Дни, где мы наедине

лето 2009 — лето 2010 Если прежде Диме лишь казалось, что Кудрявцева предпринимает шаги, чтобы мешать им с Сергеем, то в Юрмале на «Новой волне» он в полной мере убедился в этом. За те дни, что он был здесь, полноценно побыть вместе им удалось лишь раз. Все остальное время постоянно что–то препятствовало: то съемка, то репетиция, то интервью, то прогулка этой парочки под камерами. По вечерам были бесконечные вечеринки, на которые Лера таскала Сергея, чтоб светить лицами, поддерживая легенду романа. Лазарев, похоже, вовлекся и теперь тоже усердно отрабатывал эту версию, стараясь мельтешить у журналистов под носом почаще. Дима смотрел на все снисходительно с изрядной долей скептицизма, потому, что от этих держаний за ручку, объятий и милований на камеру за версту несло фальшью. Он видел, как после поцелуев Сергей держит лицо, чтоб не морщиться от чужой слюны на своем лице. Телесные жидкости на себе он спокойно сносил только от Билана. — Вот меня это заебывает, — поделился он с Димой. — Все эти обмусоливания. Я себя, блядь, чупа–чупсом иногда ощущаю. А Кудрявцевой как будто по кайфу. — Скажи, чтоб держала себя в руках. — Говорил. Но она когда видит камеру, направленную на нас, так у нее мозг отказывает, кидается на меня, будто собралась трахаться на публику. — Ну может так и есть. Я вообще думаю, что она тебя хочет. — Ты гонишь, — отмахнулся Лазарев. — То, что ты ее не хочешь, не значит, что это взаимно. Я видел, как она на тебя смотрит. — Как? — Как голодающий на еду. А на меня — как на соперницу, — усмехнувшись, добавил Дима. — Чее? — Сергей округлил глаза. — Ниче. Она ревнует тебя ко мне. Просто понаблюдай за ней, когда я буду рядом. Лазарев понаблюдал. И пришел к неутешительному выводу, что Дима прав. Лера чуть наизнанку не вывернулась, чтоб не дать им нормально пообщаться в закулисье между выступлениями: юморила, отвлекала болтовней, в шутку оттаскивала друг от друга, отгораживала собой — в общем, применила весь арсенал средств. Когда Дима ушел, Сергей снял с лица улыбку и, глядя ей прямо в глаза, спросил: — Что это сейчас было? Кудрявцева включила дурочку, невинно захлопав глазами. — Ты о чем? — О твоем театре одного актера. Если ты попробуешь еще раз провернуть что–то подобное… Не смей, поняла? Я тебя не для этого нанимал. Жесткое отрезвляющее напоминание об истинном положении дел, как пощечина немилосердно вернуло Леру в реальность, о которой за год притворства и игр в «любовь» она немного позабыла. Несколько секунд смотрела на него изумленно распахнутыми глазами, потом охрипшим голосом произнесла: — Дрянь ты, Лазарев. Развернувшись, стремительным шагом удалилась. Сергею с одной стороны стало легче, словно он сбросил какой–то морок, которого не замечал прежде, с другой почувствовал себя виноватым, что так резко обошелся с ней. Чтобы избавиться от гадкого ощущения, отправился к Диме, тем более в кои–то веки ничто не мешало. Тот впустил его в номер и едва успел закрыть дверь, как оказался буквально вдавлен в стену жарким телом. Руки настойчиво полезли под одежду, рот жадно впился в губы. Не ожидавший такого напора Билан, попытался увернуться. Он только что заказал ужин в номер и собирался пойти в душ, чтоб успеть помыться до того, как принесут еду, и секс в его планы не входил. А тут к нему вломился огненный сгусток, пылающий возбуждением, от которого собственные нервные окончания начинали дымиться и гореть. И он, похоже, собирался поиметь его прямо в коридоре, о чем недвусмысленно говорило просунутое между ног бедро и ладони, ненасытно трогающие, возбуждающие, парализующие желание сопротивляться. Трение сзади, упирающийся в ягодицы член, движения крепко прижатого тела, поцелуи на шее и горячее дыхание вперемешку с непристойностями в ухо. Шлепки по обнаженной коже, шипение пополам со стонами, пальцы внутри распаленного тела, пульсирующая в унисон с их движениями плоть. Острые судороги, бьющие током обоих, словно они единый организм. Рука Сергея, размазывающая горячую сперму по члену и он сам, липко приклеившийся к билановскому копчику, с трудом держащийся на дрожащих ногах, уткнувшийся в мокрый затылок парня, с которым только что вместе кончил. Сквозь шум воды услышав стук в дверь, Дима надел на мокрое тело махровый халат и, оставив Сергея под душем, пошел открывать. Пока тот домывался, вкатил стол с ужином и снял крышки с блюд. И хотя заказывал он для себя одного, еды было столько, что хватило бы не только на двоих. Когда Лазарев, обмотавшись полотенцем, появился из ванной, Дима сделал приглашающий жест, зовя присоединиться к трапезе. После еды, душа и предшествовавшего этому секса обоих разморило, и, устроившись на кровати под негромкое бормотание телевизора, они незаметно отключились. Ночью, проснувшись от какого–то внутреннего толчка, Билан не сразу понял, почему ему так жарко и тесно. То, что он принял за одеяло, был навалившийся на него Сергей, обхватив руками и закинув ногу, Лазарев во сне горячо дышал ему в шею — вот с кем хорошо спать зимой, точно не замерзнешь. Освободившись от его конечностей, Дима выполз из–под Сергея и отправился в ванную. Умылся, попил воды, а вернувшись, увидел, что Лазарев спит на его месте, уткнувшись носом в подушку. Он обошел кровать и лег с другой стороны. Поворочался с непривычки, то и дело задевая жаркое тело под одеялом. Только устроился более–менее удобно, как рука обняла его сзади, погладила по груди и животу, сползла между ног. — Тебе когда–нибудь бывает достаточно? — спросил Билан. — Через пару раз будет, — ответил Сергей, придвигаясь ближе. Рано утром он разбудил Диму. Игнорируя недовольное ворчание, буквально вытащил из–под одеяла, заставил одеться и пойти вместе на улицу. Выйдя с территории отеля, они направились на набережную. Сергей шагал впереди, Дима, поминутно зевая, плелся позади, не понимая, зачем все это надо. Под горло застегнув толстовку и надев капюшон, он ежился от порывов ветра, с легким раздражением глядя на бодро идущего Лазарева. — Сереж, куда мы? Тот обернулся, подождал, пока Дима его догонит. — Просто гуляем, дышим свежим воздухом, это полезно. — В шесть утра? На фиг такие прогулки. — Не бухти, тебе понравится, — пообещал Лазарев. Но Дима не был уверен, что ему что–то может понравиться в такую рань. Он не выспался и хотел одного — вернуться в отель и снова забраться под одеяло. Но Сергей, похоже, был решительно настроен устроить этот вояж. А чтобы он вызывал у Билана более позитивные эмоции, перестал убегать вперед и пошел рядом, обняв за плечи. С набережной они спустились к морю и отправились вдоль по пляжу. Слежавшийся влажный песок мягко шуршал под ногами, волны шелестели, накатывая на берег, а рассветное солнце окрашивало все в такие цвета, что не засмотреться было невозможно. Наблюдая за пробуждением дня, Дима вскоре сменил гнев на милость, стал более заинтересованным, а Сергей, засунувший руку в карман его толстовки, вызывал теплую вибрацию внутри, отчего он вскоре перестал мерзнуть. Обняв за талию, притянул его к себе. Они соприкоснулись лишь на миг, но электрические импульсы не остывших после ночи тел прошили обоих до кончиков пальцев, густо рассыпав в разные стороны невидимые искры. Не желая поддаваться на провокации плоти, Лазарев снова устремился вперед, побуждая пуститься вдогонку, а когда Билан поравнялся с ним, прибавил скорости. В итоге они рванули по берегу наперегонки, остановившись лишь когда сердце забилось в горле, а легкие начали гореть. — Ничего так пробежались, — упершись руками в колени, выдохнул Сергей. Дима не ответил, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Он по–прежнему не понимал смысла этой прогулки, к тому же они отошли довольно далеко и обратный путь займет уйму времени, что сокращало шансы еще поспать. А после обеда он возвращался в Москву. Отдышавшись, Сергей огляделся. — Где–то здесь это и было, — сказал, рассматривая берег. — Было что? — не понял Дима, но потом увидел изогнутую лазаревскую бровь и красноречивый взгляд, и до него внезапно дошло — он имеет в виду их первый раз на пляже. — Вот тут? Прям на этом месте?! — он округлил глаза и заозирался. — Ну примерно, здесь все такое одинаковое. Хотя вот эта коряга вроде тогда была. — Думаешь, она лежит тут все эти годы? Билан осмотрелся по сторонам. Сколько раз они приезжали сюда, и никогда никому в голову не приходило сходить на «место преступления». — На днях будет семь лет, — сказал Лазарев. — Так что с годовщиной. Посмотрел на Диму, иезуитски улыбнулся, зная, что вне постели ему не очень нравятся ласковые прозвища, и добавил: — Любимый. Билан улыбнулся неожиданно тепло и всё его недовольство этой ранней прогулкой вдруг испарилось. Он взглянул на полосу песка, уходящую вдаль, сделал несколько шагов к воде, рассматривая берег, прикрыл глаза, позволяя воспоминаниям ожить. Подставив лицо солнечным лучам, слушал плеск волн, шум ветра и почти слышал два спутанных дыхания и чей–то — его или Серегин? — стон. И будто заново ощущал всё это смятение чувств, сомнения, страх, смущение, непонимание, как себя вести, что говорить и делать. Запутавшиеся мысли, незнакомые эмоции, волнение и ужас. А в эпицентре всего — этот парень, навсегда лишивший его покоя, заставивший чувствовать так глубоко и так сильно, переживать то, чего никогда не было и, в этом он был уверен, никогда больше не будет в его жизни. Наблюдавший со стороны Сергей подошел и встал рядом. Взял за руку, переплетясь пальцами. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя. — Так странно быть здесь. Как будто в прошлое вернулся. И какая–то ностальгия… — Хочешь повторить? — А потом вытряхивать песок из трусов? Не, я сейчас на такие подвиги не готов. — Кто–то предлагал минет на пляже в Греции, — напомнил Билан. — Это другое. Там галька, ее сложнее загнать в задницу. Дима весело расхохотался, вторя смеху Сергея. Затем притянул его к себе и поцеловал. С залива дул пронизывающий ветер, заставляя сильнее прижиматься друг к другу, делясь теплом, через кожу впитывая импульсы и посылая ответные. Воспоминания витали вокруг, как призраки, вспыхивая в памяти и уносясь вдаль вместе с криками чаек. В отель они вернулись насквозь продрогшими, пьяными от морского воздуха и соприкосновения с прошлым. Целовались, греясь в душе, обнимая и не давая друг другу вышагнуть за периметр льющейся сверху горячей воды. Потом занимались любовью, долго и неспешно, надеясь, что этого будет достаточно обоим. Хотя бы на какое–то время. Но уже этим вечером, будучи не вместе, оба скучали. И скучали тем отчаяннее, чем дольше длилась разлука и месяцы, в течение которых они не виделись. Плотные гастрольные графики не оставляли шансов на встречи и телефон снова стал единственным средством связи. Каждый вечер, засыпая в разных городах, оба слушали из динамика голос, представляя, что слова сказаны не в сотнях и тысячах километров, а с соседней подушки прямо на ухо. Желание увидеться придавало сил когда, казалось, их не было совсем. Еще город, и еще два, а потом еще три и вот уже зима, и они, наконец–то встретятся. А потом череда новогодних съемок и сам Новый год, а затем каникулы. Долгожданный отдых, и время, которое они могут провести вместе.

