Цветок под инеем

Фую проснулась оттого, что за окном было необычно тихо. Она села на футоне, прислушалась. Обычно в это время уже слышались шаги слуг, голоса в коридоре, иногда — лёгкий шум из кабинета Аято, если он работал с утра. Сегодня было тихо. Юки вошла с чаем, но её лицо было напряжённым. — Доброе утро, госпожа. — Доброе, — ответила Фую. — Что-то случилось? — Камисато-сама уехал, — сказала Юки, ставя поднос. — Рано утром. Сказал, что дела в комиссии, на несколько дней. Фую замерла. — Он не сказал мне. — Он не хотел Вас будить, — Юки протянула сложенный лист бумаги. — Он оставил это. Фую взяла записку. Почерк Аято — ровный, аккуратный, без лишних завитушек. «Срочные дела в комиссии. Вернусь через несколько дней. Не беспокойтесь. Всё в порядке. Аято». Она перечитала три раза. И поняла, что он даже не сказал, куда именно уехал. Просто «дела» и  «не беспокойтесь». Но она беспокоилась. — Он сказал, когда вернётся? — спросила Фую. — Не сказал, госпожа. Только что будет ночевать в городе, чтобы не тратить время на дорогу. Фую сжала записку в руке. Внутри что-то сжалось. Она не привыкла к его отсутствию. Даже когда они не виделись весь день, она знала — он где-то рядом. А теперь его не было. — Госпожа, Вы расстроены? — осторожно спросила Юки. — Я просто... не привыкла, — ответила Фую. — Вот и всё. Но Юки видела, как госпожа смотрит на пустую дорогу за окном. День прошёл в хлопотах. Аяка была в своей стихии — списки, ткани, встречи. Она таскала Фую за собой по всему поместью, показывала, где что лежит, объясняла, как распределять гостей, кого сажать рядом с кем, чтобы не вышло ссоры. — Кудзё-саму нельзя сажать рядом с госпожой Томоэ. Они не переносят друг друга. — Запомню, — кивала Фую, делая пометки. Аяка остановилась, посмотрела на неё. — Ты выглядишь так, будто хочешь быть где-то ещё. — Просто непривычно без вашего брата, — честно ответила Фую. — Я не знала, что начну скучать так быстро. Аяка улыбнулась. — Кажется, это называется любовь, — сказала она. Фую покраснела и уткнулась в список. На второй день без Аято в поместье приехал Тома. Он привёз коробки с украшениями и ещё что-то, завернутое в плотную ткань, что он нёс сам, не доверяя слугам. — Ты привёз всё, что я просила? — спросила Аяка, подходя к нему. — Почти всё. Ещё пара вещей будет завтра. А это, — он приподнял свёрток, — я привёз из Коморэ. Хозяин нашёл это на чердаке. Сказал, что это принадлежало твоей матери. Аяка замерла. Фую тоже. — Матери? — тихо переспросила Аяка. — Да, — ответил Тома. — Я не стал открывать. Решил, что ты захочешь сделать это сама. Аяка взяла свёрток и ушла в дом. Фую пошла за ней. В малой гостиной Аяка осторожно развернула ткань. Внутри оказался портрет — женщина с мягкими чертами лица, с тёплой улыбкой и глазами, в которых светилась доброта. Светлые волосы, почти белые, немного вьющиеся, уложены в простую причёску. Она держала в руках ветку сакуры. — Это она? — спросила Фую. — Да, — Аяка провела пальцами по краю рамы. — Я почти не помню её лица. Только руки. Она часто гладила меня по голове перед сном. Фую села рядом. — Расскажи мне о ней. Аяка помолчала. — Она была тихой, — начала она. — Не такой, как другие жёны глав кланов. Она не любила приёмы. Любила сад, книги, цветы. Отец говорил, что она была его покоем. — Она тоже болела? — Нет, — Аяка покачала головой. — Она умерла когда мне было семь. Слишком слабая была. Отец так и не женился снова. Говорил, что никто не сможет заменить её. Через два года и его не стало. Фую смотрела на портрет. Женщина на нём улыбалась — чуть грустно, чуть отстранённо. — Аято на неё похож, — сказала Фую. — Не лицом, скорее взглядом. Аяка удивлённо посмотрела на неё. — Ты тоже это видишь? — Да. Он смотрит так же. Как будто видит что-то, что скрыто от других. Аяка улыбнулась — немного горько, или тепло. — Ты знаешь его лучше, чем я думала. Фую опустила взгляд. — Я просто стараюсь понять. Вечером они ужинали втроём — Фую, Аяка и Тома. Стол накрыли в малой гостиной. Тома принёс своё знаменитое рагу, Аяка заварила чай, и атмосфера была почти домашней. Тома рассказывал о своих делах в городе, о том, как торговался с поставщиками и как едва не уронил коробку с фарфором. — Я едва успел её поймать, — смеялся он. — Хозяин сказал, что это сервиз, которому сто лет. Я бы не пережил, если бы он разбился. — Ты вечно всё роняешь, — заметила Аяка, но в голосе её было не осуждение, а что-то другое. Фую заметила, как она смотрит на Тому — чуть дольше, чем нужно. Как поправляет причёску, когда он на неё смотрит. Как её голос становится мягче. Тома ничего не замечал. Он просто рассказывал дальше, смеялся над своими же ошибками и не видел, как Аяка улыбается ему. — А потом я сказал этому торговцу: «Если вы не согласны на наши условия, я пойду к вашему конкуренту». Он сразу побелел! — Тома рассмеялся. — Никогда не видел, чтобы человек так быстро менял решение. Аяка смотрела на него так, что у Фую защемило сердце. «Она влюблена, — поняла она. — И он не видит этого. Совсем». «Неужели мы со стороны выглядим так же? — подумала Фую. — Неужели я тоже смотрю на Аято так, что это видно всем, кроме нас самих?» — Фую? — Аяка прервала её размышления. — Ты с нами? — Да, — спохватилась Фую. — Просто задумалась. — О чём? Фую посмотрела на Тому, который как раз откусывал кусок рагу и не обращал на них внимания. — О том, как люди не видят того, что лежит прямо перед ними, — сказала она. Аяка удивлённо подняла бровь, но не стала спрашивать. Тома тоже поднял голову. — Это вы о чём? — спросил он с набитым ртом. — Ни о чём, — ответила Фую. — Ешь давай. Позже, когда Тома ушёл, Аяка подошла к Фую. — Ты хотела сказать что-то сегодня. Я видела. Фую помолчала, собираясь с мыслями. — Ты смотришь на Тому так же, как я смотрю на твоего брата, — сказала она. Аяка замерла. Её лицо стало бледным. — Что? — Я видела, как ты смотрела на него за ужином. Как поправляла волосы. Как улыбалась. Ты не знала? — Я... — Аяка запнулась. — Я не знаю, что ты имеешь в виду. — Аяка, — мягко сказала Фую, взяв её за руку. — Ты можешь не говорить мне. Но ты должна признаться себе. Аяка молчала. Потом убрала руку. — Уже поздно, — сказала она. — Нам нужно отдохнуть. Она вышла. Фую осталась одна. Она смотрела на портрет матери Аято, который висел теперь на стене в гостиной, и думала о том, что мы часто не видим своего счастья, потому что слишком заняты поисками. «Я тоже не вижу, — подумала она. — Но я хочу научиться». Она закрыла глаза и представила Аято. Как он смотрит на неё. Как его голос становится чуть мягче, когда он говорит с ней. Как он протягивает руку и останавливается на полпути, спрашивая: «Можно?». «Возвращайся, — прошептала она. — Я скучаю». За окном шумел ветер.