Цветок под инеем

Ровно месяц после свадьбы. Фую проснулась оттого, что за окном пели птицы — громко, радостно, как будто праздновали что-то вместе с ней. Она лежала на футоне, глядя на ветку белой сливы, которая всё ещё цвела — вопреки всем законам природы, вопреки календарю, вопреки разумному. — Юки, — позвала она, когда услышала много шагов за дверью. — Сегодня важный день? Горничная вошла с подносом, на котором дымилась чашка чая и лежал маленький свёрток, перевязанный синей лентой. — Не знаю, госпожа, — Юки поставила поднос у изголовья. — Но это принесли от Камисато-самы. Он велел передать, что это «не подарок, а просто маленькая вещь». Фую села, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она развязала ленту, развернула тонкую бумагу — и замерла. Внутри лежала шпилька для волос. Тонкая, из серебра, с маленькой подвеской в форме цветка сливы — белой, как её волосы, как та ветка за окном. Не такая роскошная, как те, что он заказал у портного. Простая. Изящная. Идеально подходящая. — Он сказал что-нибудь ещё? — спросила Фую, не отрывая глаз от шпильки. — Сказал: «Передайте госпоже, что я жду её в саду. В обычное время», — Юки улыбнулась. — И добавил: «Пусть наденет эту шпильку…если захочет». Фую прижала подарок к груди. «Маленькая вещь», — повторила она про себя слова Аято. — «Не подарок». Но для неё это было больше, чем любой подарок. Потому что он выбрал её сам. Он подумал о ней. Потому что цветок сливы — тот самый, что цвёл у ее комнаты — напоминал о первой ночи, о дожде, о его тени под окном. Юки заколола волосы новой шпилькой, и Фую посмотрела в зеркало — впервые за долгое время с улыбкой, а не с тревогой. В саду Аято ждал её у пруда. В руках он держал маленький букет разных цветов — не роскошных, не оранжерейных, а простых, сорванных будто только что в саду. Полевые цветы, перевязанные травинкой. — Это вам, — сказал он, протягивая букет. Она заметила, что его пальцы чуть дрожат. — Я…шёл мимо и увидел. Подумал, что вам понравится. Фую приняла цветы, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. — Вы шли мимо поля с цветами в шесть утра? — спросила она с лёгкой усмешкой — смелее, чем обычно. Аято на секунду замер, потом уголок его губ дрогнул. — Может быть, я специально искал, — признался он. — Тома сказал, что это…уместно. — Тома даёт вам советы? — Фую прижала букет к груди, вдыхая свежий, чуть горьковатый запах травы Наку. — Тома иногда бывает полезен, — Аято отвернулся, пряча лицо. — Пойдёмте. Я хочу показать вам кое-что. Он повёл её в дальний угол сада — туда, где она никогда не была. За старыми соснами, за каменным фонарём, покрытым мхом, открылась маленькая поляна, усыпанная цветами. Не садовыми — скорее дикими, такими же, как в его букете. Трава Наку росла сама по себе, пробиваясь сквозь зеленую листву, и казались такой живой, такой настоящей. — Я не знала, что здесь есть цветы, — сказала Фую, оглядываясь. — Я тоже, — признался Аято. — Нашёл вчера. Думал, вам будет приятно. — Он помолчал. — Вы говорили, что любите простые вещи. Не шёлк и жемчуг, а цветы и книги. Я… запомнил. Фую повернулась к нему. Солнце только начинало подниматься, и его лучи золотили волосы Аято, делая их почти светлыми — почти такими же белыми , как у неё. — Спасибо, — сказала она тихо. — За цветы и за шпильку. За то, что запомнили. Аято кивнул. Они стояли на поляне, окружённые цветами, и молчали — но эта тишина казалась иной. — Фую, — сказал Аято, не глядя на неё. — Через две недели начинается сезон приёмов. Банкеты, чайные церемонии, визиты. Вы будете нужны мне там. Как жена. Как… опора. Она почувствовала, как внутри сжимается что-то холодное. — Я справлюсь? — спросила она. — Я никогда не была на больших приёмах. Только на маленьких, дома. — Вы справитесь, — Аято посмотрел на неё — твёрдо, уверенно. — Вы умны и красивы. Знаете историю и этикет. А если не будете знать — спросите у меня. Я буду рядом. — Всегда? — спросила она, вспоминая его слова из прошлого. — Всегда, — ответил он. Они вернулись в дом, когда солнце поднялось выше. По дороге их никто не видел — только одна Юки, которая выглянула в окно и увидела, как госпожа и господин идут рядом, почти касаясь плечами, и как на лице Аято — впервые за всё время — застыло выражение, похожее на покой. После той прогулки Аято словно прорвало. Маленькие жесты посыпались один за другим — такие незаметные, что посторонний мог бы их и не заметить. Но Фую замечала всё. Он начал оставлять книги в её комнате — те, которые