***

Начало декабря, «Олимпийский», фестиваль «Песня года». Сергей уже в третий раз вел мероприятие вместе с Лерой Кудрявцевой. Сидя за кулисами, он просматривал карточки сценариев на каждого выступающего артиста и думал, что съемки длятся уже несколько часов, а номеров впереди еще предостаточно, и что всё точно закончится за полночь. Не то, чтобы это как–то рушило его планы — без всех действующих лиц ничего не случится, а лица эти — оба — здесь. Точнее, Сергей здесь, Дима должен приехать ближе к своему выступлению, и это почти финальная часть концерта. А пока они развлекались, обмениваясь сообщениями. Это скрашивало монотонное ожидание, будоражило обещаниями и заставляло желать окончания мероприятия с бóльшим нетерпением. Все свободные паузы Лазарев в телефоне, и это раздражало Леру, считающую, что он рассредоточен и отвлекается от работы. Он ее замечания показательно игнорировал, и хотя их отношения после перепалки в Юрмале продолжились практически в прежнем формате, ко всему, что касалось Билана он ее больше не подпускал. Кудрявцева, не будучи дурой, правила приняла и за красные линии больше не заступала, но сегодня, наблюдая этот откровенный и безудержный телефонный флирт, сдержаться не смогла. И чего в этом было больше — ревности или профессиональной злости — сказать сложно. Когда они, объявив очередного артиста ушли за сцену, Сергей тут же взялся за мобильный, прочитал сообщение, заулыбался и принялся набирать ответ. Лера напомнила, что пока есть время было бы неплохо повторить их диалог для следующего номера, на что Лазарев заявил, что свои реплики знает наизусть, а она если не уверена в своих, то, конечно, может повторить. А судя по тому, что он углубился в переписку, делать это она должна сама. И у Кудрявцевой сорвало стоп-кран. Стараясь не кричать, чтоб не было слышно на сцене, периодически шипя, как змея, она высказала все, что думала, в профессиональные претензии, вплетая свои личные. А под конец выдала, что Лазарев ведет себя как влюбленная школьница в пубертате — озабочен, невменяем и она больше не станет с ним работать. У Сергея в ответ тоже знатно полыхнуло. Он заявил, что свою работу делает отлично, сценарий отыгрывает в точности, а то, что краткие перерывы заполняет тем, что нравится, ее волновать не должно, и вообще ее поведение напоминает ему тетку с недотрахом, которая завидует, когда у других всё хорошо. От его слов глаза Леры чуть не вылезли из орбит. Несколько секунд она смотрела на него ошарашено и по лицу было непонятно — то ли она сейчас заорет на него, то ли ударит. А потом вдруг она начала плакать, и не просто тихо всхлипывать, а спрятав лицо в ладони, залилась слезами, такими горькими, что Сергей ошеломленно замер на месте, не ожидая подобной реакции. Весь его гнев как рукой сняло, вместо него теперь он чувствовал вину, потому, что знал, что перегнул палку, что его слова были жестокими и злыми, что это недостойно и не по–мужски. Выдохнув, он мысленно чертыхнулся, развернул Леру и обнял, прижимая к себе, ожидая, что она станет сопротивляться и вырываться, но она не стала. Уронила лицо ему на плечо и залилась слезами пуще прежнего. Он принялся извиняться и успокаивать ее, шутками и всерьез. Обнимал, гладя по спине, чувствуя, как она постепенно перестает трястись и вздрагивать. Убеждал прекратить плакать, иначе она «опухнет и станет похожа на азиатскую порномодель», после чего Лера рассмеялась, пихнув его в живот. — Лазарев, придурок, как на тебя можно долго злиться, — она принялась промокать мокрое лицо платком, который он протянул. — За что я тебя, блин, только люблю? — За то, что я офигенный? — улыбнулся он, стараясь не думать о том, насколько серьезно это ее «люблю». Он потянулся поправить ее волосы, она в ответ обняла его за шею, привлекла к себе и поцеловала в губы. Сергей на миг растерялся и не сразу отреагировал, мозг с задержкой в несколько секунд подсказал, что сейчас их не снимают камеры, никто не смотрит и демонстрировать «чувства» нет никакой необходимости. Отпрянув, он посмотрел на нее, а потом взгляд скользнул поверх ее головы, на замершую в отдалении фигуру. Обалдевшую не меньше самого Сергея. А может и больше. Дима, которого он в последнем сообщении позвал к себе в закулисье, все–таки пришел. Приехав в «Олимпийский», переоделся в концертный наряд и буквально полетел к Лазареву, чтобы увидеться. В предвкушении вырулив из–за поворота, застал сцену, заставившую затормозить на полном ходу — Лера и Сергей целовались. В губы. Не под камеры. Когда вокруг никого нет и никому ничего доказывать не надо. У Билана будто весь воздух разом вышибли из легких, он резко задохнулся и замер на месте, не веря глазам. Где–то на краю сознания мелькнула мысль, что это какая–то шутка и тут же погасла, когда он поймал взгляд Лазарева, ошеломленный, растерянный, испуганный?.. В голове вдруг стало горячо, будто ударили чем–то тяжелым. С трудом сглотнув — горло высохло до состояния наждака, Дима развернулся и пошел прочь. Выругавшись, Сергей бросился вдогонку, едва не сбив с ног Леру и игнорируя ее возгласы, что им сейчас на сцену. Догнал уже в коридоре, схватил за плечо. — Дим. Билан резко развернулся и посмотрел так, что Сергей отдернул руку, будто обжегся. Сверля взглядом насквозь и ошпаривая каждым словом, как кипятком, сказал, не давая опомниться: — Знаю, это не то, что я думаю. Ты не хотел и не понимаешь, как это вышло. Она сама набросилась, ты не успел среагировать и так далее. Я все правильно озвучил или еще есть какие–нибудь аргументы? Аргументов не было, все удивительно точно и даже в шоковом состоянии Сергей не мог отрицать, что Билан невероятно проницателен. — Дим… — Я должен был это увидеть или это вышло случайно? Вопрос поставлен так, что как бы он не ответил, получается, что он виноват. А это не так, поцелуй не подставной, и не настоящий, его вообще не должно было быть, но чтобы Сергей сейчас не сказал, это будет выглядеть, как оправдание. — Ты, правда, устраиваешь сцену из–за Кудрявцевой? — А ты, правда, думаешь, что я сделаю вид, будто ничего не произошло? Ты слишком заигрался в «отношения» и не замечаешь, что она влюблена в тебя, и вместо того, чтобы держать дистанцию, ты раз за разом позволяешь ей предъявлять на тебя права. Теперь уже даже не под камеры. — Ничего я ей не позволял! — Значит, она взяла сама, а это еще хуже. Для тебя. И давая понять, что разговор окончен, добавил, ставя точку: — Мне на сцену скоро. Глядя на его удаляющуюся спину, Сергей ощущал, как внутри все сжимается в комок, плотный и тугой, вызывающий тошноту и горечь во рту. Этот совершенно неожиданный эпизод сломал размеренный и понятный ход вещей, так же, как маленький неподходящий кусочек пазла, насильно втиснутый не на своё место, способен полностью разрушить изображение. И Лазарев почти физически слышал, как все разваливается, будто с потолка кусками осыпается штукатурка. Вернувшись на свое место, он молча взял планшет с текстом, спасительно опустил туда глаза, не замечая, как побелели сжимающие тонкую папку пальцы. Дождавшись, пока визажист закончит пудрить Кудрявцеву, пошел вместе с ней на сцену, игнорируя ее тревожные взгляды. Он надеялся, что Лера не станет обсуждать с ним произошедшее, да вообще хоть что–нибудь, потому, что боялся сорваться и наговорить такого, за что не сможет потом извиниться. И она, словно прочитав мысли, не трогала его. Она не сразу сообразила, что произошло, и куда так ломанулся Сергей, лишь увидев стремительно удаляющуюся фигуру в темном, поняла, что Билан видел их и, судя по реакции, это произвело впечатление. В кои–то веки. Потому, что прежде всё сводилось к презрительно поджатым губам и насмешливо–снисходительному взгляду на любой ее физический контакт с Лазаревым. И ей это до одури надоело. Поэтому отказать себе в удовольствии порадоваться стреле, достигшей цели, пусть даже случайно, Кудрявцева никак не могла. Но эта мелочная месть длилась недолго и сменилась беспокойством, когда она увидела вернувшегося Сергея, похожего на смерть. Она хотела было заговорить с ним, но поймав его убийственный взгляд, передумала. С тех пор он будто ушел в себя, не проронив ни слова, открывая рот только чтобы произнести свой текст. Они выходили на сцену несколько раз, представляя артиста за артистом. Лазарев, как робот, на автопилоте шутил и включал улыбку, где надо, за кулисами вновь превращаясь в тень самого себя. Когда дошла очередь объявлять Билана, он сделал вдох–выдох и на несколько секунд закрыл глаза, мысленно считая до пяти. Его голос звучал, как ни в чем не бывало, улыбался он тоже привычно, произнося написанную подводку. Ни один мускул на лице не дрогнул, не выдал эмоциональный пожар внутри. Стоя за сценой, он смотрел выступление Димы и думал, что его чрезмерная жизнерадостность — это то же самое, что и его собственное чрезмерное спокойствие — маска и притворство. А показная сексуальность в танце с артисткой балета для того, чтобы скрыть бушующий внутри торнадо. И все эти ужимки и улыбки, зрительный и физический контакт с ней, чтобы зафиксироваться, не обернуться, не посмотреть невзначай, не швырнуть микрофоном, не выругаться матом, заорав, что есть силы от саднящего внутри непонимания. Конечно, Билан ни за что так не сделает, но то, что ему сейчас нужен этот выплеск, Сергей ясно видел в какой–то зажатости тела, неестественных резких движениях, слышал в звучащем на грани на высоких нотах голосе. Он сглотнул, заставляя себя не паниковать, убеждал, что ничего непоправимого не произошло, что они всё смогут разрешить, поговорив, когда концерт закончится. Правда то, что на сообщения Дима больше не отвечал, а попытки позвонить проигнорировал, ничего хорошего не сулили, заставляя сомневаться, что разговор вообще состоится. Сергей физически ощущал, как каждая секунда порознь затягивает инеем пространство между ними, как тяжело, будто ледяные глыбы, ложатся минуты вынужденного молчания, как непоправимо замерзает воздух вокруг, гулко и нервно бьется сердце в этой ненужной паузе. Им нельзя сейчас быть врозь, нельзя, чтобы каждый оставался наедине со своими мыслями и чувствами, но именно это и происходило — чертовы обстоятельства, которые всегда сильнее. Его бесило, что в данный момент он ничего не может сделать, только смотреть, обкусывая губы и надеяться, что до конца вечера Билан не надумает лишнего и ничего не выкинет, потому, что когда ему хреново, он становился непредсказуемым. То, что сейчас ему хреново, видно невооруженным взглядом. Песня заканчивалась, и ведущие вернулись на сцену. Дима собрал цветы, сказал небольшую речь: — Не могу уйти, не пожелав того, чтобы мы с вами прожили этот новый год без проблем и катастроф, — на этом слове он иронично усмехнулся и поморщился, имея в виду свою личную «катастрофу», случившуюся несколькими минутами ранее, и он будто высмеивал ее сейчас, зная, что главное действующее лицо стоит сзади, смотрит ему в спину и понимает, что он имеет в виду. — Пусть наш новый год станет теплым, искренним, красивым, настоящим и солнечным. Взмахнув на прощание рукой, он ушел в кулису, противоположную той, ближе к которой находился Лазарев, даже не взглянув в его сторону. Далее было еще несколько артистов, после выступления последнего, завершив вечер поздравлением с Новым годом, и как только заиграли первые аккорды финальной общей песни, Сергей метнулся за сцену. Проталкиваясь сквозь вереницу коллег, готовившихся выйти для исполнения гимна фестиваля, он вытягивал шею, стараясь рассмотреть в толпе Диму, но того нигде не было. Поспрашивав, не видел ли его кто, и, получив отрицательный ответ, выбрался из лабиринта закулисья и понесся по коридорам. Он надеялся перехватить его по пути или застать в гримерке, но стуча в дверь с приклеенной табличкой «Дима Билан», в глубине души знал, что опоздал. Сердце выпрыгивало от бега, он почти ничего не слышал от его грохота, но то, что и на повторный стук никто не отозвался, Сергей ощущал кожей. Толкнул дверь. Та отворилась, обнажая тихое и пустое нутро. Он вошел, осмотрелся, пытаясь представить в этом пространстве скоротечно покинувшего его постояльца. Безжизненная комната с еще не выветрившимся ароматом духов и лака для волос, забытая на столе зажигалка, какие–то буклеты, бутылки с недопитой водой, салфетки, выпавший из букета цветок на полу. Взглянув на отражение в зеркале напротив, Сергей поморщился от собственного торжественно–неуместного вида, неподходящего тому, что происходило внутри, раздраженно дернул галстук–бабочку и вдруг ясно понял, что не успел бы в любом случае — Дима, скорее всего, уехал сразу после своего выступления. Пока он молился, чтоб за оставшиеся до конца концерта песни у Билана не съехала крыша и он дождался его, она у него таки съехала и он свалил без предупреждения и каких–либо намеков на то, что дальше. Вытащив мобильный, Сергей вновь набрал номер. Длинные, падающие в никуда гудки, ясно давали понять, что надеяться на ответ не стоит. Машинально сунув в карман зажигалку, он вышел в коридор.

