Цветок под инеем

Два дня до праздника прошли в странном напряжении. Фую почти не видела Аято. Он уходил рано, возвращался поздно, и когда они встречались в коридоре, он только кивал и проходил мимо. В эти два дня она не ночевала его покоях, не меняла ему повязки на ранах. К нему приходил лекарь и все. Она знала — он ищет выход. Она знала — он не найдёт. Но она не знала, что сказать ему. Слова застревали в горле. Тем временем Инадзума утопала в розовом цвете. Сакура стояла в полной силе — лепестки кружились в воздухе, падали на мостовые, на плечи прохожих, на воду каналов. Повсюду висели фонарики, бумажные гирлянды, люди смеялись, дети бегали с крашеными яйцами, а вдалеке играли музыканты. Фую шла рядом с Аято, но чувствовала себя отделённой от всего этого мира. Она смотрела на праздник чужими глазами. На лица людей, которые улыбались, не зная, что через два месяца её здесь не будет. На пары, которые держались за руки, не думая о том, что кто-то может их разлучить. На детей, которые бегали с фонариками, не зная, что их мать может никогда не увидеть, как они растут. Где-то внутри неё нарастал холод. «Я не хочу этого праздника, — думала она. — Я не хочу улыбаться. Я не хочу делать вид, что всё хорошо. Я хочу лечь и не вставать». Она посмотрела на Аято. Он шёл рядом, прямой, напряжённый. Его лицо было непроницаемым, но она знала — он тоже не чувствует праздника. Он думал о том же, о чём и она. Они не смотрели друг на друга. Боялись увидеть в глазах другого ту же безысходность, которая жила в них самих. Аяка и Тома шли впереди. Тома что-то рассказывал — она слышала обрывки: «...и тогда этот торговец говорит: «Я не могу отдать товар даром!» А я ему: «А кто говорит о даре? Я предлагаю обмен». И он согласился!» Аяка смеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Она держала в руках бумажный фонарик, и он покачивался в такт её шагам. Фую смотрела на них и чувствовала странную зависть. Они были счастливы. Они не знали, что такое смотреть в пустоту и понимать, что у тебя нет выбора. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказал Тома, обернувшись к Аяке. — Просто думаю о празднике, — ответила Аяка. — О том, как всё красиво. И о том, что я хочу запомнить этот день. — Запомнишь, — сказал Тома. — Я помогу тебе его запомнить. Он протянул ей маленький фонарик — бумажный, с вырезанным иероглифом «Счастье». Аяка взяла его, и её лицо осветилось такой теплой улыбкой, что Фую отвела взгляд. «У них всё просто, — подумала она. — А у нас — нет». — Они выглядят счастливыми, — сказал Аято, появляясь рядом. Фую вздрогнула. Она не заметила, как он подошёл. — Да, — ответила она, не глядя на него. — Хорошо, что они есть друг у друга. Дальше они шли молча. Домашний приём начался вечером. Поместье Камисато было украшено так, что даже Фую, несмотря на своё состояние, не могла не заметить — Аяка и Тома постарались на славу. Гирлянды из цветов, бумажные фонари, свежие ветки сакуры в каждой вазе. Столы ломились от угощений. В воздухе пахло зелёным чаем и жареной рыбой. Гости заполнили большой зал. Члены комиссии, их жёны, важные торговцы. Фую улыбалась, кланялась, говорила положенные слова. Она была идеальной женой. Но внутри неё всё сжималось. Она слышала обрывки разговоров, которые не были предназначены для неё. — ...говорят, её сошлют после рождения наследника... — ...Камисато-сама не знал об этом пункте. Только что узнал... — ...бедняжка. Но политика есть политика... Фую почувствовала, как мир начинает плыть перед глазами. Она выпила чай. Потом ещё. В зале стало душно. — Госпожа, Вы в порядке? — спросила Мидори, проходя мимо. — Да, — сказала Фую. — Я просто хочу выйти на воздух. Она выскользнула в коридор, но остановилась, услышав голоса за углом. Это были старейшины. — ...