Цветок под инеем

Утренние прогулки стали их тайным ритуалом. Каждый день, ровно в половине восьмого, Фую выходила в сад. Каждый день Аято уже ждал её у пруда с карпами или у беседки со старыми соснами. Они гуляли молча или говорили о пустяках — о погоде, о цветах, о книгах, которые Фую читала накануне. Иногда Аято рассказывал о делах клана — не вдаваясь в подробности, но достаточно, чтобы Фую чувствовала себя причастной к его жизни. Они никогда не касались друг друга. Но расстояние между ними сокращалось — каждый день на пару сантиметров. Если в первый раз они шли на расстоянии вытянутой руки, то на пятый день их плечи почти соприкасались. Фую чувствовала тепло его тела, когда ветер дул в её сторону. И каждый раз её сердце пропускало удар. Она не знала, замечает ли он это. Она боялась спросить. Аяка, конечно, всё видела. — Вы стали чаще улыбаться, — заметила она однажды за завтраком. — И брат тоже. Он вчера забыл надеть поясной кошель, выходя из дома. Этого с ним не случалось никогда. Фую покраснела и уткнулась в чашку с чаем. — Мы просто гуляем по утрам, — сказала она. — Это ничего не значит. — Конечно, ничего, — Аяка усмехнулась в рукав. — Просто мой брат, который не разговаривает ни с кем дольше пятнадцати минут, проводит с вами по часу каждое утро. Также он, кто никогда не интересовался женской одеждой, лично выбирает для вас ткани. Просто Аято, что спит в западном крыле, встаёт на полчаса раньше, чтобы успеть в сад до работы. Ничего. Совсем ничего. Фую не нашлась, что ответить. Она знала, что Аяка права. Что-то менялось. Но она боялась этому верить. На десятый день их утренних прогулок случилось нечто, что Фую запомнила надолго. Они шли по узкой тропинке между кустами азалии — такой узкой, что двоим было не разойтись. Фую шла впереди, Аято — за ней. И на очередном повороте её нога поскользнулась на мокрой после ночного дождя земле. Она не упала. Потому что Аято поймал её. Его рука обхватила её талию — твёрдо, но осторожно, прижимая к себе. Фую замерла, чувствуя тепло его ладони даже сквозь несколько слоёв кимоно. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, совсем не такое, как у неё. — Осторожнее, — сказал Аято тихо. Его губы были совсем близко от её уха. — Тропа скользкая. — Я… спасибо, — выдохнула Фую. Он не отпускал её несколько секунд. Может, три. Может, десять. Фую потеряла счёт времени. Она чувствовала его пальцы на своей талии, запах сандалового дерева и мокрой травы, идущий от его одежды, и странное, пугающее желание прижаться к нему сильнее. Потом Аято разжал руку. — Пойдёмте, — сказал он, и голос его был ровным, как будто ничего не случилось. — Мы почти дошли до беседки. Он пошёл вперёд, оставляя Фую стоять на тропинке с пылающими щеками и бешено бьющимся сердцем. Она прикоснулась к тому месту на талии, где только что была его рука. Ткань кимоно всё ещё хранила тепло его пальцев. «Это ничего не значит, — сказала она себе. — Он просто поймал меня, чтобы я не упала. Это сделал бы любой вежливый человек». Но внутри она знала, что это неправда. В тот день после прогулки Аято ушёл в кабинет и не выходил до самого вечера. Фую занималась хозяйством — проверяла счета, разговаривала с Мидори о закупках, принимала поставщика тканей (она теперь делала это сама, и ей нравилось). Аяка уехала в город по делам клана, и в поместье было тихо. Ближе к вечеру Фую услышала голоса из кабинета Аято. Она проходила по коридору и не могла не остановиться — голоса были напряжёнными. — …комиссия беспокоится, Камисато-сама, — говорил кто-то низким, вкрадчивым голосом. — Брак заключён уже почти месяц, а новостей о наследнике нет. Люди начинают шептаться. — Я не отчитываюсь перед вами о своей личной жизни, — ответил Аято — холодно, как лёд. — Наследник появится, когда придёт время. — Время не ждёт, — голос стал настойчивее. — Клан Камисато нуждается в продолжении рода. Если ваша жена бесплодна… — Моя жена не бесплодна, — голос Аято стал тише, но от этого только опаснее. — И если я услышу ещё один подобный слух, я лично прослежу, чтобы распространитель пожалел о дне своего рождения. Вам понятно? Пауза. Шаги. Скрип двери. — Как скажете, Камисато-сама. Но комиссия будет ждать. Кто-то вышел из кабинета — пожилой мужчина в одеждах чиновника, с недовольным лицом. Он бросил на Фую короткий взгляд, поклонился — не слишком низко — и ушёл. Фую стояла в коридоре, прижав ладонь к груди. «Бесплодна», «наследник», «комиссия ждёт». Слова врезались в неё, как удары кнута. Она не знала, что комиссия обсуждает такое. Не знала, что люди уже шепчутся. Не знала, что от неё ждут ребёнка — так скоро, так нетерпеливо. Дверь кабинета открылась снова. На пороге стоял Аято — уставший, с тенью на лице, которую Фую никогда раньше не видела. — Вы слышали, — сказал он не вопросом. — Я… простите, я не хотела подслушивать, — прошептала Фую. — Я просто проходила мимо. Аято вздохнул — тяжело, как человек, который