***

Выключив звук разрывающегося телефона, Дима положил его рядом экраном вниз и откинулся на спинку сиденья. Он сбился со счета, в который раз звонил Лазарев, и надеялся, что момент, когда тот, наконец, психанет и перестанет, уже близок. Автомобиль плавно скользил по ночному городу и он дождаться не мог когда, наконец, окажется дома в одиночестве, тишине, наедине с собой. Еще пару часов назад Дима был уверен, что по–другому проведет эту ночь: без сна, отдавая себя физически и эмоционально, а сейчас удивлялся, такой самонадеянности. Потому, что вся жизненная энергия резко закончилась, как будто бы враз сели батарейки, которые он так долго экономил. И месяцами копившаяся усталость навалилась, придавив своей тяжестью, точно железобетонная плита. Неужели из–за того, что он увидел? Он моргнул чтобы отогнать возникшую перед мысленным взором картинку, но образ, намертво отпечатавшийся на сетчатке, не исчезал: парень в смокинге и женщина в светлом платье, обвившая руками его шею, их слившиеся в поцелуе губы. Его потерянный взгляд, судорожно дернувшийся кадык, нервные пальцы и это: «Будешь устраивать сцену из–за Кудрявцевой?», словно чувства других людей не имеют значения и никак не влияют. А они влияют, и то, что испытывает к Сергею Лера, напрямую воздействует и на взаимоотношения Димы с Лазаревым. Еще несколько месяцев назад он предупреждал о ней, и Сергей как будто бы внял, а вкупе со словами, как раздражают ее поцелуи, это предполагало принятие каких–то решений или хотя бы сделанных выводов. Получается он либо ничего не предпринял, либо недооценил Кудрявцеву. Да и поцелуи, как видно, не так уж его и раздражали. Конечно, есть вероятность, что Лера специально сделала так, чтоб Билан увидел их вдвоем, а если это правда, то это уже ни в какие ворота. Осталось понять — Сергей не может приструнить ее или не хочет? И то, и другое казалось невероятным, но факт оставался фактом — это становилось серьезным и начинало портить жизнь. Или у него на фоне утомления и стресса обострились подозрительность и ревность. А может его просто бесит, что Сергей не ощущает и не воспринимает всерьез исходящей от Кудрявцевой угрозы. Для него это игра, притворство, роль, конкуренции его чувствам нет, и он считает, что ничего страшного не происходит. Дима же всей кожей ощущал обратное, но не мог это объяснить, чтобы не показаться безумцем и параноиком. Он закрыл глаза и вздохнул, нужно перестать думать об этом, потому, что он физически чувствовал, как на это уходят последние силы. Он и уехал потому, что не хотел сейчас говорить, слушать объяснения или оправдания, не хотел ни в чем разбираться, что–то понимать. Ему необходима пауза, чтобы эмоции улеглись, чтобы не наговорить лишнего, опрометчивого, непоправимого, надо было остыть, осмыслить, найти нужные слова. Мобильный вновь завибрировал, но он не стал даже смотреть, кто звонит. И так знал. После четвертого звонка телефон внезапно затих, будто умер и больше не оживал — на том конце пыл дозвониться все–таки иссяк. Оставалось надеяться, что Лазарев не потащится среди ночи через город, чтобы поговорить лично, потому, что Дима не был уверен, что у него хватит сил даже не то, чтоб послать его. Вопреки ожиданиям утром не стало легче, а ощущение пришибленности лишь усилилось. Не помог ни душ, ни кофе. Хотелось вернуться под одеяло, накрыться с головой и никуда не ходить, но череда новогодних съемок впереди не предполагала такой роскоши. Собираясь на запись праздничной программы, Билан хмуро смотрел на собственное отражение в зеркале — вчера он уснул с мокрыми волосами и сегодня они торчали в разные стороны как попало. Мыть голову заново не имело смысла — перед съемкой над ним все равно поработает стилист. Поэтому он надел шапку и подхватив чехол с заранее подготовленной одеждой, отправился на выход. В преддверие нового года город превратился в одну большую пробку. Сидя в машине, зажатой с двух сторон другими автомобилями, он вдруг вспомнил лазаревское выражение, что в московских пробках можно состариться. Машинально сунул руку за телефоном, проверил входящие. От Сергея с ночи тишина. Нащупав в куртке сигареты, вытряхнул одну из пачки, зажал губами и чуть приоткрыл стекло, собираясь закурить. Пошарил по карманам в поисках зажигалки, но ее не оказалось. Серебряная подарочная с именной гравировкой, презентованная ему важным для него человеком после первого участия в Евровидении, она стала своеобразным талисманом, с которым он не расставался несколько лет. А теперь ее нет. И Дима даже знал, где мог ее оставить — в гримерке «Олимпийского», когда в спешке собирался домой после выступления. Надеяться на то, что кто–то найдет и вернет бессмысленно, такие вещи не отдавали, превращая в трофей. Он ругнулся и попросил у водителя прикуриватель. В съемочном павильоне он ненадолго завис перед дверью, на которой красовался листок с двумя напечатанными именами: Дима Билан, Сергей Лазарев. Усмехнувшись этой грубой иронии, поджал губы и открыл дверь. Внутри никого не было, но лазаревские вещи на вешалке говорили, что он где–то здесь. Заняв свободную половину, он переоделся и отправился на грим. Пока стилист с визажистом колдовал над волосами и лицом, Дима сидел с закрытыми глазами и старался настроиться на предстоящую съемку. Ему нужно изображать радость, которой он не чувствовал, чтобы у зрителей в новогоднюю ночь было хорошее настроение — понятная и привычная история в жизни артиста, они все так живут. Но именно сейчас это казалось особенно трудным потому, что энергии, которой должен поделиться, ему самому едва хватало для того, чтобы организм выполнял основные функции. И он не знал, что делать с внезапным соседством в раздевалке — кому вообще в голову пришла идея поселить их вместе? Как реагировать на встречу с Лазаревым, которая в таких обстоятельствах неизбежна? У него не было никакой стратегии, не было подготовленной речи, он понятия не имел, как себя вести и что говорить потому, что ничего не придумал и не решил. Потому, что так и не нашел в себе сил на это. Открыв глаза, Билан неожиданно встретился взглядом с Сергеем, тот стоял в дверном проеме и, привалившись плечом к косяку, смотрел на него в зеркало. Даже не смотрел, а рассматривал внимательным взглядом. — Дим, глаза, — услышал он и прикрыл веки, пока волосы опрыскивали лаком. Когда вновь взглянул в зеркальное отражение, Сергея там не было. Несколько часов съемок, несколько переодеваний, ни одной попытки подойти и поговорить. Лазарев как будто намеренно держался подальше, наблюдая со стороны, и будто оценивал перспективы и возможные реакции. И видимо видел что–то такое, что удерживало его от контакта. Вдвоем в комнате они оказались случайно. Завершив свою часть съемок, Дима отправился переодеваться. Он почти закончил, когда вошел Сергей, решивший, что его здесь уже нет. Замер в дверях, понимая, что просчитался — не дождался каких–то пять минут, чтобы избавить обоих от неловкости. Об этом говорили и широко распахнувшиеся глаза. — Я уже ухожу, — сообщил Билан, перекидывая через руку вешалки с упакованной одеждой, и направился на выход. От этой простой нейтральной фразы в свой адрес и от понимания, что он сейчас просто исчезнет, Сергей не выдержал. Взглянув в упор, спросил: — Мы теперь не разговариваем? — Может быть позже. — Когда? Через два года? — он горько усмехнулся, понимая, что это удар в болевую точку прошлого, но ему самому сейчас было больно и он не знал, как иначе. — Будешь игнорировать меня? Это же так по–взрослому. Вот и выяснение отношений, которого, похоже, не избежать. — По–взрослому — это не играть с чужими чувствами. И не держать ради каких–то выгод рядом человека, который влюблен в тебя. — Ты сейчас про себя? — Нет, про Кудрявцеву. Ты не можешь не видеть, что происходит. А если действительно не видишь, то либо слепой, либо дурак. — Смотрю, она не дает тебе покоя. Почему это тебя так волнует? — Потому, что сначала она прикрывает дверь, пряча тебя, когда я прохожу мимо, чтобы мы не увиделись. Потом всеми правдами старается выманить тебя оттуда, где происходит что–то, что ей не нравится, — Дима принялся перечислять эпизоды, которые наблюдал за последние полгода. — Затем якобы в шутку не дает нам общаться, оттаскивает друг от друга под дурацкими предлогами. Но это всё не помогает и в следующий раз она уже целует тебя так, чтобы я это увидел и подумал, что ты не против. — Считаешь, она это подстроила? — Я не знаю, но для тебя же лучше, если я буду думать так, чем если бы ты сам этого хотел и тебе понравилось. — То, что я не успел отодвинуть ее, не значит, что я хотел. — Ты не на том фокусируешься. Проследи цепочку. Что она сделает дальше? Залезет тебе в трусы? Отсосет, а я это увижу? Или может, позовет посмотреть, как вы трахаетесь? — Твоя цепочка похожа на бред, — поморщился Сергей. — По–моему, у тебя от ревности мозги набекрень. — Вот поэтому я и не хочу говорить об этом — ты все сводишь к примитивным эмоциям. — А это не эмоции? Ты психанул и молча свалил. Взял и сбежал, как… — он осекся, чтоб снова не пинать прошлое. — У нас были планы на вечер, но ты просто забил на всё. Звонки мои игнорил. Детский сад какой–то. Билан усмехнулся и кивнул, не собираясь спорить. Если Сергей не хочет услышать то, что он пытается до него донести, то говорить не о чем. Взявшись за ручку, он открыл дверь. — Пойду взрослеть. — Стой. Пройдя к стойке с одеждой, Сергей сунул руку в карман своей куртки, вернулся и разжал пальцы. На ладони мягко серебрилась зажигалка, с которой Дима уже попрощался. — Ты забыл вчера. Забрав ее, умудрившись не коснуться кожи, Билан кивнул в знак благодарности и вышел в коридор. В последующие дни они еще не раз встречались на совместных съемках, но попыток пообщаться больше никто не совершал. Сергей не понимал, что он должен сделать — извиниться за то, в чем не был виноват и в чем даже сам Дима не считал его виноватым, пообещать, что Кудрявцева будет вести себя прилично или послать ее на хрен, чтобы Билану было спокойно? А Дима не знал, что сказать, кроме того, что уже сказал. Так проходили дни и недели и в вязкой топи отчуждения постепенно исчезали выступающие островки, по которым они могли добраться друг до друга. Утром двадцать четвертого декабря в день рождения Димы Сергей отправил ему сообщение с поздравлением, ответ на которое получил лишь поздно вечером — лаконичное «Спасибо», сухое и обезличенное. Ничего иного он и не ждал, хотя в глубине души надеялся, что это недоразумение между ними закончится. В Новый год чуда тоже не произошло. Билан молчал. Он будто самоустранился, залег на дно и не отсвечивал. Сергей окончательно перестал понимать, что происходит. В один из дней смотря по телевизору какую–то праздничную программу, он увидел Диму на экране — красивого, счастливо улыбающегося и внутри больно дернуло. Легкие свело от осознания, что вот это — глядеть друг на друга по ТВ, встречаться в закулисье сборных концертов, ходить мимо, не разговаривая, может стать их новой реальностью. Если и дальше ничего не делать, ждать, когда наладится само. Не наладится. Четыре прошедших недели наглядно это демонстрировали. Дима, судя по всему, никаких шагов предпринимать не собирался. И Сергей, наступив на горло самолюбию и гордости, поехал к нему. Предварительно звонить не стал, зная, что он не возьмет трубку. Дома его не оказалось. Или он не захотел открывать дверь, но об этом Сергей старался не думать. Позвонив несколько раз и подождав несколько минут, он вызвал лифт, собираясь уходить. Когда кабина поднялась на этаж и двери распахнулись, оттуда вышел Билан. Удивленно захлопал глазами, не ожидая встретить Сергея под дверями своей квартиры. — Привет, — поздоровался он, — ты чего тут?.. — Заехал с Новым годом поздравить, — Лазарев протянул ему большой пакет с символом года — тигром. — С праздниками. — И тебя, — Дима смутился, он не ждал ни Сергея, ни подарков. Рот сам вытолкнул слова, прежде чем мозг успел осознать их смысл: — Зайдешь? Лазарев очень хотел, но некстати всплывшая мысль, что это приглашение из вежливости, заставила отказался. — Мне уже пора. Он нажал кнопку вызова лифта, кабина которого успела уехать на другой этаж. Слушал мерное гудение механизма в шахте и внутренний голос, надрывно вопрошающий: «Идиот, ты разве не за этим здесь?!». Дима, испытывая неловкость и не зная, как себя вести — постоять с ним, заговорить о чем–нибудь или уйти в квартиру, машинально раскрыл пакет и ощутил, как к горлу подкатывает ком. Внутри была бутылка шампанского, мандарины и елочная игрушка в коробочке. Последние годы это стало традицией и на каждый Новый год Сергей дарил ему новую. А игристое вино и цитрусы напомнили, как несколько лет назад они вместе праздновали наступающие праздники и его прошедший день рождения: елка в гостиной, разноцветные огоньки гирлянд, колючие пузырьки холодного шампанского, горячие губы, мурашки на коже. И ощущение счастья. Тогда им никто был не нужен. Обернувшись, он позвал: — Сереж? Тот поднял голову и посмотрел на него. — Может, все–таки зайдешь ненадолго? То ли в этих глазах было что–то, что не позволило отказаться, то ли приказ собственного мозга не выделываться оказался слишком убедительным — он согласился. — Ладно. Оказавшись вдвоем в тесном пространстве прихожей, Сергей почувствовал, как его окутывает запахами: этого дома, висящей на вешалке одежды и парня, стоящего так близко. Когда Дима снял куртку, ощущение лишь усилилось, хлестнув по лицу ярким ароматом парфюма. Лазарев сглотнул, подождал пока Дима отойдет и лишь потом разделся сам. Они не были вместе несколько месяцев, и сейчас он остро ощутил эмоциональную и физическую тоску, отозвавшуюся спазмом в теле. — Проходи, я сейчас, — хозяин квартиры махнул рукой, приглашая его в гостиную, а сам исчез в кухне. Сергей зашел, увидел на привычном месте елку, коробки и пакеты подарков под ней. — Хочешь чего–нибудь? — спросил голос из глубины квартиры. — Поесть? Попить? — Нет, спасибо. — Шампанского с мандаринами? Дима появился в гостиной. Поставил на журнальный стол причудливо изогнутую кованую вазу для фруктов, насыпал в нее цитрусов из подаренного пакета. Рядом водрузил бутылку. Он знал, что Сергей вспомнит. Тот вспомнил, сдержанно улыбнулся. — Я за рулем. Пропустив его слова мимо ушей, Билан открыл вино, разлил по фужерам. Протянул один Сергею. Тот взял. — С Новым годом, — стукнулся своим фужером об лазаревский. — С Новым годом, — эхом ответил Сергей. Пригубив напиток, он наблюдал, как Дима достает из коробки елочное украшение, рассматривает, вешает на ветку. — У меня уже несколько твоих. Сергей кивнул, словно мог позабыть об этом. Разглядывая новогоднее дерево, он увидел все подаренные игрушки, и мысль, что Дима каждый год наряжает ими елку, приятно грела изнутри. — У меня тоже для тебя есть подарок, — Билан кивнул на разноцветные упаковки под елкой. — Сиреневый пакет. Наклонившись, Сергей взял его, заглянул внутрь. Там была коробочка с парфюмерией. — В твою коллекцию, — пояснил Дима, поймав его взгляд. Несколько секунд Лазарев смотрел и не мог поверить, что все это происходит на самом деле: елка, шампанское, подарки, будто этот месяц они не прожили порознь, и мысль о том, что их отношения бьются в агонии, не выгрызала его каждый день и каждую ночь. Он думал, что всему конец, приехал, ни на что особо не надеясь, а его здесь встретили, словно ничего не произошло, даже подарок приготовили. Чтобы скрыть внезапно накатившее замешательство, он принялся открывать коробку. Вынул флакон, снял крышку и понюхал, брызнул себе на запястье. В воздухе разлился приятный запах. Помахав рукой, он вновь понюхал, закрыл глаза, втягивая носом. — Классный аромат. — Рад, что тебе нравится. — Мне очень нравится. В порыве Сергей шагнул к Диме и обнял. — Спасибо, — крепко прижался, ощущая, как теплые руки обнимают в ответ. Ткнулся носом в шею. — Ты тоже очень классно пахнешь, — произнес тихо. И добавил, не сдержавшись: — Я скучаю. Секунды тишины показались вечностью. — И я, — прозвучало в ответ. Сергей заглянул в его лицо словно за разрешением, но, не дождавшись и не утерпев, потянулся к губам. За секунду до поцелуя Дима остановил его, упершись ладонью в грудь. — Давай хоть поговорим для начала. И отошел, сев на диван. Растерянно поморгав, Лазарев последовал его примеру и тоже сел. Глотнул шампанского, чтобы скрыть внезапно накатившее смущение. — О чем ты хочешь говорить? — Как дела? — Серьезно? — усмехнулся Сергей. — Может, еще новости из телека обсудим? По–твоему, это сейчас важно? — А что важно? — Например, то, что мы не общались почти месяц, а тебе от этого нормально. — С чего ты взял? — С того, что за этот месяц ты ни разу не позвонил и не написал. И если бы я не приехал, то продолжил бы в том же духе. Ты наказываешь меня? Злишься? Чувствуешь себя оскорбленным? Поговори со мной вот об этом. Не отталкивай. А то у меня ощущение, что мы вернулись в две тысячи второй — ты ушел и вычеркнул меня из жизни, будто я никто для тебя, — его голос дрогнул и он замолчал. Несколько секунд Дима смотрел на него, и от неприкрытого страдания в лазаревском взгляде когтисто скребло внутри. Когда–то он обещал, что больше не сделает ему больно, а сейчас он ощущал эту боль физически, кончиками покалывающих пальцев, тяжестью под диафрагмой, вставшими дыбом волосками на коже. — Я не злюсь. И не наказываю тебя, — сказал он, собираясь доверить то, от чего у самого долгое время кипели мозги. — То, что я чувствую совсем из другой области. Это моя паранойя и ты в ней не виноват. — Хорошее начало. Из серии «Дело не в тебе, дело во мне». Осталось добавить: «Ты еще найдешь свое счастье» и «Всё у тебя будет хорошо», — съязвил Лазарев, у которого в груди все съежилось от такого вступления, похожего на то, что говорят при расставании. — Тебе вообще нужен диалог или ты сам всё придумал? Сергей кивнул, стараясь обуздать нервозность. — Извини. Дима продолжил: — Я давно живу с ощущением, что моя жизнь — предмет интереса для других, а после Евровидения это стало похоже на безумие, не только потому, что всё утроилось, ушестерилось… удесятерилось. Но и потому, что теперь в этом какая–то агрессивная требовательность, как будто я окончательно потерял право быть собой, быть недовольным, уставшим, не желающим разговаривать; право на эмоции — не те, которые хотят видеть другие, а те, которые я на самом деле испытываю. Все вокруг ведут себя так, словно я должен поделиться или полностью отдать: себя, свое время, внимание, остатки приватности, что–то сокровенное. Теперь и тебя. А я устал, и делиться, и отдавать. Я не хочу больше. И тобой делиться не хочу. У меня и так тебя мало. Гораздо меньше, чем мне нужно. — Поэтому взять и исчезнуть в данном случае — самое логичное решение, — усмехнулся Сергей. Дима поднял на него глаза. — Я не могу быть там, где ничего не контролирую. Со своей жизнью я способен разобраться, а все, что связано с тобой где–то вне… Я никак не могу повлиять, не могу совладать с этим, защитить от вмешательства, не впускать больше никого, спрятать, сберечь… — Раньше мог? — Раньше все было проще. — И не было Кудрявцевой. — Не своди все к этому. — И что теперь? Ты уйдешь? — Я должен придумать, как жить с этим. Сергей почувствовал, как сводит горло. Он вдруг четко осознал, что все гораздо серьезнее, чем он предполагал. Совершенно точно это не обида и не оскорбленное самолюбие. Это слова человека, теряющего устойчивую почву под ногами, привычный мир и то, в чем он находил себя. Человека, у которого от всего этого едет крыша, но который предпочтет сойти с ума в одиночку, чем попросить о помощи потому, что не привык и не знает как. — Я знал, что вся эта херня выйдет боком. Этот «типа роман», — он показал пальцами кавычки, — как и идея притворяться соперниками. Вся эта чушь про вражду и конкуренцию. Я больше не хочу в это играть. — Нам и не надо больше играть в это. Теперь оно само играет в нас, — Дима дернул уголком рта, допил шампанское и налил еще им обоим. Лазарев смотрел, как пена перехлестывает через край и стекает по пальцам. Сделал глоток, чувствуя, как ударяет в голову, он сегодня почти ничего не ел и газированный алкоголь через стенки желудка всасываясь в кровь, стремительно несся по венам. — Я скучаю по тем временам, когда мы сами со всем справлялись, когда не было всех этих… помощников, — он вновь показал кавычки. — Потому, что после их помощи мы теперь не можем даже постоять рядом спокойно — у всех глаза на лоб лезут, словно мы Монтекки и Капулетти Немного помолчав, добавил: — Мне кажется, я знаю, что делать. И глядя во внимательные карие глаза, ответил на светящийся в них вопрос: — Может, нам жить вместе? Билан вскинул брови и чтобы скрыть замешательство от неожиданности предложения, заставил себя усмехнуться через силу: — Это только второй бокал, а уже такие предложения. Страшно представить, что будет к концу бутылки. — Я серьезно. Мы с тобой пятый год, но почти всегда не вместе и меня это достало. Мне тоже тебя мало. И от этого порой так ломает, что я думать ни о чем другом не могу. Посмотрев на него, Дима моргнул, сглотнул, а затем притянул к себе. Сильные руки сжали в ответном объятии, сдавливая ребра и на миг лишая возможности дышать. Он шумно выдохнул, ерзая под лазаревскими ладонями, но вместо того, чтобы отпустить, Сергей припал к его рту, проглатывая возмущение. Показное, потому, что ответный поцелуй был таким жарким, что от него задымилось внутри и снаружи. Нетерпеливое тело, пытающееся подмять под себя другое не менее жадное, скрип дивана, неосторожно задетый ногой стол и металлический грохот упавшей на пол вазы с фруктами, шумно раскатившимися по комнате. Звяканье ремня, шорох одежды, звуки поцелуев, влажных ласк, рваное дыхание и пять месяцев воздержания, быстро сделавшие свое дело. Размазывая по Серегиному животу его же сперму, попавшую на пальцы, Дима подбросил вверх бедра, остаточно тычась в горячий кулак. Сергей откинулся на спинку дивана и расслабленно замер. Он больше не контролировал мышцы, и бедра разъехались в соблазнительной и бесстыдной позе. И Билан вдруг заметил в его паху что–то, чего не видел прежде. Рывком сел и надавив на мышцу, отвел ногу в сторону. В сгибе бедра красовалась татуировка, которой не было, когда он видел его без одежды последний раз. А значит, она появилась за те месяцы, что прошли после Юрмалы. Сергей сделал ее и ничего не сказал. Дима всмотрелся в небольшой аккуратный рисунок: две наклонные линии, сходящиеся книзу, изогнутые, с распускающимися в разные стороны лучами, похожие на крылья птицы, а в середине отчетливо складывающиеся в символ, напоминающий латинскую букву V. Первую букву его имени, настоящего, а не того, под которым его знал весь мир. Имени, данного при рождении и которым Сергей так и не отважился называть, хотя он был не против. Билан сглотнул, понимая, кому посвящен этот рисунок. Погладил пальцами, Сергей в ответ сильнее отвел бедро, чтобы он рассмотрел полностью. Теперь ясно виднелась птица, раскинувшая крылья, а «V» в середине читалась очень отчетливо. Он поднял голову и встретил взгляд Сергея, наблюдавшего за его реакцией. Словно предупреждая вопрос, тот сказал: — Теперь ты всегда со мной. Хотя бы так. Горло сжалось, слизистая пересохла, язык прилип к нёбу, не давая ни сглотнуть, ни сказать. Все вопросы, глупые, ненужные, неуместные, остались непроизнесенными. Один не спросил «зачем?», второй не оправдывался, никаких «тебе нравится?» и прочих сентиментальностей, потому, что сделал это для себя, а не чтобы польстить или удивить. Дима не был ни польщен, ни удивлен, он даже не мог понять, приятно ли ему, лишь сказал тоном, от которого Сергей с ног до головы покрылся мурашками: — Руки поотрывать тому, кто трогал тебя здесь. — Мне не понравилось, было больно и… ох… Губы, припавшие к тонкой коже, скользко погладивший язык и пальцы, обнявшие бедро. Пылкий рот и реагирующее стремительным возбуждением тело, несмотря на недавний оргазм. После, глядя, как он запивает шампанским проглоченную сперму, очищает мандарин и, разломив надвое, протягивает ему половину, Сергей поймал себя на мысли, что хотел бы навеки запечатлеть это мгновение. Засунув в рот сразу несколько долек, разжевал и закрыл глаза, стараясь сдержать гримасу. — Кисло тебе? — спросил Билан. Он кивнул и вернул остатки цитруса. Взяв их ртом, намеренно задевая пальцы, Дима прожевал и прохладными, влажными от сока губами прильнул к Серегиным. — Целуешься все так же офигенно, — пробормотал Лазарев, обнимая его за талию, а затем резким движением опрокидывая на спину и нависая сверху.