она упоминала в разговорах. «Случайно», конечно. «Просто лежали на столе, я подумал, вам будет интересно». Он велел повару готовить её любимый сладкий тофу по утрам — хотя сам терпеть не мог сладкое. Он попросил Юки докладывать ему, если госпожа плохо спит — и в её комнате появился новый футон, мягче и теплее прежнего. — Он спросил, не холодно ли вам, — сказала Юки, поправляя одеяло. — Сказал, что в восточном крыле сквозит. Фую ничего не ответила. Но в ту ночь она спала крепче, чем за весь месяц. Однажды вечером Аято зашёл в библиотеку, где Фую читала при свете масляной лампы, и сел рядом — на пол, не на подушку как обычно, а совсем близко. — Можно, я посижу здесь? — спросил он. — У меня нет дел. Просто…посижу. — Конечно, — ответила Фую, чувствуя, как её сердце пропускает удар. Он не говорил ни слова. Просто сидел рядом, глядя на огонь в лампе, и иногда бросал взгляды на её профиль — на то, как её ресницы отбрасывают тени на бледные щёки, как она покусывает губу, когда читает что-то особенно интересное. Она знала, что он смотрит. И от этого у неё дрожали пальцы, а буквы начинали плыть. — Фую, — сказал он наконец. — Мм? — Вы знали, что, когда вы читаете, вы шевелите губами? Шепчете слова, как ребёнок. Фую подняла голову, смущённая. — Правда? Я не замечала. — Это мило, — Аято отвернулся, но она заметила, как покраснели кончики его ушей. — Просто…мило. Он поднялся и вышел, не прощаясь. Фую сидела, глядя ему вслед, и улыбалась так, что у неё начали болеть щёки. Через неделю после той ночи Аяка устроила им примерку. — Вам обоим нужны новые наряды для приёмов, — заявила она, когда они завтракали втроём. — Я пригласила портного. Лучшего в городе. Он придёт завтра в десять. — Я уже заказывал кимоно для Фую, — заметил Аято. — Для домашних приёмов, — отрезала Аяка. — А я говорю о больших. О встречах с Кудзё-самой, о банкетах в честь комиссии, о чайных церемониях у Тэнсюкаку. Там нужны не просто красивые ткани…Там нужен стиль! Дерзость!  Фую почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Я не умею быть дерзкой, — сказала она. — Научитесь, — Аяка улыбнулась, но в её улыбке была твёрдость. — Вы — жена главы комиссии Ясиро. Вы можете всё. Просто пока не знаете об этом. Аято, к удивлению Фую, кивнул. — Аяка права, — сказал он. — Вам нужно выглядеть так, чтобы никто не посмел смотреть на вас свысока. Я помогу. — Вы? — Фую подняла брови. — Вы разбираетесь в женской моде? — Не разбираюсь, — Аято чуть усмехнулся. — Но я знаю, что производит впечатление. Власть — это не только мечи и деньги. Это ещё и то, как вы выглядите, как говорите, как держите спину. Я научу вас. Слова «я научу вас» прозвучали так естественно, так…по-мужски, что Фую почувствовала, как внутри неё распускается что-то тёплое и огромное. — Хорошо, — сказала она. — Я буду учиться. Портной пришёл на следующий день — старик с острыми глазами и пальцами, которые помнили ткань лучше, чем Фую помнила своё детство. — Госпожа, — сказал он, осматривая её с ног до головы. — У вас редкая фигура. Такая была у госпожи Камисато, матери нынешнего главы. Изящная, как стебель бамбука. Фую не знала, как реагировать на это сравнение. Она никогда не видела свекровь — та умерла, когда Аято был подростком. — Вы будете шить для неё парадные кимоно, — распорядился Аято, сидя в углу комнаты с чашкой чая. — Ткани я выберу сам. Цвета — тёмно-синий, белый, фиолетовый. Никакого красного — ей не идёт. — Как скажете, Камисато-сама, — портной поклонился. Фую посмотрела на мужа с небольшим вызовом на лице. — Вы «знаете», какие цвета мне идут? — Вы же моя жена, — ответил Аято, не глядя на неё. — Я смотрю на вас каждый день. Она покраснела до корней волос. В примерочной, когда портной снимал мерки, Юки шепнула ей на ухо: — Он смотрит на вас каждый день, госпожа. Каждый. День. — Замолчи, — прошептала Фую, но улыбнулась. Вечером того же дня, когда Фую уже собиралась ложиться спать, в дверь постучали. — Войдите, — сказала она, думая, что это Юки. Но это был Аято. Он стоял на пороге в домашнем кимоно, с распущенными волосами, и в руках держал небольшую шкатулку из тёмного дерева. — Я не вовремя? — спросил он. — Нет, — Фую села на футон, поправляя ворот халата. — Что-то случилось? — Нет, — он вошёл и сел напротив неё — на расстоянии, но не слишком далёком. — Я хотел… Это для вас. Он протянул шкатулку. Фую открыла её. Внутри лежал веер. Не простой, а церемониальный — из белого шёлка, с вышитой серебряными нитями веткой сливы. Такая же, как та, что