Цветок под инеем

Тома ждал своего часа девять дней. Он видел, как гаснет госпожа — день за днём, час за часом, как догорающая свеча. Её фиолетовые глаза, которые ещё недавно сияли, когда она смотрела на Камисато-саму, теперь стали тусклыми, как старые монеты. Она улыбалась — вежливо, пусто — но Тома знал, что за этой улыбкой ничего нет. Только пустота. Он видел и Камисато-саму. Тот похудел, перестал спать, работал по восемнадцать часов в сутки, потому что боялся оставаться наедине с мыслями. А когда он всё-таки ложился, то ворочался до утра, и Тома, который иногда спал в соседней комнате, слышал его тихие, сдавленные стоны —явно не от физической боли. Они убивали друг друга молчанием. И Тома решил, что хватит. — Госпожа, — сказал он однажды утром, найдя Фую в библиотеке. Она перечитывала книгу — ту самую, о поэте и его музе — но Тома заметил, что её глаза бегают по строчкам, не вникая в смысл. — Вы не хотите выйти в город? Аяка-сама говорила, что вы давно не были в Рито. — Нет, — ответила Фую. — Мне не нужно. — Может быть, нужно, — мягко настаивал Тома. — Смена обстановки помогает. Я знаю одно место — чайный домик Отяя. Там очень тихо. Никто не беспокоит. И чай там… лучший в Рито. Фую подняла на него глаза. — Тома, я знаю, что вы пытаетесь сделать, — сказала она. — Но это не поможет. — А вы попробуйте, — Тома улыбнулся — своей обычной тёплой улыбкой, но в глазах его была серьёзность. — Хуже не будет. Я обещаю. Фую колебалась. Потом вздохнула. — Хорошо, — сказала она. — Завтра. Утром. Тома кивнул и вышел. В тот же вечер он зашёл в кабинет Аято. — Камисато-сама, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Завтра утром в чайном домике Отяя будет кое-кто, кому нужна ваша помощь. Если вы, конечно, ещё помните, что такое помогать. Аято поднял голову от бумаг. Его лицо было серым, глаза — воспалёнными. — Тома, я не могу… — Можете, — перебил его дворецкий — позволил себе то, на что никогда бы не решился раньше. — Комиссия не следит за Отяя. Это нейтральная территория. Владелец — старый друг клана, он не допустит шпионов. Вы будете в безопасности. Она будет в безопасности. Никто не узнает. Аято молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, дрожали. — Тома, — сказал он наконец. — Если я пойду… я не смогу снова отстраниться. Я сломался, Тома. Я не могу притворяться, что она мне безразлична. Не после того, как увижу её. — Тогда не притворяйтесь, — Тома пожал плечами. — Идите и будьте честны. Хотя бы на час. Он поклонился и вышел, оставив Аято одного. Глава клана сидел неподвижно, глядя в одну точку, и думал. «Час, — повторял он про себя. — Один час. Только час». Этого не должно было хватить, чтобы комиссия узнала. И этого должно было хватить, чтобы не сойти с ума. Чайный домик Отяя стоял в глубине старого квартала Рито, за высокими бамбуковыми зарослями. Его не было видно с главной улицы — только узкая тропинка, вымощенная камнем, вела к резной деревянной двери. Внутри было тихо, пахло сушёными травами и старым деревом. Служанки в простых кимоно бесшумно скользили по коридорам, разнося чай и сладости. Тома привёл Фую рано утром, когда солнце только начинало золотить крыши домов. — Я подожду снаружи, госпожа, — сказал он, открывая дверь в отдельную комнату. — Владелец обещал, что вас никто не потревожит. — Спасибо, Тома, — ответила Фую. — За всё. Она вошла в комнату и замерла. Внутри, у низкого столика, на котором уже дымилась чашка чая, сидел Аято. Он был в простом кимоно — не парадном, не домашнем, а том, в котором обычно ходил по городу, когда не хотел привлекать внимания. Он выглядел… уставшим. И таким чужим, что у Фую сжалось сердце. — Вы, — сказала она. — Это вы. — Тома, — ответил Аято. — Он думает, что делает лучше. Фую стояла на пороге, не решаясь войти. — Я уйду, если вы не хотите меня видеть, — сказала она тихо. — Я не хочу… я не хочу причинять вам боль. — Садитесь, — Аято указал на подушку напротив. — Пожалуйста. Она вошла и села, слегка колеблясь. Её руки лежали на коленях, бледные, как мрамор. Она не смотрела на него — боялась увидеть в его глазах ту же пустоту, что была в её. Они молчали. Долго. Слышно было только, как за окном шумит бамбук и как закипает вода в чайнике. — Я скучал, — сказал Аято наконец. Голос его был хриплым, будто он долго не говорил. — Каждый день. Каждую минуту. Фую подняла глаза. — Тогда почему вы ушли? — спросила она. — Почему закрылись? Почему сделали вид, что меня не существует? — Потому что я боялся, — ответил он. — Не за себя. За вас. — Я не понимаю, — Фую покачала головой, явно недовольная ответом.