***

Утром Сергей выполз в кухню, где Дима гремел посудой, орудуя возле плиты. Плюхнувшись на стул и подперев голову руками, принялся наблюдать, как он разогревает мясо по–французски, накладывает в вазочки салаты и намазывает красную икру на хлеб с маслом. — Ни хрена себе завтрак. Посмотрев на него, Билан неуловимо пожал плечами и заявил, словно это все оправдывало: — Новый год все–таки. Пока они ели, Сергей украдкой рассматривал его, выискивая изменения в настроении после вчерашнего. Но нашел только следы собственной несдержанности — несколько засосов на груди и животе, и один на границе низко сидящих штанов, заставляющий думать, что есть и другие, там, где тело скрыто одеждой и где кожа особенно тонкая. Поймав его взгляд, Дима произнес, будто прочитав мысли: — Да, там тоже. Ты постарался на совесть. — Я не специально. Просто соскучился. Глядя в спокойное лицо с замершей где–то в уголках губ улыбкой, Лазарев вспомнил мысль, пришедшую к нему ночью, когда он уже засыпал, уткнувшись носом в теплое плечо рядом. — Знаешь, я подумал, может нам съездить вместе куда–нибудь на каникулы? Подальше, где народу поменьше. Чтобы только ты и я. На целый месяц. Куда–то, где тепло, море, песчаные пляжи, пальмы, шикарные закаты. И жить прямо на берегу в бунгало, чтобы рядом вода и плеск волн. А? Что скажешь? Слушая, как он делится фантазиями, Дима кусал губы, постепенно меняясь в лице. — Что? — спросил Лазарев, видя такую реакцию, и внезапно понял. — У тебя уже есть планы на отпуск, да? Легкий кивок в ответ. — И я в них отсутствую. Это был не вопрос, а сухая констатация. Понимание, ясное и резкое, как оплеуха. Сергей заморгал и опустил глаза, ища, обо что затормозить всколыхнувшиеся мысли и эмоции. — Извини, — сказал Дима. — Когда ты это решил? — В прошлом году. — После «Песни года»? — Если ты ищешь триггер, то это не он. Прикусив язык, чтоб удержать ироническое «Ну конечно!», Лазарев кивнул. — И куда ты едешь? — В Индию. На побережье Гоа. Он усмехнулся, все мечты о море, пляже и закатах, всё, что он перечислил, считая, что Диме нужно именно это, тот и так выбрал. Сам. — У тебя была хотя бы мысль провести отпуск со мной? Тишина в ответ, которая красноречивее любых слов и больнее любых ударов. Он поднял глаза на Диму. Тот смотрел прямо, без смущения и вины как человек, уверенный в принятых решениях. — Мне нужно это уединение. Чтобы подумать, разобраться в себе и понять, как жить дальше, что делать, и вообще… Сергей сглотнул от этого «и вообще», подразумевающего что угодно. Хотя «как жить дальше» и «что делать» звучали не менее тревожно. Его охватило смятение, потому, что он вдруг четко осознал, что их встречи больше не были терапией, решающей все проблемы, а глубина кризиса такова, что любимому человеку для поиска решения нужно сбежать чуть ли не на другой край континента. В одиночестве. Внезапно он почувствовал себя бесполезным, необязательным, тем, с чьими эмоциями можно не считаться. Ощущение накатило мощной волной и тут же схлынуло, оставив после себя горькое послевкусие. Он со своими мандаринами заявился в гости и Дима из вежливости впустил, хотя ему это было не особо нужно. Напоил шампанским, даже подарок подарил, и взял все, что Сергей мог дать. А утром сообщил, что в его ближайшие планы Лазарев не входит. Он вновь сглотнул и поджал губы, стараясь не развивать эту мысль. И не накручивать себя. Попытался вспомнить, говорил ли о чувствах, и было ли что–то в ответ. Не смог. Если он и признавался в любви, то будучи нетрезвым, или в пылу страсти. Зато очень хорошо помнил, как предложил жить вместе. И ответ Билана, под видом шутки съезжающего с темы. Они закончили завтрак, и Сергей засобирался домой. Уходя, обнял Диму на прощание и, преодолевая горечь внутри, попытался пошутить: — Надеюсь, ты не загонишься настолько, что решишь уйти в монастырь. — Я тоже, — без тени улыбки ответил Билан. Через несколько дней курьер принес ему посылку от Сергея. Запечатанный черный пакет и записка: «Не открывай сейчас. Посмотришь, когда прилетишь на место». Пощупав в попытке определить, что там — внутри было что–то мягкое, похожее на ткань — Дима сунул презент в чемодан и больше не думал о нем.