цвела у её изголовья. И такая де как шпилька, которую он подарил неделю назад. — На первом приёме вы будете с ним, — сказал Аято. — Когда застесняетесь — откроете веер и спрячете лицо. Это даст вам время собраться с мыслями. Многие женщины так делают. Фую провела пальцами по шёлку, по вышитой ветке. — Вы думаете обо всём, — сказала она тихо. — О вас — да, — ответил Аято. — Думаю. Он поднялся, собираясь уходить, но на пороге задержался. — Фую. — Да? — Я не умею говорить красиво. Не умею делать комплименты. Я не знаю как  быть таким, как Тома — лёгким, весёлым, живым. Но я умею делать вещи: вееры, шпильки, книги и цветы. Если этого достаточно — скажите. Если нет — скажите тоже. Я…попробую иначе. Фую смотрела на него, стоящего в дверях, такого напряжённого, такого неуклюжего в своей попытке быть нежным. — Этого достаточно, — сказала она. — Более чем. Он кивнул и вышел. Фую осталась сидеть на футоне, прижимая веер к груди, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Он старался. Он правда старался. Для неё. Через два дня после примерки к Фую пришла Аяка с толстой папкой в руках. — Это список гостей на первый приём, — сказала она, садясь рядом. — Через десять дней. Будет человек сорок — члены комиссии, их жёны, несколько важных торговцев, пара самураев из свиты сёгуна. Фую посмотрела на список и почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Сорок человек? — переспросила она. — Сорок два, если считать Кудзё-саму. Она обещала зайти, но я  не уверена. — Аяка заметила её побледневшее лицо и взяла за руку. — Я помогу, Фую. Брат поможет. Ты справишься. — Я боюсь, — призналась Фую. — Я никогда не была в центре внимания. Я всегда была в тени. А тут… сорок человек будут смотреть на меня. Оценивать и судить. — Пусть смотрят, — Аяка сжала её пальцы. — Ты красивая, умная. Ты — Камисато. А Камисато не боятся. Фую глубоко вздохнула. — Напомни мне это в день приёма, — попросила она. — Несколько раз. — Напомню, — пообещала Аяка. — Сто раз напомню. Ночью Фую не спала. Она лежала на новом футоне — мягком, тёплом, подаренном ей Аято — и смотрела на потолок. Рядом, на подушке, лежал веер с веткой сливы. На столике стоял букет из травы Наку — она уже начала вянуть, но Фую не могла заставить себя их выбросить. За дверью раздались шаги. Она замерла. Шаги остановились у её двери. Пауза. Потом — скрип. Дверь отъехала на ширину ладони. Фую приподнялась на локте. В щель она увидела его — Аято, стоящего в коридоре, с распущенными волосами, в тёмном халате. Он не вошёл. Просто стоял и смотрел на неё — на её белые волосы, разметавшиеся по подушке, на её фиолетовые глаза, блестящие в темноте. — Я не могу уснуть, — сказал он тихо. — Можно…можно я посижу здесь? Не входя. Просто… у двери. — Можно, — ответила Фую. Он сел на пол, прислонившись спиной к косяку. Она видела его профиль в свете луны — острый, красивый, напряжённый. — Расскажите мне что-нибудь, — попросил он. — Что угодно. Просто хочу слышать ваш голос. Фую подумала и начала рассказывать — о книге, которую читала, о древней династии, о поэте, который писал стихи своей возлюбленной, хотя никогда не видел её лица. — Он любил её сорок лет, — сказала Фую. — И ни разу не встретился с ней. Только письма. И стихи. А когда она умерла, он написал последнее: «Я любил тебя всю жизнь и не устал». — Это глупо, — сказал Аято. — Почему? — Потому что он мог пойти к ней. Мог увидеть. Коснуться. Вместо этого он сидел в своей комнате и писал стихи. Это не любовь. Это страх. — А что, по-вашему, любовь? — спросила Фую. Аято замолчал. Надолго. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я знаю, что, если я когда-нибудь полюблю, я не буду писать стихи. Я буду… делать. Как с веером. Как с цветами. Как с… — Он замолчал. — Как с чем? — спросила Фую. — С добрым утром, — сказал Аято. — Я буду говорить «доброе утро». И смотреть, как она улыбается. Потому что её улыбка… её улыбка стоит больше, чем все стихи мира. Фую прижала ладонь к губам, чтобы не заплакать. — Спокойной ночи, Аято, — сказала она. — Спокойной ночи, Фую, — ответил он. Она слышала, как он сидит у двери. Долго. Может, час. Может, два. Потом его дыхание стало ровным. Он уснул у её двери. Фую закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Утром Юки нашла господина спящим в коридоре, прислонившимся к двери госпожи, и госпожу — на футоне, с веером в руках и улыбкой на лице. Она не стала их будить. Юки просто поставила поднос с чаем у двери и ушла, тихо улыбаясь своим мыслям.