— Я ваша жена. Я должна разделять с вами всё. Даже опасность. — Комиссия, — Аято сжал пальцы в кулак. — Они сказали, что если я продолжу… если я не прекращу «проявлять слабость» — они избавятся от вас. Не убьют. Но сделают так, что вы захотите умереть. Позор. Изгнание. Клан Химегиё не примет вас обратно. Вы будете одна. На улице. Без защиты и без имени. Фую слушала, и её лицо становилось всё бледнее. — И вы решили, что лучше оттолкнуть меня, чем защитить? — спросила она. — Я решил, что лучше вы будете жить, ненавидя меня, чем умрёте, любя, — ответил Аято, тяжело вздохнув. — Я ошибся. Я знаю. Но я не знал другого способа. — Вы могли поговорить со мной, — Фую почувствовала, как к горлу подступают слёзы, но заставила себя сдержаться. — Вы могли сказать: «Фую, комиссия угрожает, нам нужно быть осторожнее». Мы могли бы притворяться вместе. А вы… вы оставили меня одну. В темноте. В полном непонимании о том, что происходит. — Я боялся, что если увижу вас — не смогу притворяться, — Аято встал, подошёл к окну, встал спиной к ней. — И я был прав. Стоило мне увидеть вас сейчас — и я уже не могу. Не могу делать вид, что вы мне безразличны. — А я вам не безразлична? — спросила Фую. Ее глаза были полны слёз. Аято повернулся. В его глазах — тёмно-синих, как ночное небо — она увидела боль. Такую огромную, такую неприкрытую, что ей стало страшно. — Нет, — сказал он. — Вы никогда не были мне безразличны. С первого дня. Когда вы вошли в святилище в белом кимоно… я подумал: «Она слишком хороша для этого мира. Для меня. И для этого брака». И я испугался. — Чего? — Что я не смогу защитить вас. От них. От себя. От того, что я чувствую. — Аято слегка повысил голос. Фую встала. Сделала шаг к нему. — А что вы чувствуете? — спросила она. — Скажите. Пожалуйста. Я должна знать. Аято смотрел на неё долго. Так долго, что Фую показалось — время остановилось. — Я не могу, — сказал он наконец. — Если я скажу — это станет реальным. А реальное можно потерять. Я не готов потерять вас. — Вы уже теряете, — Фую подошла ближе. — Каждый день, когда вы молчите, вы теряете меня по чуть-чуть. Я ещё здесь. Но если вы продолжите… я не знаю, сколько во мне останется. — Что мне делать? — спросил Аято, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — Научите меня, Фую. Я не знаю, как любить. Я не знаю, как быть рядом, не подставляя вас под удар. Я умею только защищать — и то плохо. Фую подошла к нему вплотную. Теперь их разделяло расстояниене больше ладони. То расстояние, которое они никогда не пересекали. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое — и видела, как дрожат его ресницы. — Начните с малого, — сказала она. — Не говорите ничего. Не делайте ничего. Просто… будьте рядом. Не уходите. Не закрывайте дверь. Не делайте вид, что меня нет. — А если комиссия узнает? — Пусть узнают, — Фую подняла руку и коснулась его щеки — кончиками пальцев, осторожно, как касаются раненой птицы. — Я не боюсь их. Я боюсь потерять вас. А вы боитесь потерять меня. Значит, мы в одной лодке. — Фую… — прошептал он. — Тише, — она убрала руку. — Не говорите. Просто… посидите со мной. Как тогда, у двери. Только теперь не снаружи, а внутри. Аято медленно выдохнул — так, будто выпускал воздух, который держал в груди несколько недель. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Они сели на подушки — рядом, почти касаясь плечами. Аято взял чайник и налил чай в обе чашки. Его руки всё ещё дрожали, но Фую сделала вид, что не замечает. — Я читала книгу, — сказала она, чтобы нарушить тишину. — О поэте, который писал стихи своей возлюбленной сорок лет, но так и не встретился с ней. — Вы рассказывали, — кивнул Аято. — Я помню. — Я тоже думала, это глупо, — Фую отпила чай. — А теперь думаю… может быть, он был умнее нас. Он не рисковал. Не приближался. Не боялся потерять, потому что никогда не имел. — Это не жизнь, — сказал Аято. — Жизнь — это риск. Я понял это за эти две недели. Без вас… без вашей