***

Природа всегда действовала на него умиротворяюще, а вода — особенно. Реки, озера, водопады, моря и океаны вызывали состояние покоя и наполненности, даже одним своим видом они питали его душу так же, как сама вода — сухую растрескавшуюся землю. Возвращали жизнь, энергию, цельность. Поэтому для отдыха Дима предпочитал места, чтобы поблизости был водоем. Но Гоа он выбрал не только по этой причине. Но и потому, что здесь надеялся обрести то уединение, в котором нуждался. Первые дни у него было почти эйфорическое состояние от того, что его не узнаю́т по десятку раз за день, что никто ничего от него не хочет, ни о чем не спрашивает, ничего не ждет. Он наслаждался тем, что просто был собой. Мог спокойно выходить на улицу, гулять по пляжу, любоваться закатом, дышать морским воздухом. Слышать свои мысли и внутренний голос, который ничем не перебивался. Впервые за долгое время он ощутил, как разжались невидимые тиски бесконечных обязательств, как стало легче дышать без нескончаемого круговорота лиц вокруг, как отпустило чувство загнанности, рожденное гигантской усталостью. Вместе с отсутствием необходимости куда–то бежать и что–то делать, он не испытывал потребности в том, что прежде составляло жизнь, делая ее удобнее. Он даже вещи не сразу распаковал, вынимая из чемодана что–то по мере необходимости, которой особо не ощущал. Лазаревский презент попался на глаза, когда он искал бритвенные принадлежности. Утром, глянув на свое отражение в зеркале, понял, что пора укоротить растительность на лице — прежние привычки брали верх. Сунув руку во внутренний карман чемодана, вынул косметичку и вместе с ней плотный черный пакет с приклеенной к нему запиской с предложением посмотреть содержимое «на месте». Он на месте больше недели, а мысль глянуть, что там передал Сергей, не возникла ни разу, более того, он вообще позабыл о посылке. Чувствуя что–то среднее между досадой и угрызениями совести, Билан разорвал упаковку. Внутри был еще один пакет, прозрачный с зип–застежкой. В нем лежала футболка, простая однотонная с надписью Lazerboy. Вернее, Дима догадался, что там именно эта надпись, потому, что видны были лишь буквы …zerbo… Вытаскивать и разворачивать, чтобы убедиться, не стал. Он вспомнил, что когда–то просил Сергея подарить ему свою футболку. Тот удивился, но пообещал. Потом просьба как–то забылась и Дима подумал, что он забыл, но напоминать не стал. И вот — сюрприз. В тот момент, когда ему это меньше всего нужно, Лазарев напоминает о себе, материализуясь в таком виде. Окинув взглядом комнату, он засунул пакет в ящик комода. Потом подумав, туда же сунул и косметичку с бритвой, решив, что пусть лицо тоже отдохнет, а если при этом он перестанет быть похож на себя, то это и к лучшему. Лучшего места для философствования, чем Индия, пожалуй, сложно найти. Поток мыслей, которому Дима позволил проходить сквозь себя, порой выключал его из реальности на целые дни. В такие моменты он целиком погружался в размышления о настоящем и будущем, о том, чего достиг и чего еще хотел бы, о своем жизненном выборе и о том, насколько он верен. Экзистенциальный кризис среди природных красот — идеальный вариант для мятущейся души. Но бывали дни, когда он буквально заставлял себя не думать и не анализировать, выбирая впечатления и ощущения, нагружаясь ими так, чтобы на раздумья не оставалось сил — заповедники и парки, магазины и рынки, дегустации местной кухни, общение с людьми и животными. В один из дней, взяв напрокат скутер, он поехал на пустынный пляж. Долго мчался навстречу ветру, треплющему одежду и волосы. Любовался видами, прибрежной полосой и белоснежным песком, сочетанием синевы неба и моря с зеленью деревьев. В какой–то момент остановился, немного прошелся по берегу и улегся прямо на песок. Заложил руки за голову, закрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам, слушая шелест ветра и шум морского прибоя. Он почти полностью растворился в ощущениях и звуках природы. Порыв ветра бросил в лицо песчинки, царапая кожу. Ладонь непроизвольно сжалась, скребя по песку, зарываясь вглубь и сжимая в кулаке рассыпчатую массу. Его вдруг накрыло мощным флэшбеком. Другой пляж, другое море, другая страна, две размытые временем фигуры, воздушный поток, уносящий прочь раскаты смеха, возвращая обратно ошеломленное: «Ты охренел?» в ответ на прикосновение незнакомых губ и дыхание, пахнущее жевательной резинкой «Love is…». Пальцы на коже, зашкаливающий пульс, смущение и стыд под палящим солнцем, сносимые новыми порывами ветра, сквозь которые те же губы, уже родные, говорят: «Я люблю тебя», а рука крепко сжимает ладонь. Пальцы Димы дернулись в ответ, как будто он на самом деле ощутил прикосновение. Открыл глаза, все еще отчетливо слыша голос, словно он прозвучал где–то рядом. Машинально обернулся, понимая, как это глупо — он здесь совсем один, на многие километры лишь дикий пляж. И этот эпизод — будто напоминание, что он слишком заигрался в одиночество, погрязнув в нем и позабыв о том, что действительно важно. О том, кто важен. Вернувшись к скутеру, Билан завел мотор и поехал обратно. Вечером открыл тот ящик комода, в который поклялся не заглядывать до конца отпуска. Сначала сбрил вырвавшуюся из–под контроля за несколько недель растительность на лице. Затем раскрыл пакет с подарком Сергея, достал и развернул футболку. Нос защекотал аромат парфюма, которым она была пропитана. Этот запах нравился ему на Лазареве и ассоциировался только с ним. Уткнувшись в ткань, он вдохнул. В памяти сам собой всплыл их давний разговор. — Можно попросить тебя о странном? — А я это смогу? — Думаю, да. Подари мне свою футболку. — Зачем? — Хочу. — Ладно. Какую? — Любую. Хоть ту, в которой пришел. Главное, чтобы пахла тобой. — Тебе ее еще и нестиранной подарить? Да вы, батенька, извращенец. Даже не знаю, стоит ли спрашивать, что ты собираешься с ней делать. Подаренная футболка была новой, чистой, благоухающей духами на всю комнату. Под действием порыва, Дима надел ее. Глядя в зеркало на надпись «Lazerboy», издевательски смотрящуюся на нем, представил широкий спектр реакций Лазарева. Взяв мобильный, сделал фото и с сообщением «Распаковал твой подарок» отправил. Через несколько минут пришел ответ, состоящий из единственного слова «Огонь». Ни смайлов, ни восклицательных знаков, коими обычно обозначал свои эмоции Сергей. Билан отложил телефон, сомневаясь, что стоило вообще писать. Он не знал, чего ждал спустя столько дней молчания, но, наверное, все–таки не ответа на «отвали». Хотя как еще должен был отреагировать Сергей на это послание, говорящее, что его презент соизволили посмотреть лишь под конец отпуска? Вряд ли ему приятно знать, что все это время он валялся нетронутый и позабытый, и даже фото не сгладило впечатления. Непрошенная мысль вторглась в мозг — а ведь они могли бы быть сейчас здесь вместе, все эти недели могли провести вдвоем, наедине друг с другом и это было то, чего им всегда не хватало. Безудержная ничем не контролируемая близость, которой можно исцелить друг друга, зарядиться энергией, стать сильнее, крепче, неуязвимее. Сергей предложил это, зная, что им обоим это нужно, а Дима практически отшил его. В голове замелькали картинки того, каким мог бы быть этот отпуск, если бы все сложилось иначе. Все эти закаты и рассветы, но вдвоем; одинокие ночи, которые не были бы такими; слуховые и тактильные галлюцинации, во время которых Дима слышал и чувствовал Сергея. Дикие пляжи с воспоминаниями, пустая постель, в которой он, находясь на грани сна и яви, по привычке проверял соседнюю половину. Усилием воли Билан попытался остановить калейдоскоп мыслей и образов, затормозить колесо сожалений потому, что если он сейчас погрузится в это, оставшиеся дни отдыха превратятся в ад. А он не мог себе этого позволить. Спать он улегся в подаренной футболке, но ночью ему стало жарко, и он ее снял. Утром проснулся и поначалу не понял, где находится потому, что Серегин запах проникал прямо в мозг. Он даже потрогал кровать рядом, но та, разумеется, была пуста. Зато нащупал лазаревский подарок, на котором спал лицом, съехав с подушки. Вот он–то и благоухал так, что он почти видел и осязал его владельца. Дима поднял голову, собираясь перевернуться на другой бок, и вдруг ощутил спазм в паху. И тянущую тяжесть. Сунул руку под простыню. Горячий налитый член ткнулся ему в ладонь. Доброе, блядь, утро. Похоже, во сне тело провело с ним эксперимент, под лозунгом: «Встаёт на человека, который так пахнет — пусть встанет и на пахнущую им одежду». Он лег на спину и сделал несколько глубоких вдохов, попытался помедитировать в надежде, что это поможет, но когда через несколько минут вновь потрогал себя, понял, что бесполезно — эрекция была такой, что было почти больно. А на прикосновение пальцев член отреагировал пульсацией и дернулся, требовательно утыкаясь в руку. — Сука, — беззлобно выругался Билан и сглотнул. Недолгое время он торговался с собой, надеялся перетерпеть, потом отбросил простыню, и широко лизнув ладонь, принялся ласкать себя. Возбужденное тело тут же отреагировало вспыхнувшим в глубине огнем, который обжигая изнутри, с каждым движением подступал все ближе к поверхности, заставляя туго сжиматься в предвкушении. Превратившись в натянутую, низко звенящую струну, он едва дышал, срывая голос до хрипов и жаждая разрядки. Зажмуриваясь и вызывая в памяти образ, тело, пальцы, лицо, губы. В порыве протянул руку и, схватив футболку, прижал ее к лицу, вдохнул запах. И в следующий миг огненный шар внутри лопнул, выплескивая содержимое тяжелыми глубокими толчками. Давясь воздухом и захлебываясь стонами, от которых у самого закладывало уши, он продолжал, замедляясь и, наконец, останавливаясь вовсе. — Боже… — выдохнул, когда семяизвержение прекратилось. Открыв глаза, увидел собственное отражение в приоткрытой зеркальной двери шкафа: голый, мокрый, в бесстыдной позе с залитыми спермой пальцами и безумным взглядом. Вот такой кадр надо было послать Сергею. Эта мысль показалась одновременно забавной и идиотской. Он приехал сюда в поисках покоя и умиротворения, желая отбросить все лишние эмоции, все страсти, все телесное. В итоге он дрочит на Лазарева, сбрендив от его запаха. Несколько секунд Дима смотрел на себя, тяжело дыша, потом рассмеялся и швырнул в зеркало футболкой. Стараясь не испачкать простыни, подполз к краю кровати, рывком встал и отправился в душ. Больше лазаревский подарок он не надевал, сложил обратно в пакет и поклялся, что никогда не расскажет об этом.