несёт на плечах слишком много. — Войдите, — сказал он и отступил вглубь кабинета. Фую вошла, чувствуя себя нашкодившей девочкой. Кабинет Аято оказался большой комнатой с высокими стеллажами, заваленными свитками, и огромным столом, на котором громоздились документы. В углу стояла подставка для меча — катана в простых ножнах, без украшений. В воздухе пахло старой бумагой и сандаловым деревом — его запахом. Аято опустился на подушку у стола и жестом пригласил Фую сесть напротив. — То, что вы слышали, — это давление, — сказал он. — Комиссия всегда давит. Сначала они хотели моего брака, теперь хотят наследника. Завтра они захотят чего-то ещё. Такова природа власти: никогда не бывает достаточно. Фую сидела, сжимая пальцы в коленях. — А если… если я не могу? — спросила она тихо. — Если я действительно бесплодна? Я не знаю. Меня никогда не проверяли. Аято посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах не было раздражения или нетерпения — только усталость и что-то ещё, чему Фую не могла подобрать название. — Тогда мы переживём это вместе, — сказал он. — Усыновим ребёнка из ветви клана. Или найдём другой способ. Вы не игрушка для производства наследников, Фую. Вы моя жена. Она впервые услышала от него своё имя без титула. «Фую». Просто «Фую». Её сердце сжалось и забилось чаще. — Спасибо, — сказала она, не поднимая глаз. — Вы очень добры. — Я не добр, — повторил он свои же слова из прошлого разговора. — Я просто реалист. Бесплодная жена — это не катастрофа. Катастрофа — это враги, которые пользуются слабостью. А я не позволю им пользоваться ничем, что связано с вами. Фую подняла глаза. Аято смотрел на неё — и в его взгляде было что-то, отчего ей захотелось плакать. — Почему? — спросила она шёпотом. — Почему я так важна для вас? Мы даже не… мы не были близки. Мы почти не знаем друг друга. А вы говорите так, будто я… будто я что-то значу. Аято молчал несколько долгих секунд. Потом протянул руку через стол — и накрыл её пальцы своими. Его ладонь была прохладной. Но не холодной. — Вы значите, — сказал он тихо. — Я не знаю как и почему. Но вы значите. Они сидели так — рука в руке — и не говорили ни слова. В кабинете было тихо, только цикады пели за окном и где-то вдалеке кричала ночная птица. Фую чувствовала его пальцы, накрывшие ее руку. И боялась пошевелиться, боялась, что это сон, что в следующую секунду он отдёрнет руку и вернётся к своим документам, оставив её снова одну. Но Аято не отдёрнул. Он держал её руку долго — целую вечность, которая длилась, может быть, минуту. А потом сказал: — Уже поздно. Вам нужно отдохнуть. Он отпустил её пальцы, и холод их отсутствия ударил Фую сильнее, чем любой мороз. — Да, — сказала она, поднимаясь. — Спокойной ночи, Камисато-сама. — Аято, — поправил он. — Если мы одни. Вы можете называть меня Аято. Фую замерла. — Аято, — повторила она, пробуя имя на вкус. Оно было тёплым и чужим одновременно. — Спокойной ночи, Фую, — ответил он. Она вышла из кабинета, прошла по коридору, добралась до своей комнаты, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, рёбра треснут. — Аято, — прошептала она в пустоту. — Аято, Аято, Аято. Имя мужа звучало как молитва. В ту ночь она снова не спала. Но теперь — не от страха или тоски. А от странного, сладкого волнения, которое разливалось по телу тёплым медом. Она лежала на футоне, смотрела на ветку белой сливы за окном и думала о его руке, лежащей на её. «Он сказал, что я значу, — подумала она. — Что значит „значу“? Как сестра? Как друг? Как…» Она не закончила мысль. Но её Глаз Бога пульсировал мягким, тёплым светом, и Фую знала, что это неспроста. Её чувства к Аято больше не были робким ростком. Они пустили корни. Глубокие, цепкие, которые не вырвать, не выжечь. Она боялась этого. Но ещё больше она боялась, что он никогда не узнает. На следующее утро Аято ждал её в саду, как обычно. Но сегодня он был не один. Рядом с ним стоял посыльный — молодой человек в форме клана Камисато, с взволнованным лицом. Аято держал в руках письмо, и выражение его лица было жёстким. — Фую, — сказал он, когда она подошла. — У меня срочные дела в городе. Прогулка отменяется. Простите. — Всё в порядке, — ответила она. — Что-то случилось? — Ничего, с чем я не могу справиться, — Аято убрал письмо за пояс. — Но мне нужно ехать. Вернусь к вечеру. Он сделал шаг к ней — и остановился. Потом, словно приняв какое-то решение, протянул руку и коснулся её щеки. Лёгкое прикосновение — подушечками пальцев, едва-едва. Такое мимолётное, что Фую почти не поверила, что это случилось. — Берегите себя, — сказал он. И ушёл, не оглядываясь. Фую стояла в саду, прижимая ладонь к щеке — туда, где она всё ещё чувствовала его прикосновение. — Ты тоже, — прошептала она. Ветер качнул ветки белой сливы, и лепестки посыпались на землю, как ранний снег. Лёд между ними дал трещину. Но был ли под этим льдом просто холод — или что-то живое, настоящее, Фую пока не знала.