улыбки, без ваших книг, без того, как вы шепчете, когда читаете… я не жил. Я существовал. Как кукла на нитях комиссии. — А теперь? — спросила Фую. — А теперь я хочу рискнуть, — Аято повернулся к ней. — Даже если это разрушит всё, что я строил. Потому что без вас это не имеет значения. Фую почувствовала, как слёзы — те самые, которые она сдерживала две недели — наконец потекли по щекам. — Вы не разрушите, — сказала она. — Мы построим заново. Вместе. Он протянул руку и вытер её слезы — большим пальцем, осторожно, как будто они были драгоценностью. — Я не заслуживаю вас, — сказал он. — Это не вам решать, — ответила она. — Это мне решать.  Они сидели в чайном домике Отяя, пили чай и говорили ни о чём — о книгах, о погоде, о саде, о том, как пахнет бамбук после дождя. Аято не касался её больше — только один раз, когда она поправляла выбившуюся прядь, его пальцы на секунду задержались на её запястье. И этого было достаточно. Когда солнце поднялось выше, и в дверь постучал Тома — мягко, не нарушая тишину — Аято встал. — Мне пора, — сказал он. — Но я вернусь. Сегодня вечером к ужину. И я не уйду в кабинет. Я буду сидеть с вами. — Я буду ждать, — ответила Фую. Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом — совсем не таким, как в первые дни. В этом взгляде было обещание. Не любви — они ещё не говорили этого слова. Но чего-то большего, чем просто брак по расчёту. — Фую, — сказал он уже в дверях. — Да? — Я… — он запнулся. — Я рад, что вы пришли. — Я тоже, — ответила она. Он ушёл. Фую осталась сидеть в чайном домике, глядя на его пустую чашку, и чувствовала, как внутри неё оттаивает что-то, что она считала замёрзшим навсегда. Тома заглянул в комнату. — Госпожа, — сказал он. — Вы в порядке? — Да, — ответила Фую. — Впервые за две недели — да. Она поднялась и пошла к выходу. На пороге обернулась, посмотрела на комнату, где они сидели рядом, почти касаясь. Запомнила каждую деталь: свет, падающий на татами, запах чая, дрожь его пальцев. «Начните с малого, — сказала она ему. — Просто будьте рядом». Она надеялась, что он сможет. И надеялась, что она — тоже. Вечером Аято вернулся к ужину. Он вошёл в столовую, где Фую уже сидела вместе с Аякой, и сел — не во главе стола, не на своём обычное место, а рядом с ней. Так близко, что их локти почти касались. — Добрый вечер, — сказал он. — Добрый вечер, — ответила Фую. Аяка переводила взгляд с брата на невестку и обратно, и на её лице расцветала медленная, счастливая улыбка. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она, поднимаясь. — У меня дела…в городе…срочные. — Аяка, уже темно, — заметил Аято, не глядя на свою сестру. — Тома проводит, — отмахнулась она. — Не беспокойтесь. Она вышла, оставив их вдвоём. Фую и Аято сидели за столом, и впервые за долгое время между ними не было стены. Было молчание — но другое. Лно было тёплое, почти домашнее. — Тома говорит, вы мало ели, — сказал Аято, пододвигая к ней тарелку с рисом. — Пожалуйста, поешьте. Ради меня. Фую взяла палочки. — Ради вас, — сказала она. Они ели в тишине. Фую чувствовала его взгляд на своём лице — мягкий, внимательный, и от этого у неё теплело внутри. После ужина Аято не ушёл в кабинет. Он пошёл с ней в библиотеку, сел рядом, пока она читала, и тоже взял книгу — первую попавшуюся. Но он не читал, а смотрел на неё. Фую знала это, но не поднимала глаз. Боялась, что если посмотрит в ответ — не выдержит. — Фую, — сказал он. — Мм? — Я хочу… — он замолчал. — Я хочу, чтобы вы знали. Я не умею говорить красиво. Но я буду учиться для вас. Она подняла голову. Их взгляды встретились — фиолетовый и тёмно-синий. — Я никуда не тороплюсь, — сказала она. — У нас есть время. — Есть, — согласился он. Когда она через час пошла в свою комнату, он проводил её до двери и сказал: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила она. Она закрыла дверь и прижалась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За дверью было тихо. Но она знала — он стоит там. На этот раз снаружи. И не уходит. Юки, принесла госпоже ночной чай и увидела, что Фую сидит на футоне с книгой в руках и улыбается — не той пустой улыбкой последних дней, а живой. — Хороший день? — спросила Юки. — Хороший, — ответила Фую. — Очень хороший. Она не сказала почему. Но Юки и не спрашивала.