***

Весна обрушилась на столицу со всей природной капризностью: сначала залила дождями не до конца растаявшие сугробы, превратив тротуары и обочины в вязкую кашу, потом подморозила, а затем припорошила снегом, насмехаясь над теми, кто решил, что март — это тепло, хотя бы в душе. Ледяной ветер выдувал эту самую душу, пробираясь под одежду холодными пальцами и выворачивая наизнанку зонты. Озябшие артисты стягивались на сборный концерт, посвященный Международному женскому дню, и, оказываясь в фойе концертного зала, ежились, стряхивая капли растаявших снежинок с пальто и курток. Но отогревшись и переодевшись, собирались в группы в закулисье и коридорах, хвастались отдыхом, загаром и впечатлениями — многие недавно вернулись из отпусков. Сергей вполуха слушал рассказ коллеги о поездке на Мальдивы и поверх головы сканировал пространство. Увидев знакомый силуэт, почувствовал, что екнуло и сумасшедше забилось сердце. Извинившись, Лазарев отошел. Не замечая ничего вокруг, двинулся навстречу стройной фигуре в светлом. — Привет! — сказал, на полном ходу врезаясь в упругое тело и заключая его в объятия. — Здравствуй! Руки в ответ сжали так, что Сергею показалось, будто у него хрустнул весь скелет. В грудной клетке заныло то ли от столкновения, то ли от взрыва чувств. Прикосновение друг к другу, слишком эмоциональное и порывистое: шеей, грудью с выпрыгивающим сердцем, животом, где жарким сгустком вспыхнуло желание и потекло по венам. Сильное, гибкое и такое горячее тело под одеждой, кажущейся преступно лишней. Объятия, из которых они с трудом вырвали себя, разъединяясь до того, как их приветствие привлечет чье–нибудь ненужное внимание. Но Димины пальцы Лазарев так и не смог отпустить, сжимал, хватаясь как за спасательный круг, будто боясь, что он, едва появившись, вновь исчезнет. Билан сам убрал ладонь, понимая, что это держание за руки выглядит странно. — Когда ты вернулся? — Сергей рассматривал и буквально поедал его глазами. Отдохнувший, посвежевший, загоревший Дима был необыкновенно хорош, ему очень шли зачесанные назад волосы и снова появившийся блеск в глазах. — На прошлой неделе. Сегодня четверг, а значит, минимум четыре дня назад. Но может и больше, ведь «на прошлой неделе» может означать и «в прошлый понедельник», а это уже одиннадцать дней. — И не сказал, — усмехнулся Лазарев. Дима не оправдывался и он в очередной раз восхитился этой способностью — не считать себя обязанным давать какие бы то ни было объяснения своим поступкам. А так же говорить правду даже в ущерб себе. Даже там, где ложь во спасение вполне уместна. Особенно в ситуациях, как эта. Что стоит соврать, сказать, что приехал пару дней назад, никто ведь проверять не будет, но от этого, по крайней мере, будет легче дышать. Нет, лучше убить честностью. — Увидимся после концерта? — У меня поезд в Питер. Не отговорка, просто холодная констатация. Страстно обнимать, переворачивая все внутри, а сразу после этого говорить такие равнодушные, не считающиеся ни с чем слова — это уметь надо. Билан умел. — И что там, в Питере? — машинально спросил Сергей, чтоб как–то поддержать разговор, потерявший вдруг всякий смысл. — Пою. Объяснение — блеск. Они не виделись месяц, а перед этим еще столько же. До звонков и сообщений за все это время Дима не снизошел, кроме одного единственного в подаренной футболке, да и его прислал почти перед возвращением, о котором за несколько дней не нашел повода известить, как и о том, что вновь уезжает. Ничего не изменилось — Сергея как не было в билановских планах так и нет, и его мнение и желания он все так же не принимал в расчет. На него вдруг вместе с раздражением накатила волна усталости и апатии. Он хотел было спросить о планах после Питера, но внутренний голос обиженно буркнул: «Тебе больше всех надо?» и он промолчал. Почему Диму не интересуют его планы, и он не спрашивает, когда они увидятся? Ему по фиг? Последние три месяца их общение напоминает бег с препятствиями, где в основном препятствия, сдобренные давно забытым чувством безразличия. Как будто Билану все неважно и не нужно. Когда ему было не все равно, он звонил, и сообщения писал такие, от которых дымился дисплей мобильного телефона. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, Сергей произнес: — Ясно. Ладно. Ну, счастливого пути, — и прежде чем Дима успел как–либо отреагировать, пошел прочь по коридору. Хотя ему вообще не надо было в ту сторону, он готов был свалить куда угодно, лишь бы не оставаться рядом. Билан удивленно вскинул брови и, обернувшись, посмотрел на удаляющуюся спину. Этот заскок буквально кричал недовольством и обидой. Перебить его можно лишь одним способом: отловить в коридоре, запихнуть в гримерку, зажать в углу, забраться руками под одежду. Трогать и целовать, пока не покроется мурашками, не перестанет злиться и соображать. Несколько секунд Дима боролся с собой, чтобы не отправиться следом. Он и сам соображал не очень — плохо себя чувствовал и подтормаживал — простуда, с которой он слег по возвращении из отпуска до сих пор не отпускала. Судя по тому, как ломило суставы и пекло глаза, поднялась температура, и нужно поскорее убраться отсюда. Хорошо, что он выступает одним из первых, плохо, что вместо того, чтобы вернуться домой и забраться под одеяло, нужно мчаться на вокзал. Сейчас ему необходимо перестать думать о Сергее и идти переодеваться. Через пару часов он написал ему из поезда: «Ты чего психанул?» Лазарев долго не отвечал и когда он уже подумал, что так и не ответит, пришло уведомление о входящем сообщении. «Потому, что меня все это достало». «Что именно?» «Твое отношение». «А что с ним?» «Блядь, ты издеваешься?!» Дима поджал губы, он почти слышал звенящий голос и видел распахнутые глаза с гневно горящей сердцевиной. Хлынувший поток сообщений подтверждал, что Сергей в бешенстве: «Ты несколько месяцев меня игноришь и еще спрашиваешь, что не так?!» «Мне осточертели эти игры!» «Какого хрена?» «Что я сделал, что ты футболишь меня раз за разом?» «Если хочешь послать на хуй — так и скажи». Глядя, как друг за другом приходят сообщения, одно истеричнее другого, Билан подумал, что писать что–либо, вклиниваясь в этот поток бессмысленно. И он набрал Сергея. — Что?! — голос на том конце дрожал от раздражения, как будто все предыдущие фразы он не написал, а прокричал. — Ты совсем что ли? Я не хочу никуда тебя посылать. Я боялся сломать тебе ребра на эмоциях, а ты ничего не почувствовал. В трубке повисла тишина, и ощущалось, как изменилась атмосфера — острые и колючие разряды электричества превратились в пощипывающий прохладный туман. — Я почувствовал, — неожиданно спокойно ответил Сергей, — поэтому у меня и унесло крышу — такие импульсы в теле и такие равнодушные слова. — Извини, я не очень хорошо себя чувствую, и от этого фигово контролирую эмоции. — Что с тобой? — напрягся Лазарев. — Простыл. Разница температур и климатов. Борюсь несколько дней, не стоило, конечно, вылезать из постели, но договоренности давние, так что… — он вдруг закашлялся и убрал трубку в сторону. Слушая надрывные звуки, Сергей вздохнул и закрыл глаза. Хрена с два это простуда — хронический билановский бронхит каждый год обострялся и давал о себе знать. Ему вдруг стало стыдно за свои слова и эмоции. Дима не сообщил о возвращении не потому, что не посчитал нужным, а потому, что ему было плохо. Он болел и не хотел жаловаться, но если бы Сергей спросил, не смог бы соврать. Горячее тело под одеждой, так же как и блеск в глазах, скорее всего, были следствием жара, а не страсти. — Температура есть? Всю обиду, воинственность и уязвленное самолюбие Сергея как ветром сдуло. — Тридцать восемь с копейками. — Блин. — Приеду — лягу под капельницу. — Дима! — Не волнуйся, у меня все под контролем. И пол-аптеки с собой. — Лучше бы у тебя с собой был я. От этих слов в груди стало горячо и тесно. Билан улыбнулся и закрыл слезящиеся глаза. — Когда ты возвращаешься? — Послезавтра. — Я приеду, и только попробуй не открыть дверь. Не долечившемуся Диме после всех мероприятий ожидаемо стало хуже, и домой он вернулся совсем больным. Этим же вечером к нему заявился Сергей. Увидев его с кучей пакетов на пороге своей квартиры, Билан изогнул бровь: — Ты магазин ограбил? — Как там было в «Карлсоне»? «Ты должен стать мне родной матерью». Сейчас я тебе стану матерью. Сидишь, поди, голодный. Пройдя на кухню, он принялся выгружать из пакетов продукты: мед, лимоны, разный чай, малиновое варенье, молоко, фрукты, несколько пачек сока и кучу баночек с детским питанием — фруктовым и овощным пюре. Поймав удивленный взгляд, пояснил: — Когда я болею, то только этим и спасаюсь, ни на что другое не стоит. Особенно если болит горло. У тебя болит? — Немного. Рассовав все принесенное по шкафам и в холодильник, он достал из рюкзака самое ценное — термос с домашним, недавно сваренным куриным бульоном. Дима смотрел, как Лазарев хозяйничает у него на кухне, и эта суета создавала ощущение уюта, вызывая мощный прилив эндорфинов, от которого голова шла кругом. — Иди сюда, — позвал он. Сергей высыпал в вазу апельсины и подошел к сидящему на стуле Диме. Тот обнял его, уткнувшись носом в грудь. Его руки были горячими и жар ощущался даже через одежду. Лазарев обнял в ответ. Ладонь нырнула за ворот футболки, погладила шею, потрогала затылок, щеку и лоб. — Ты весь горишь. У тебя температура. — Это потому, что ты рядом. Взяв его лицо в ладони, Сергей повернул его к себе, увидел лихорадочно блестящие глаза и нездоровый румянец на щеках. — Это потому, что ты болеешь. Тебе нужно прилечь. — Давай еще немного побудем вот так, — попросил Дима, вновь прижимаясь к Сергею лбом. Пальцы зарылись в волосы, погладили голову, отмечая, какая она горячая, должно быть ему совсем нехорошо сейчас. Нужно напоить его бульоном и уложить спать, остаться на ночь, чтоб убедиться, что с ним все хорошо. — Пойдем, уложу тебя в постель. В спальне Сергей расправил кровать, укрыл Диму одеялом, подоткнув края. Посмотрел на коробки и флаконы лекарств на прикроватной тумбе. Вернувшись в кухню, прочитал врачебные рекомендации, написанные на прицепленном магнитом к холодильнику листке. В общем–то, как он и думал — ни фига это не простуда. Простуду не лечат антибиотиками. Налив в чашку бульон, принес Диме. — Пей осторожно, горячо. Тебе вообще нужно много пить, чтоб вымыть из организма всю заразу. Как в рекламе — пью и писаю. Билан через силу улыбнулся и сделал глоток. Закашлялся и едва не облился, но Сергей успел забрать из его пальцев чашку. Успокоившись, жестом попросил вернуть. Снова глотнул. — Вкусно. Помолчав, добавил: — Я рад, что ты здесь. И мне неловко, ты пришел, а я — развалина. — Глупости, ты трогательный и милый, и мне нравится заботиться о тебе. Ночью Сергей спал на второй половине кровати, периодически проверяя температуру, прикасался ладонью ко лбу или шее, поправлял сползшее одеяло и обнимал, когда под воздействием жара Дима начинал стонать. А еще неизменно отвечал: «И я тебя люблю» на его то ли сонные, то ли лихорадочно–бредовые признания. Следующие несколько дней Сергей прожил с Димой в его квартире. Билан попросил не уходить, и он остался. Утром отправлялся по делам, вечером возвращался с контейнерами готовой еды и свежими овощами. Разогревал купленное, резал огурцы и помидоры в салат, кормил своего невыносимого пациента, который вместо того, чтобы поберечься и полежать в постели, днями просиживал за компьютером и писал музыку. Или сочинял стихи, о чем говорили разбросанные по дому исчерканные листки. На вопрос «Ты ел?», Билан всегда отвечал утвердительно. На уточняющий вопрос «Что именно?», отмахивался, говоря, что «что–то из холодильника». А в холодильнике уменьшалось только количество баночек с детским пюре, и Сергей каждый день приносил новые. Он следил, чтобы Дима не забывал пить лекарства по часам, делать ингаляции и мерить температуру. Обнимал ночью, утром поил свежевыжатым соком, целовал в щеку на прощание и убегал на съемки–репетиции. Все это наполнило его жизнь каким–то новым смыслом, в груди было горячо и радостно от осознания, что дома ждет родной человек — несносный и ни разу не покладистый в своей болезни, но любимый. Это была его личная тайна, окрыляющая, преисполняющая энергией и восторгом. Как будто у него есть сокровище, о котором никто не знает, и которым он ни с кем не поделится. В течение дня Лазарев чувствовал, что его рот не закрывается от улыбки, но ничего не мог с этим сделать — мимика не поддавалась контролю. По вечерам он буквально летел домой. Каждый раз ему хотелось чем–то порадовать Диму, будь то что–то вкусное или новый фильм. — Милый, я дома, — сообщил Сергей, улыбаясь собственной шутке и запирая дверь на замок, отгораживаясь от внешнего мира и оставаясь наедине со своим счастьем, от которого покалывало кончики пальцев. Билан выглянул из кухни, вытирая руки полотенцем. — Привет, — он подошел к нему, забрал пакеты, и вместо щеки под поцелуй подставил губы. С трудом оторвавшись от его рта, Лазарев облизнулся. — Кому–то полегчало, — констатировал, отмечая пыл и заинтересованность. Все предыдущие дни Дима встречал его, укутавшись в плед, лохматый, помятый, измученный. От него пахло лекарствами и усталостью от собственного состояния. Сегодня он благоухал мылом, выпечкой и еще чем–то смутно знакомым. Будто прочитав его мысли, Дима сообщил: — Твой парфюм не выветривается даже после стирки. Сергей уставился на надпись «Lazerboy» поперек билановской груди и понял, что это пахла подаренная им футболка. — Последняя чистая одежда в твоем гардеробе? — Хотел сделать тебе приятное, показать, что ношу твой подарок. — В Индии тоже носил? — Еще как, — вырвалось у Димы. Лазарев изогнул бровь, чувствуя подтекст. — Подробности будут? — Нет. Развернувшись, Билан отправился на кухню. — Ужин через полчаса, — сообщил он. — Ты приготовил ужин? — Захотелось накормить тебя чем–то вкусным. — В противовес той хрени, которой всю неделю кормил тебя я? — Ну почему «хрени»? Кое–что было очень даже ничего. — Овощи и фрукты? — усмехнулся Сергей. — Ладно, я в душ. — Давай. Дима открыл духовку, чтоб проверить готовящееся блюдо и негромко добавил: — Потому, что я очень хочу вылизать тебя всего. Лазарев вытаращил глаза и обернулся. — Что? Закрыв дверцу, Дима выпрямился и посмотрел на него с невинным взглядом: — Что? Ну просто ангел, моргающий своими длинными ресницами. Сергей не став выяснять, были ли это слуховые галлюцинации или он на самом деле услышал то, что услышал, ушел в ванную. За ужином они болтали, обсуждали прошедший день. Сергей рассказывал, как проходили съемки его нового клипа, Дима поделился, как делая дыхательные упражнения на балконе, пел в окно и как кто–то из соседей крикнул, чтоб он заткнулся. Когда закончили с трапезой, уборкой и мытьем посуды, Билан отправился в душ, а Сергей расправлять кровать для ставшей ежевечерней традиции — просмотра фильма. Смотрел, правда, он один, Диму хватало от силы на полчаса. Температуря, он засыпал, сползая на Сергея и тот с онемевшим плечом и затекшей рукой терпел до конца фильма, периодически поглядывая на мирно спавшего на нем парня. И, несмотря на дискомфорт в теле, все равно ощущал эйфорию. Подняв глаза, увидел Билана в дверях, полуголого, с обмотанным вокруг бедер полотенцем. Сергей сглотнул и подумал, что это не похоже на все предыдущие «киновечера». Так и оказалось. Дима подошел вплотную. Надавил ладонью на грудь, заставляя лечь на спину. Уселся сверху, опустил руку на пах. Член дернулся под пальцами, запульсировал и требовательно уперся в сжавшийся кулак. Приподняв лопатки, помогая снять с себя футболку, и ягодицы, чтобы следом отправились штаны вместе с бельем, Сергей едва дышал от предвкушения. Он неделю прожил с человеком, которого хотел каждой клеткой тела, и чья слабость и уязвимость возбуждали не меньше, чем сила и уверенность. Обнимая по ночам, он сдерживался, чтобы не позволить себе большего, а целуя в щеку, ждал, когда Дима, почувствовав себя лучше, наконец, подставит губы. И вот сегодня… — Значит, мне не послышалось… — выдохнул Сергей, ощущая скользящий по коже язык, пробирающийся в самые чувствительные изгибы. — Нет. Билан не пропустил ни одной восприимчивой точки на его теле, целуя и облизывая, не оставляя неохваченным ни миллиметра. От его ласк некуда было деться, они превратили тело сначала в мягкую глину, а потом в натянутую тетиву лука, дрожащую от напряжения. Держась за изголовье кровати, почти повиснув на нем и немыслимо изогнувшись, подставляя себя, Лазарев стонал, совершенно не контролируя громкость звука, ощущая горячие толчки внутри и скольжение ладони по раскаленной коже. Сжавшиеся легкие едва могли сделать вдох. Поцелуи жгли спину и плечи, дыхание путалось в волосах, а прошивший, как короткое замыкание, глубокий жгучий спазм, сотряс дрожью и его, и прижавшееся сзади тело, разливая теплое семя по пальцам, все еще ласкающим член. — Меня наконец–то трахнули, — улыбнулся Сергей, откидывая голову назад на плечо Димы и чувствуя, как тот прикасается виском к его щеке. — Если б ты знал, сколько раз я делал это мысленно всю неделю. Видеть, как ты спишь рядом, дышишь, пахнешь… Если бы у меня были силы, я бы поимел тебя раньше. — Маньяк. Наверное, мне не стоило стесняться, а нужно было отсосать тебе, когда хотелось. — Тебе хотелось отсосать у больного человека? Кто еще маньяк. — Мне и сейчас хочется. Я дико соскучился по тебе. …Лежа щекой на груди и слушая мерные удары сердца, Сергей рисовал пальцами узоры на животе Димы, водил круги вокруг пупка, нырял подушечками в пах и возвращался к ребрам. — Так и что там за история с футболкой? — Я поклялся, что не расскажу тебе. — Что–то неприличное? — Да. — Я не отстану. — Знаю. — Ты мастурбировал в ней? — предположил Лазарев неожиданно близко к истине. — Почти. — Дрочил на нее? — Скорее на ее владельца. — Ты дрочил на меня? — Сергей поднял голову и посмотрел на него квадратными глазами. — И занюхивал ею, представляя, что это ты. — Бля… Надеюсь, тебе было приятно. — Мне было бы приятнее, если бы это была твоя рука, а не моя. А лучше твой рот. — Ну, я предлагал поехать вместе, но ты меня послал, так что… — Всю жизнь будешь попрекать меня этим? — Мне нравится, что ты думаешь про «всю жизнь», — улыбнулся Лазарев. — Кстати, в Нафплионе, когда мы ходили в крепость… Он не договорил — Дима закрыл ему рот ладонью. — Ни слова больше. — Боишься, что не сбудется? — Не стоит искушать судьбу. Несколько секунд Сергей смотрел на него сверху, потом кивнул. — Я в понедельник уезжаю в тур, — признался он. — А я во вторник, — ответил Билан. Несколько секунд оба молчали, физически ощущая, как реальность вторгается в их тесный мирок за закрытой дверью, как рушит его. Желая разрядить обстановку, Сергей сказал: — Демоверсия совместной жизни подошла к концу. Продлевать будем? Спохватившись, что это слишком в лоб, затараторил: — Не заморачивайся, я ни на что не намекаю и ничего такого не имею в виду. Это просто шутка… Чтобы остановить поток слов, Билан рывком притянул его к себе и поцеловал. Отпустив, выдохнул негромко: — Я бы продлил. Не представляя, насколько счастливым эти слова делают Сергея, вызывая мощный дофаминовый выброс.