конечно, если она беременна, это меняет всё, — говорил один. — Наследник будет наш. Мы сможем контролировать клан ещё несколько десятилетий. — Но как мы её сошлём? Муж не даст. — А мы не спросим. После рождения наследника она станет не нужна. Мы найдём предлог. Фую прижала ладонь к губам. Её тошнило. Она чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Она побежала в конец коридора и её вырвало. Юки подбежала к ней. — Госпожа! Вам плохо? — Всё в порядке, — сказала Фую, вытирая губы. — Просто в зале ужасная духота. Но кто-то из слуг уже заметил. Кто-то уже побежал докладывать. Когда она вернулась в зал, на неё смотрели. Она увидела лица старейшин — они улыбались. Она увидела Аято. Он стоял, сжимая чашку так, что побелели костяшки. К нему подошёл один из старейшин и громко, чтобы все слышали, сказал: — Поздравляю, Камисато-сама! Похоже, ваша жена беременна! В зале поднялся шум. Гости зашептались, заулыбались. Аято замер. Он перевёл взгляд на старейшину. — С чего вы взяли? — спросил он. Голос его был ровным, но Фую знала — это ледяной спокойствие перед бурей. — Слуги видели, что вашу жену рвало, — ответил старейшина. — Это верный признак. Аято посмотрел на Фую. В его глазах была ярость — не на неё, но она не поняла этого. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Я не беременна, — сказала она тихо, но её голос дрожал. — Это просто тошнота от волнения. Старейшина усмехнулся. — Госпожа, не стоит скромничать. Мы все знаем, что это значит. Она не видела ярости Аято на комиссию. Она видела только его лицо — злое, холодное. Она повернулась и вышла из зала. В саду было тихо. Фую сидела на скамейке у пруда, глядя на тёмную воду, и слёзы текли по её щекам. Через несколько минут к ней подошла Аяка. — Фую, что случилось? — спросила она, садясь рядом. — Почему брат такой злой? Почему ты плачешь? Я ничего не понимаю. Фую покачала головой. — Это долгая история, — сказала она. — И я не могу тебе её рассказать. — Фую, — мягко сказала Аяка. — Ты моя сестра. Ты можешь рассказать мне всё. Фую посмотрела на неё. Её глаза были красными. — Комиссия хочет разлучить нас, — сказала она. — Они дали нам два месяца. Если я не забеременею, меня сошлют. А если забеременею, меня всё равно сошлют, а ребёнка заберут. Я не знаю, что делать. Аяка застыла. — Что? — Твой брат не знал об этом пункте договора, — сказала Фую. — Он узнал только пару дней назад. И теперь он злится на меня. — Он не злится на тебя, — сказала Аяка. — Я знаю брата. Он злится на комиссию. На себя. На ситуацию. Но не на тебя. — Ты так думаешь? — Я знаю, — сказала Аяка. Она обняла Фую, и та заплакала у неё на плече. В этот момент в сад вышел Тома. — Аяка? — позвал он. — Ты здесь? Что случилось? Я видел, как госпожа вышла из зала, и Камисато-сама стоит в коридоре с каменным лицом. Я ничего не понимаю. Аяка подняла на него глаза. — Это сложно, — сказала она. — Я расскажу тебе позже. Тома посмотрел на плачущую Фую, потом на Аяку. Он подошёл и сел рядом, молча. Он не задавал вопросов — просто был рядом. Они сидели втроём в тёмном саду, и Фую чувствовала, что она не одна. Но внутри неё всё равно было пусто. Вернувшись в дом, Фую пошла в свою комнату. Аято стоял в коридоре, когда она проходила мимо. — Фую, — сказал он. — Я не хочу говорить, — ответила она, не глядя на него. — Я не злюсь на тебя, — сказал он. — Ты должна это знать. — Я знаю, — ответила она. — Но я устала. Я просто хочу побыть одна. Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Аято остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Он чувствовал, как внутри него всё рушится. Он не знал, как спасти её. Не знал, как спасти их. Впервые в жизни он не знал, что делать. Утро после праздника было серым. Фую лежала на футоне, глядя в потолок, и не могла заставить себя встать. За окном пели птицы, где-то в коридоре слышались шаги слуг — обычный день начинался в поместье. Но для неё этот день был похож на продолжение похорон. Она не хотела никого видеть. Не хотела говорить. Не хотела думать. Вчерашний вечер стоял перед глазами: улыбающиеся лица старейшин, их поздравления, злое лицо Аято, её собственный позор, когда она вышла из зала. А потом — слёзы на плече Аяки, молчание Томы. «Я не беременна, — думала она. — Я просто