Цветок под инеем

В большой гостиной их ждал накрытый стол. Аяка уже сидела на своём месте, Тома расположился рядом — привычно, будто всегда здесь был. При виде брата Аяка вскочила. — Брат! Ты выглядишь лучше! — Я чувствую себя лучше, — ответил Аято, садясь. — Благодаря заботе. Он коротко посмотрел на Фую. Она покраснела и опустила глаза. Тома поднял чашку с сакэ. — За возвращение главы клана, — сказал он. — И за то, что он всё ещё с нами. Аято усмехнулся, но поднял чашку. — За то, что я жив, — повторил он. Они выпили. Фую — чуть-чуть, только пригубила. Аяка — полную чашку, залпом, чем удивила всех. — Ты сегодня смелая, — заметил Аято. — Праздник скоро, — ответила Аяка, улыбаясь. — Настроение хорошее. И Тома помог с документами. — Я всего лишь нашёл старые записи, — скромно сказал Тома. — Аяка-сама сделала всё остальное. Аяка посмотрела на него так, что Фую стало ясно — её подруга напрочь влюблена. Тома, как обычно, ничего не замечал. Начали подавать еду. Сябу-сябу — тонкие ломтики мяса, овощи, грибы. Фую помогла Аято положить первую порцию в кипящий бульон. Он попытался взять палочки правой рукой — и, к его удивлению, плечо почти не болело. — Мазь помогла, — сказал он, аккуратно поднимая кусочек мяса. — Лекарь знает своё дело, — ответила Фую, радуясь, что он может есть сам. Но иногда мясо соскальзывало обратно в тарелку. Аято морщился, но не жаловался. Фую видела, что он старается не показать слабость — перед Томой, перед сестрой. Он снова надевал маску главы клана. Она улыбнулась своим мыслям и продолжила есть. — Брат, расскажи про нападение, — вдруг спросила Аяка. — На вас напали? Ты убил кого-то? Аято помедлил. — Пришлось, — ответил он просто. — Но я в порядке. Дома мне хорошо. Он посмотрел на Фую, и её щёки вспыхнули. Она вспомнила, что могло бы случиться в его покоях, если бы Аяка не ворвалась. Аяка, заметив её смущение, улыбнулась в чашку. — Я слышал, — сказал Аято, переводя взгляд на сестру, — что вы с Томой сегодня работали до вечера. — Да, — ответила Аяка слишком быстро. — Мы обсуждали фонари и украшения. Тома предложил отличную идею с бумажными цветами. — Это ты придумала, — поправил Тома, улыбаясь. — Ты даже не дала мне слова вставить. Аяка засмеялась. Аято смотрел на неё и на Тому, и в его глазах мелькнуло что-то — озарение? «Кажется, он видит то же, что и я, — подумала Фую. — И ему это... нравится?» Аято перевёл взгляд на Тому, и на его губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Ты стал часто бывать в поместье, — сказал он. — Раньше ты приезжал раз в неделю, а теперь почти каждый день. Тома поднял бровь. — Я помогаю с подготовкой. Аяка-сама очень занята, и... — Я знаю, — перебил Аято с той же лёгкой улыбкой. — Я просто заметил. Аяка закашлялась. Фую опустила глаза, пряча улыбку. На десерт подали сладкий тофу. Аяка уставилась на тарелку брата с удивлением. — Брат, ты его не ешь! Ты говорил, что ненавидишь сладкое! — Это для поднятия сахара в крови, — вмешалась Фую. — У него была потеря крови. — Понятно, — протянула Аяка, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — Значит, ты теперь будешь есть сладкое? — Только если госпожа меня накормит, — ответил Аято с невозмутимым лицом. Фую почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Вы слишком много говорите, — сказала она. — Ешьте давайте. Они поужинали. Тома рассказывал смешные истории из города, Аяка смеялась, Аято улыбался — той редкой, настоящей улыбкой. За столом было тепло. Почти как в тот вечер, когда они ужинали вчетвером впервые. Когда Тома и Аяка ушли — «проверить фонари», — Фую и Аято остались одни. Он повернулся к ней. — Как Вам мои покои? — спросил он. — Я извиняюсь, — сказала Фую, опуская взгляд. — Я знаю, что мне нельзя было входить в них. Вы сказали это в первый же день после свадьбы. Аято нахмурился. — Я не помню, чтобы запрещал Вам входить. — Вы сказали, — ответила Фую. —  «Вы можете заходить куда угодно, кроме моего кабинета и личной спальни. Остальное — в вашем распоряжении». Аято замер. Потом его лицо смягчилось. — Это было сказано, чтобы Вы не беспокоили меня, когда я работал, — сказал он. — Или отдыхал. Тогда я ещё не знал, что Вы будете значить для меня. Сейчас всё изменилось. — Что изменилось? — спросила она. — Всё, — ответил он. — Вы можете заходить в мои покои, когда захотите. Даже когда я работаю. Даже когда я отдыхаю. Вы всегда желанны. Фую смотрела на него, не зная, что ответить. — Вы красивая, — сказал он. Она подняла на него глаза. — Когда Вы сердитесь — Вы красивая. Когда Вы смущаетесь — Вы красивая. Когда Вы помогаете мне, когда Вы кормите меня... Вы всегда красивая. Я хочу, чтобы Вы это знали. Она почувствовала, как сердце тает. Как слова оседают в груди тёплым, сладким грузом. — Аято, — прошептала она. — Я... Она не закончила. Вместо этого она поднялась, наклонилась и поцеловала его в лоб. Легко, почти невесомо — как тогда, в его спальне. — Спокойной ночи, — сказала она, разворачиваясь. Но он не отпустил. Он протянул руку — больную, ту, которой почти не мог двигать — и схватил её за рукав. Зашипел от боли. — Аято! — Фую испугалась, резко обернулась. Она потеряла равновесие и упала вперёд — прямо на него, в его объятия. Он поймал её. Его руки сомкнулись вокруг неё. Она чувствовала его грудь, его дыхание, его тепло. Их лица были близко — так близко, что она видела каждую ресницу. — Я не хотел, чтобы Вы уходили, — сказал он тихо. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Аято... — Я хочу, чтобы Вы остались, — сказал он. — Даже если мы просто будем сидеть. Просто будьте рядом. Фую не могла дышать. Она чувствовала его руки на своей спине, его дыхание на своих губах. Она ничего не сказала. Она просто осталась. Фую чувствовала его дыхание на своих губах, его руки на своей спине, тепло его тела через тонкую ткань кимоно. Она не знала, кто сделает первый шаг — она или он. Но она знала, что хочет этого. Хочет так сильно, что у неё кружилась голова. Аято медленно поднял руку — ту, что не болела — и коснулся её щеки. Его пальцы скользнули по скуле, по краю губ. — Фую, — прошептал он. — Да? — голос её дрожал. — Можно я... Дверь распахнулась. — Госпожа, я вернулась! — в комнату влетела Юки, сияющая, раскрасневшаяся, счастливая. — Харуки сказал, что... Она замерла. Увидела госпожу, сидящую на коленях у господина, их лица в дюйме друг от друга, его руку на её щеке. — О, — сказала она. — Я... я… Она попыталась выйти, но в спешке споткнулась о край циновки и с грохотом рухнула на пол. Фую подскочила на ноги, испуганная, словно её застали за чем-то запретным. — Юки! Ты в порядке? Она рванула к служанке, забыв о том, что секунду назад сидела на коленях у мужа. Резкое движение заставило Аято вскочить следом, но его больное плечо пронзила острая боль. Он зашипел сквозь зубы, прижимая руку к груди. — Аято! — Фую обернулась, но было поздно. Юки уже поднялась, отряхнула кимоно и с приглушённым смешком выскользнула за дверь, прикрыв её за собой. — Простите, госпожа! Я завтра расскажу всё! Спокойной ночи! И она исчезла. Фую осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как её щёки горят огнём. — Я... простите меня, — сказала она, поворачиваясь к Аято. — Я не хотела... — Фую, — перебил он. Голос его звучал хрипло, но в нём слышалась лёгкая усмешка. — Я испугалась и вскочила. Я ударила Вас. Ваше плечо... — Если Вы хотите извиниться, — сказал он с той же полуулыбкой, — сядьте обратно. Фую замерла. — Что? — Вы слышали, — ответил он. — Сядьте мне на колени — и я прощу Вас. Она посмотрела на него, на его улыбку, на его глаза, в которых горели искры смеха. — Аято, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У Вас кажется, снова жар. Вы говорите весьма странные вещи. Она подошла к нему и приложила ладонь к его лбу. Он послушно позволил ей проверить, не сводя с неё глаз. — Жара нет, — сказала она, чуть смутившись. — Значит, я говорю это в здравом уме, — ответил он. Фую покраснела ещё сильнее. — Если Вы хотите, я провожу Вас в Вашу спальню, — сказала она. — Вы должны отдохнуть. И лечь. Аято вздохнул — шутливо, но она заметила, как его плечи опустились. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Она помогла ему подняться. Они пошли по коридору — медленно, осторожно. Фую держала его под руку, чувствуя его тепло. Когда они вошли в его спальню, она помогла ему сесть на футон. — Я принесу ночное кимоно, — сказала она. — Оно в шкафу, — ответил он. Она открыла шкаф, достала кимоно и вернулась к нему. — Я проверю раны, — сказала она. — На всякий случай. Она смазала раны мазью, осторожно массируя кожу вокруг раны. Она заметила, как его сердцебиение участилось. Его грудь вздымалась чаще, дыхание стало глубже. Она не знала, от чего это — от боли или от её прикосновений. Её рука задержалась на его груди, там, где билось сердце. — Фую, — сказал он. — Да? — Вы чувствуете? — Чувствую, — ответила она. — Оно бьётся быстрее. — Это из-за Вас, — сказал он. — Только из-за Вас. Она убрала руку и помогла ему надеть кимоно. — Ложитесь, — сказала она. — Вам нужно отдыхать. Он лёг. Она поправила одеяло, села рядом. — Останьтесь, — сказал он. — Сегодня. — Аято... — Пожалуйста, — сказал он. — Я не хочу быть один. Просто будьте рядом. Фую смотрела на него. На его уставшее лицо, на его тёплые глаза, на то, как он просит. Она легла рядом — на расстоянии, но близко. Потом протянула руку и начала гладить его по голове. Медленно, нежно, как она делала это в ее спальне в ту ночь, когда он вернулся раненым. Аято закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответила она. Он уснул почти сразу — уставший, измученный. Фую продолжала гладить его по волосам, пока её рука не начала затекать. Она посмотрела на него — на его спокойное лицо, на его ресницы, на то, как он дышит. «Я люблю тебя, — подумала она. — Я не говорю это вслух. Но я люблю тебя». Она закрыла глаза и тоже уснула — рядом с ним, в его спальне, в его постели.