***

После встреч им всегда приходилось по–живому отрывать себя друг от друга, а после недели, прожитой вместе, делать это было особенно тяжело. И самая первая проведенная не вместе ночь оказалась непростой для обоих. Диме было легче — у него осталась подушка, пахнущая Сергеем, обнимая которую он и уснул после того, как они поговорили по телефону. А у Лазарева не было ничего такого. Всякой ерунды полно: диски, статуэтки, украшения, духи и сувениры, привезенные Биланом из разных городов и стран. Но чего–то личного, не подаренного, а принадлежащего Диме у Сергея не было. И как никогда остро ему захотелось это иметь. Как Диме хотелось его футболку. Порывшись в коробке с украшениями, он выудил давным–давно презентованный браслет, который почти не носил. Надел, ощущая прохладу металла. Выдернул с полки мягкую игрушку в виде кота, которую после одного из своих концертов Билан вручил ему со словами: «Как увидел — сразу подумал о тебе». Тогда этот комплимент показался сомнительным, а сейчас в полосатой мордахе с лукавой улыбкой действительно проглядывалось сходство. Прижимая к себе пушистого зверя, Сергей представил, как это выглядит со стороны, мысленно послал подальше всех воображаемых насмешников и закрыл глаза, надеясь, что сможет уснуть. На этих гастролях он скучал, как никогда прежде, особенно одинокими ночами после концертов. Забрасывал Билана сообщениями и даже поставил фото — кадр, сделанный на улицах Нафплиона, на его номер. И теперь, когда Дима звонил, на экране крупным планом появлялось его счастливо улыбающееся лицо. В крайности, типа установить снимок на заставку, а его песню на звонок Сергей убедил себя не ударяться. Однажды Дворецкий принес ему забытый в уборной какого–то регионального дворца культуры телефон. — Либо фотку смени, либо не бросай мобильник, где попало, — сказал концертный директор, и Сергей понял, что он видел входящий от Билана и высветившийся в этот момент кадр. Фотографию менять не стал, но за местонахождением сотового теперь следил тщательнее. Накопленная за несколько месяцев эмоциональная тоска, неудовлетворенность и невозможность реализации простейшего, но крайне необходимого желания — хотя бы обнять, вылились в трудно контролируемую жажду. Игра в кошки–мышки, когда невозможно догнать друг друга из–за катастрофически несовпадающих графиков обостряла всё многократно. Даже бывая в столице одновременно, даже выступая на одних и тех же мероприятиях, парни не пересекались. Единственный за много недель раз едва не стоил Билану пальцев, а Сергею — репутации. После своего номера на одном из сборных концертов Лазарев торопился в гримерную, чтобы переодеться и ехать в аэропорт — завтра у него было выступление в очередном городе гастрольного тура на другом конце страны. Бодро шагая вслед за балетом по коридору, он вдруг увидел Диму, идущего навстречу. Сердце скакнуло и затрепыхалось. Он не знал, что Билан тоже здесь, да еще и выступает чуть ли не следом за ним. Танцоры обоих артистов смешались, проходя насквозь, как два войска, вклинивающиеся в ряды друг друга, а сами певцы, будто два якоря зацепились, сжимая и тряся ладонь в бесконечном рукопожатии. — Ты здесь… — Потом на вокзал. — Я тоже улетаю. Когда вернешься? — В конце недели. А ты? — Хрен знает, этот тур бесконечный, — кривая Серегина улыбка и ответный смех, отдающийся трепетом в животе. Сумбурный беглый диалог, намертво вцепившиеся руки и взгляды — ощупывающие, жадные, жаждущие. — Дим, на сцену, — голос концертного директора Билана. — Мне пора. — Да. И мне Всего несколько секунд живого контакта, невыносимо коротких, и безжалостная необходимость разойтись в разные стороны. Дима сделал шаг, но Сергей так и не отпустил его руку, крепко держа, словно он мог сорваться в пропасть. Оба балета ушли, оставив их посреди коридора напоказ, уязвимых, открытых для каждого, кто захочет увидеть в этом странное и большее, чем случайная встреча двух артистов. Напряженный взгляд Дворецкого, метнувшийся на человека с фотокамерой в конце коридора. Рывок и билановские пальцы выскользнули из Серегиных. Цепь разомкнулась, и каждый отправился в свою сторону. Дима потряс кистью, несколько раз сжав кулак — железная хватка Лазарева смяла ему все суставы. А Сергей, слушая бубнеж Миши о «бездарном палеве», стискивал в ладони сорванное с пальца Димы кольцо и неуловимо улыбался.

***

На премии музыкального телеканала глядя, как Сергея плющит на финальной песне, как он фонтанирует энергией и эмоциями, складывается пополам, отдаваясь музыке, Билан сравнил это с реактором, который вот–вот рванет. Стоя сзади, он старался не циклиться на мышцах бедра и ягодиц, которые туго обтягивала ткань штанов, когда Лазарев напрягал ноги или наклонялся. И понимал, как сильно хочет этого парня. На вечеринке после, заметив, как Сергей смотрит на него через зал, Дима чувствовал, что внутри горячо не только от алкоголя, но и от этих совершенно бесстыдных глаз, раздевающих на расстоянии. Сдерживаемое и так долго сжигающее изнутри желание накрыло внезапно и сильно, когда поймав в коридоре, Лазарев втолкнул его в какую–то подсобку. Оказавшись вплотную, они набросились друг на друга, опаляя дыханием и сминая губы в исступленном поцелуе. Серегина рука прижалась к паху Димы, накрыла, чувствуя мгновенный отклик, ладонь Билана стиснула его. Сергей прижался всем телом, вдавливаясь набухшей ширинкой в ответную выпуклость. Сделал несколько движений навстречу, потерся. Руки легли на обтянутый тканью штанов билановский зад, взяли за ягодицы и прижали к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. — Как я хочу тебя… — выдохнул ему в рот Сергей. — И я тебя, — Билан толкнулся вперед Ладони одновременно рыскали по телу, возбуждая все сильнее, острее, нестерпимее. Было тесно, жарко, упруго и твердо в паху и под животом, хотелось проникнуть в прижавшееся тело, прямо под кожу, слиться, осев внутри, в мышцах и суставах. Снять все ненужное, наброситься на обнаженную кожу, целовать, кусать, облизывать, трогать и тереться, скользить и проникать, двигаться, раздражая чувствительные точки, глотать стоны, брать, отдавать, кончать одновременно, перемазавшись в сперме друг друга. Все, что здесь было невозможно, потому что… — Дверь не запирается, — пробормотал Сергей, пошарив в поисках замка или щеколды. — Ну ты выбрал место, — шумный почти болезненный выдох. — Кто ж знал… — Чем–то подпереть? — Она открывается наружу. — Сука… — Еще какая. — Идем отсюда. — Куда ты с таким стояком собрался? Куда мы оба пойдем вот с этим? — Сергей скосил глаза на стоящую дыбом ширинку. Затем дернул Билана на себя, отрывая от стены. — Держи дверь. Руки забрались в его расстегнутые штаны. — Что ты… — попытался возразить тот, но сомкнувшиеся вокруг члена пальцы оборвали фразу на полуслове. Эти адреналиновые ласки в спешке и с опасением, что кто–то может войти, помогли дотерпеть до дома. А там от осознания, что теперь все можно, у обоих унесло крышу. Они не церемонились ни с одеждой, отрывая пуговицы и карманы, ни друг с другом, едва не рыча от жажды добраться до тела. Трогали, мяли, сжимали, метили поцелуями и засосами, слюной и другими телесными жидкостями. Чтобы быть так глубоко, как только возможно, зажать собой, придавить тяжестью тела, приклеиться, прилипнуть, ощущая себя внутри другого, а его в себе. И после мощной разрядки, глубокой, выкручивающей мышцы и нервы, Дима завороженно смотрел, как Сергей покрывается мурашками, стоило ему коснуться татуировки в сгибе бедра. Подставляясь под его пальцы, изгибался от мягкой поглаживающей ласки, пылко застонал, когда он тронул рисунок губами, пробуждая в едва успевшем успокоиться теле искры нового пожара. — Тише, Сереж… Чего ты так завелся? Спокойно… — Я не могу спокойно, когда ты трогаешь… когда ты рядом… когда смотришь вот так… Я умру, если когда–нибудь перестанешь… И видя, как возбужденно он дрожит в его руках, и как после замирает и успокаивается, расслабленный, удовлетворенный, невыносимо красивый в этой физической любви и абсолютном доверии, Дима ощущал, как сквозь сетчатку в мозг, и дальше вглубь тела, легкие, сердце, в самую суть прорастает знание, что вот это и есть его жизнь, ее смысл, его будущее и его счастье. И он ни за что не должен это потерять.