испугалась. Я просто устала. Я просто хочу, чтобы это закончилось». Она слышала, как Юки несколько раз подходила к двери, но не входила. Наверное, ей сказали, что госпожа не хочет никого видеть. Фую была благодарна за это. Но где-то внутри, в самой глубине, она знала — так не может продолжаться. Она не может сидеть в комнате и ждать, когда её сошлют. Она должна что-то сделать. Она поднялась. Медленно, словно каждое движение стоило ей невероятных усилий. Она надела домашнее кимоно, не глядя в зеркало. Расчесала волосы — машинально, не чувствуя пальцев. И вышла из комнаты. Она не знала, куда идёт. Но ноги сами принесли её к кабинету Аято. Она постояла у двери, слушая тишину за ней. Потом постучала. — Войдите, — сказал он. Она открыла дверь и вошла. Аято сидел за столом, но не работал. Он смотрел в одну точку, и его лицо было уставшим — ещё более уставшим, чем вчера. Увидев её, он удивился. — Фую, — сказал он, вставая. — Я не ожидал... — Я хотела поговорить, — сказала она, и голос её звучал пусто. — Если Вы не заняты. — Я всегда могу найти время для Вас, — ответил он. — Садитесь. Она села напротив, сложила руки на коленях. Молчала. Он тоже молчал. — Как Ваши раны? — спросила она наконец, просто чтобы что-то сказать. — Уже лучше, — ответил он. — Лекарь сказал, что через неделю я буду как новый. — Хорошо, — сказала она. И снова замолчала. Она не знала, что говорить. Всё, что было между ними — утренние прогулки, тихие вечера в библиотеке, его рука на её колене — казалось таким далёким. Словно случилось с другими людьми. — Фую, — сказал Аято. — Я знаю, что Вам тяжело. Она подняла на него глаза. — Я не знаю, что делать, — призналась она. — Я не знаю, как жить дальше. Вчера я услышала разговор старейшин. Они говорили о том, как сошлют меня. Как заберут ребёнка. Как будто я не человек. Как будто я — просто вещь. Аято сжал кулаки, но его голос остался ровным. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже слышал их. — И что мы будем делать? — спросила она. — У нас есть только два месяца. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я нашёл людей, — сказал он. — Тех, кто поможет мне. Это будет сложно. Это займёт время. Но я смогу изменить комиссию изнутри. Фую кивнула, но в её глазах не было надежды. — Вы верите, что это возможно? — спросила она. — Да, — ответил он. — Я верю. — Я тоже верю, — сказала она. — Но я боюсь. Аято встал, подошёл к ней, сел рядом. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. — Я хочу верить, — прошептала она. — Тогда верьте, — сказал он. Она встала, собираясь уходить. — Я пойду в сад, — сказала она. — Мне нужно подышать. Она сделала шаг к двери — и мир качнулся. Звон в ушах нарастал, становился оглушительным. Она попыталась сделать ещё шаг, но ноги больше не держали её. Земля ушла из-под ног. «Я падаю», — подумала она. И провалилась в пустоту. Аято успел схватить её за секунду до того, как она рухнула на пол. — Фую! — крикнул он. — Фую! Она не отвечала. Её лицо было бледным, как бумага, веки сомкнуты. Он подхватил её на руки, чувствуя, как она почти невесома — слишком лёгкая, слишком хрупкая. — Мидори! — закричал он. — Сюда! Быстро! Мидори вбежала через мгновение, за ней — Юки. — Госпожа! — воскликнула Юки, бросаясь к ним. — Она потеряла сознание, — сказал Аято. — Принесите всё необходимое. Воду, ткани. И позовите лекаря. — В Вашу спальню? — спросила Мидори. — Да, — ответил он. — Я отнесу её туда. Он пошёл быстрым шагом по коридору, не чувствуя тяжести. Фую лежала на его руках, бездыханная, бледная. Он чувствовал её дыхание — слабое, почти неощутимое. Но оно было. «Я не потеряю тебя, — думал он. — Я не позволю тебе уйти». Он вошёл в свою спальню, осторожно опустил её на футон. Поправил подушку, накрыл одеялом и сел рядом. — Фую, — позвал он. — Ты слышишь меня? Она не отвечала. Юки принесла воду и ткани. Мидори распорядилась отправить за лекарем. Аято сидел рядом, держа её за руку, и смотрел на её бледное лицо. «Я не позволю тебе уйти, — думал он. — Ты — моя жизнь».