и глубокое, неумолимое проникновение слились в ослепляющее, пьянящее размытое пятно. «Пожалуйста… Чарльз, не останавливайся!..» — рыдал Оскар, его голос срывался на жалобные, бессвязные стоны, а бедра неистово подавались навстречу каждому глубокому толчку, полностью подчиняясь ритму, который навязывал ему Чарльз. Комната растворилась в тумане из неровного дыхания, влажного трения и тяжелых, содрогающих ударов. Чарльз загнал себя глубже, его собственное дыхание стало неровным и отчаянным, когда он почувствовал, как сокрушительные, горячие стенки лона Оскара доят его, вытягивая из его тела каждую унцию контроля, которая у него еще оставалась. Сделав последний, тяжелый рывок вперед, Чарльз достиг своего предела, соединив их тела в крепком, затаившем дыхание объятии. Оскар ахнул, его глаза закрылись, когда внутри него разлилась глубокая волна тепла — тяжелая, успокаивающая тишина после бури. На долгое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием, эхом разносившимся по маленькому пространству. Оскар полностью погрузился в матрас, его конечности отяжелели и стали бесполезными, грудь вздымалась и опускалась в мелкой дрожи, пока по его изможденному телу пробегали остаточные спазмы. Он был совершенно обессилен и не мог заставить себя пошевелить ни одним мускулом. Чарльз оставался глубоко внутри него, его лоб тяжело давил на плечо Оскара, а дыхание постепенно выравнивалось. Его широкие теплые ладони скользнули по покрытой синяками коже бедер девушки, очерчивая порванный край кружевного белья. Спустя целую вечность Чарльз слегка пошевелился и нежно, но долго поцеловал влажную, покрытую солеными каплями кожу на щеке Оскара. «Хороший мальчик», — пробормотал Чарльз низким, ласковым и тихим голосом, в котором слышалось мрачное удовлетворение. Он не стал сразу отстраняться, позволив тишине окутать их, пока гостиничный номер остывал вокруг их теплых, обессиленных тел. «Отдохни, mon petit», — тихо добавил Чарльз, убирая прядь влажных волос со лба Оскара. «Утром у нас рейс в Монцу». Оскар лишь издал долгий усталый вздох, закрыл глаза и полностью отдался охватившему его изнеможению.