***

— Садитесь, — тоном, не терпящим возражения, сказала Рудковская. Парни, приехавшие по ее просьбе в офис, уселись, кто где по кабинету. Положив на середину стола свой телефон, Яна включила запись, добавила громкости, чтобы всем было хорошо слышно. Сначала были неясные шумы и хрипы, потом сквозь них прорвался четкий стон, шелест шумного дыхания и бормотание: «Обожаю твой рот…». Какой–то протяжный звук, как будто отпихнули стул и он заскрежетал по полу. Стоны участились и стали громче, а потом взорвались фейерверком — долгие, тягучие, недвусмысленно говорящие, что тому, кто издавал их очень хорошо. Сергей зажмурился, узнав себя. Дима тоже узнал — after party недавней музыкальной премии, накрывшая их обоих похоть, незапирающаяся комната, удовлетворение друг друга в экстремальных условиях. И кто–то, кто записал все это. Стоны затихли. Звуки, похожие на поцелуи, лязг ремня, и голос Сергея, говорящий: «Теперь домой, трахаться до звездочек в глазах». — Это кусок, который я получила сначала. Есть полный вариант, там еще живописнее, — Яна взглянула на Билана. — Включить? Кстати, это видео и вы оба там узнаваемы, особенно когда называете друг друга по именам. Ее голос звенел от сдерживаемой ярости, и было понятно, что сейчас на их головы обрушится гроза. — Ну так что, будете смотреть? Сергей первым взял в руки мобильный, пролистал, убедившись, что тайный свидетель снял все очень подробно. Судя по ракурсу, он находился с ними внутри помещения, возможно был там до того, как они вломились. Возможно, это кто-то из сотрудников заведения зашел за чем-то в подсобку. И тут они. Он (а может она) спрятался и наблюдал все, что происходило между ними. И не удержался от соблазна записать. Лазарев передал телефон Диме, все это время кусавшему губы, тот не глядя, вернул его на стол. — А что так? — иронично спросила Яна. — Тебе не интересно? — Аудио достаточно. Я знаю, что там было. — И после всего этого я вас спрашиваю: вы охренели оба или как? На то, чтобы прикрывать вас уходит огромное количество сил и ресурсов, а вы вытворяете такое. Вы нормальные вообще?! За последние три года это уже второй раз. Что за склонность к публичным акциям? Вы не можете ограничиться своей квартирой? — Мы не живем вместе, — машинально ответил Сергей, словно это все объясняло. — Так может вам начать? — Рудковская сверкнула глазами. — Откуда у тебя запись? — спросил Дима. — Мне прислали на почту фрагмент и предложение заплатить, чтобы получить видео целиком. И чтобы оно не появилось во всех СМИ. — И ты заплатила? — Естественно. А ты предпочел бы, чтобы это показали в новостях по Муз–ТВ? — И сколько это стоило? — Дорого. — Что теперь? Они будут требовать платить бесконечно. — Я наняла людей, чтобы выяснили, кто и откуда это отправил. Когда этого умельца найдут, я пошлю к нему других людей, которые доходчиво объяснят, что заниматься шантажом не богоугодное дело. — Ты страшный человек, — усмехнулся Лазарев. — Да, Сережа, именно так. — Мы теперь должны тебе денег? Яна посмотрела так, что ему показалось, будто она сейчас бросит в него чем–нибудь тяжелым. — Я запру вас в подвале и буду держать там пристегнутыми к батарее, пока не отдадите. Дима, скажи своему парню, чтобы не бесил меня, — она откинула волосы назад и повела плечами, как будто затекли мышцы. — Если вы выкинете что–то подобное еще раз, клянусь, я придушу вас собственными руками. Обоих. А теперь проваливайте, мне нужно подумать, чем еще перестраховаться. Перестраховка для обоих была разная. У Димы она вылилась в фотосессию с Леной Кулецкой, стильную, красивую, чувственную, с интимными взглядами и объятиями, которую оба отыграли на отлично. А Сергею пришлось «внезапно» поехать в отпуск с Кудрявцевой. Как будто бы прямо в аэропорту выбрать страну и отправиться в никуда. О чем было в подробностях сообщено в соцсетях обоих. Они с Лерой вообще очень подробно рассказывали о деталях этого «спонтанного путешествия». Щедро делились фотографиями, в том числе из спальни — Кудрявцева кокетливо выглядывала из–под одеяла, а Лазарев валялся рядом в шортах, светя длинными голыми ногами. И никого не смущало, что в такой интимной обстановке их фотографирует кто–то, специально для этой цели приставленный. Кадры с пляжа, на которых была запечатлена Лера с голой грудью, должны были убедить общественность, что между ними есть все, что должно быть у взрослых людей в паре, и что они всё друг у друга видели. Эти снимки на самом деле навели шороху в Интернете. Начиная от обсуждения, своя грудь у Кудрявцевой или силиконовая, и заканчивая разговорами о моральном облике парочки, смело поделившейся такого рода фотографиями. Появились они на страничке Сергея с довольно фривольной подписью: «Кудрявцева топлес без фотошопа. Наслаждайтесь. И спасибо мне за фото». После публикации Билан, все это время вялотекуще, но иронично комментирующий отпуск и весь безудержный креатив, перестал отвечать на сообщения. Сергей сразу понял, что это взаимосвязано и ничего хорошего не сулит. Он и сам чувствовал, что грудь Кудрявцевой — это перебор, он предложил это в шутку, а она с энтузиазмом поддержала, что, если подумать, странно — какая женщина захочет увековечиться в интернете в таком виде? До конца поездки Сергей думал о том, где просчитался — в подписи или в самом факте публикации. И о том, что хрена с два он от этого отмоется. Дима продолжал динамить его и после возвращения, доводя до белого каления, но сделать он ничего не мог — Билан находился в бесконечных разъездах. В один из вечеров, точно зная, что он вернулся и сейчас в Москве, Сергей отправился к нему. Была почти полночь, когда он подъехал к дому. Припарковав машину, взглянул на окна квартиры. Свет не горел и Сергей подумал, что сейчас поцелует дверь и отправится восвояси. Мелькнула мысль, что он спит, но для совы–Билана это совсем уж маловероятно. Он вышел из автомобиля, щелкнул сигнализацией и прямо позади себя услышал знакомый голос. — Привет. Обернувшись, увидел Диму на детских качелях. Тот слегка раскачивался, не отрывая ног от земли, и курил при этом. — Привет, — удивился Сергей. — Ты чего тут сидишь? Билан взмахнул зажатой в пальцах сигаретой. — Балкон тебе не подходит? — Захотелось прогуляться. Воздухом подышать. — А потом отравиться никотином. — Узнаю привычное занудство, — Дима шумно выдохнул дым. — А ты какими судьбами? — Соскучился, — хотя Сергей старался, чтобы это прозвучало нейтрально, вышло довольно язвительно, но после слов о занудстве его это не беспокоило. — Мм, — протянул Билан, делая новую затяжку. — Целоваться будем? Игры в «ничего не случилось»? Что ж, можно и поиграть. Раз по–другому никак. — Не люблю запах табака. — С каких пор? — Никогда не любил. — А мандарины? Отсылка к чему–то, что должно вызвать положительные эмоции? — Сейчас лето. — Я помню. Но у меня есть мандариновая жвачка. Последний раз затянувшись, Дима бросил сигарету на землю и растоптал подошвой кроссовка. Вынув из кармана пластинку жевательной резинки, снял упаковку и сунул в рот. Вторую предложил Сергею. Тот усмехнулся и покачал головой: — Ты как старшеклассник за гаражами. Осталось еще забухать. — У меня дома целый бар, хочешь? — Не хочу. Я не за этим приехал. — А зачем? — Чтобы ты не забыл, что я есть. — Я не забыл. — Не заметно. — Заметно для тебя — это как? — Чтобы ты хотя бы отвечал на мои сообщения. — Я просто не мешал тебе наслаждаться отпуском. Лазарев даже не сомневался, что дело именно в этом. — Я вернулся три недели назад… — Поздравляю. — …а ты все равно на меня молчишь. Злишься? — Из–за эротической фотосессии Кудрявцевой? — Я так и знал, что тебя от этого заклинит. Мы должны изображать пару, и мы ее изображаем… — Кому должны? — Что? — Кому ты должен доказывать, что ты с ней — пара? И кто, по–твоему, в это верит? Вот прям по–настоящему? Твои поклонницы младшего школьного возраста? Или сердобольные бабушки? Кого ты за это время смог убедить, что между вами любовь? Наивных и слепых, которые не видят, как ты вытираешься после поцелуев с ней, а если не вытираешься, то брезгливо терпишь? Или тех, которые не замечают, что химии между вами, как между собакой и миской, хотя там ее даже больше. — За–ши–бись! — язвительно воскликнул Сергей. — У кого–то приступ ревности! Да неужели, блядь! А я думал тебе пофиг. Ну хоть что–то тебя задевает! Ради такого стоило выложить эти сраные фотки! — В следующий раз, когда захочешь побесить меня или заставить ревновать — трахни ее — и ей будет счастье и тебе весь эмоциональный спектр. Обещаю, мало не покажется. — Я не хочу трахать ее, придурок ты! Я хочу трахать тебя! — Привет соседям, — усмехнулся Билан, кивая на выходящие во двор многочисленные окна. — И я хочу, чтобы ты перестал ебать мне мозги на эту тему. Мне никто кроме тебя не нужен. Тем более баба с силиконовой грудью. Заканчивай с этой хуйней, потому, что мне все это остоебенило! Матерная лазаревская тирада ясно говорила, что он зол и вообще на грани. Несколько секунд Дима смотрел на него, потом встал и направился в сторону подъезда. Обернулся на изумленно замершего Сергея. — Ты идешь? Стены спальни видели разные грани их близости, но то, что происходило сейчас, никакого отношения к самому слову «близость» не имело. В этом не было ни искренности, ни доверия, ни нежности. Зато было раздражение, недовольство и злость — ингредиенты, от которых секс кипел и будоражил и для снятия напряжения этого вполне хватало. Сергей думал, что ему хватит: возбудиться, отдаться, кончить — примитивная цепочка без лишних чувств. Но едва дошло до дела, оказалось, что когда человек, которого любишь, тупо и безэмоционально имеет тебя, это не слишком приятно. Глядя в его холодные чужие глаза, расслабиться и получать удовольствие не получалось. Особенно зная, как он может смотреть, прикасаться, целовать. Но ничего этого не делает. Просто бездумно берет то, что ему дают, механически трется, толкается, не заботясь о твоих ощущениях. Видя отсутствующий взгляд, то, с каким отрешенным видом двигается Дима, Лазарев подумал, что он вообще не понимает, что делает. Просто поступательно долбится, стремясь к физической разрядке. Без особых эмоций, без желания доставить удовольствие. На автопилоте. Как будто под ним бесчувственное туловище. — Стой, — выдохнул Сергей, всем телом сжимаясь от очередного толчка. — Хватит. Остановись. Все! Стоп! Дима стеклянным взглядом посмотрел на него, но подчинился и замер внутри. Приподнявшись на локтях, Сергей попытался отползти назад, ощущая, что от этих движений член из его тела выскальзывает наружу, и за этим зрелищем как завороженный наблюдает Билан. Выбравшись из–под него, Сергей отодвинулся к мягкому изголовью. Привалился и натянул простыню, прикрываясь, говоря этим, что не желает продолжения. — Я не хочу так. У тебя ни одной эмоции. Я как с роботом трахаюсь. Дима сел на противоположном конце кровати. Несколько секунд смотрел на него, под его взглядом снял презерватив, давая понять, что никакого продолжения и не будет. Поднявшись, взял сигареты с тумбочки и отправился курить на балкон. Глядя в открытую дверь на голую фигуру, Лазарев ловил скачущие в голове мысли, среди которых та, что он слишком часто стал дымить в последнее время, перекрывалась той, где их секс впервые закончился крахом, никому не доставив удовольствия. Засыпая, он слышал, как Дима ворочается за его плечом и думал, что они оба остались раздраженными и неудовлетворенными, даже не попытавшись исправить это.

***

Едва открыв глаза утром, Сергей уперся взглядом в растрепанный затылок на соседней подушке. Первый неосознанный порыв — придвинуться и обнять, улетучился под действием ночных воспоминаний. Никогда прежде они не засыпали в ссоре или с недосказанностью. Никогда не находились в одной постели на таком расстоянии друг от друга. В прямом и переносном смысле. Несколько минут он лежал и смотрел на спину и плечи, на выступающую косточку у основания шеи, к которой любил прижиматься губами, на волосы, в которые нравилось зарыться носом. И удерживал себя от того, чтобы не сделать ничего из этого. Перевернувшись на бок, он сел на край матраса. Встал и тихо ступая, направился в ванную. Горячая вода, жесткая мочалка и душистая пена, сняли напряжение с одеревеневшего за ночь тела. Чувствуя, как горит натертая кожа, с которой он, кажется, содрал не один слой, Сергей вдруг услышал звук спускаемой в унитазе воды, а затем полившейся в раковине. Замер в ожидании, что Дима вот–вот отодвинет шторку, зайдет к нему и встанет сзади. Но так и не дождался — почистив зубы и умывшись, Билан вышел из ванной. Вытершись и одевшись, Сергей зашел в кухню, откуда вкусно пахло свежесваренным кофе. Прислонившись к столешнице, Билан стоял и смотрел на него нечитаемым взглядом. На столе дымились две чашки ароматного кофе, на тарелках лежали закуски. А в середине всего этого — телефон Сергея. Увидев его, тот вскинул бровь. — Он трезвонил, и я достал его из–под кровати, — объяснил появление мобильного Дима. Словно в подтверждение телефон вновь ожил, заиграв модную мелодию. Сергей сделал шаг, чтоб посмотреть, кто это и внутренне поморщился. Кудрявцева. Как она всегда «вовремя». Он непроизвольно вскинул глаза на Диму. Тот, скрестив руки на груди, смотрел прямо на него. — Ответишь? Она уже четвертый раз звонит. Вдруг что–то срочное, — в голосе слышалась едва уловимая ирония. Протянув руку, Лазарев сбросил звонок. Отодвинув стул, уселся, взял чашку и опустил в нее взгляд, гадая, во что может вылиться такое начало дня. Последовав его примеру, Билан сел напротив, отхлебнул свой напиток. Завтракали в тишине, которая казалась драматичнее на фоне произошедшего за последние часы. — Мне не понравилось ночью, — сказал Сергей, разрывая тягостное молчание. — Мне тоже. — Не хочу так больше. Билан кивнул, обещая, что так и не будет. — Думал, ты придешь ко мне в душ. Я тебя ждал. — Я не был уверен, что ты этого хочешь. — Я всегда хочу тебя. Дима сглотнул, взгляд метнулся на губы, голую шею, на руки, пальцы, постукивающие по боку чашки. Он потянулся через стол, отмечая, как-то же самое сделал Сергей. Сладкий после ночной горечи поцелуй, с ароматом корицы, шоколадно–кофейным вкусом и разгорающимся в глубине тела пожаром. И брызги жгучего перца, когда завибрировал мобильный. Оба одновременно посмотрели вниз. — Позовем ее третьей? — скривил губы Дима, увидев имя абонента. Сергей был недоволен, что их прервали, его вообще бесила бесцеремонная настойчивость Кудрявцевой, проявляющаяся в самый неподходящий момент, но и вот эта реакция, будто он в чем–то виноват, тоже вдруг вывела из себя. Отстранившись, он взял телефон и ответил. — Да, Лер. — Лазарев, до тебя, как в Кремль, хрен дозвонишься, — отчетливо донеслось из трубки. — Чего ты хотела? — Уже ничего, я все разрулила. — А что было? — Да въехала тут в одного мужика. — В смысле?! — Притерла на повороте его тачку. Зеркало снесла и бок поцарапала. Но уже все нормально, не волнуйся, мы разошлись полюбовно. — Ты цела? — Да. Я просто хотела сказать, что со мной все хорошо, пока никто это в интернет не выложил, и чтоб ты не переживал. Билан, слышавший каждое слово, на этой фразе иронично заулыбался и откинулся на спинку стула. — Мне приехать? — будто назло спросил Сергей, внутренне закипая от его реакции. — Нет, я уже на съемки еду. Можем вечером встретиться, если хочешь. — Ладно, пока. Осторожнее там. — Пока, Сереж. Положив трубку на стол, он посмотрел на Диму. — Что? — спросил с вызовом. Тот покачал головой. — Вы с ней идеальная пара. И она очень удобная — все сама порешала, еще и торопится предупредить, чтобы не волновался, а ты… — А я трахаюсь с мужиком с бесячими загонами, который скоро год, как трахает мне мозг на эту тему. И ведет себя, как ебанутый придурок. Билан ослепительно и демонстративно улыбнулся от этой характеристики. — Тут надо еще что–то добавить про неуверенность в себе и кучу тараканов. Хотя «ебанутый» тоже сойдет. Сергей резко встал и стул со скрежетом отъехал назад. — Ты меня достал, вот реально! И твои тараканы тоже! С тобой стало невозможно, тебя от всего клинит. Вообще непонятно, как себя вести и куда наступить, чтоб не подорваться на мине, которые с тебя падают, как блохи с собаки. Лазарев скривился, понимая, что ударился в театральщину, и что ответный сарказм может быть беспощаден. Но Дима был внимателен и как–то тревожно серьезен. И тут бы ему заткнуться, но эмоции клокотали так, что сделать этого Сергей не мог: — Я теряюсь в твоих реакциях: ты то рад меня видеть, то равнодушен, то соскучился, то тебе плевать, то хочешь целоваться и трахаться, то покрываешься льдом. И меня, честно говоря, заебали эти эмоциональные качели. Весь его экспансивный монолог Дима молча смотрел, оценивая и переваривая слова, потом сказал, тихо и спокойно: — Так сойди. — Что? — Сергей не поверил ушам. — Что ты сказал? — У тебя вроде все хорошо со слухом. — Ты меня посылаешь? — Предлагаю взять паузу от того, что тебя заебало. Отдохнешь. В гости вон съездишь. Лазарев метнул на него взгляд, понимая, что он имеет в виду приглашение Леры. — Знаешь, что? Иди ты на хер со своими тупыми намеками. — Ладно. — Что «ладно»? — Пойду на хер со своими тупыми намеками. — На чей, интересно? — съязвил Сергей. Дима хмыкнул и улыбнулся одними губами: — И это я «ебанутый придурок» с загонами. Если бы я вытворял то, что делаешь ты, у тебя была бы непрекращающаяся истерика, но тебя нужно понять, а меня — нет. — Да я только и делаю, что пытаюсь понять тебя! У меня от этого крыша уже на последнем гвозде! — Ну, ты знаешь, что делать. От полного отсутствия эмоций в его голосе, которое далось Диме непросто, у Сергея внутри все запекло, будто плеснули кислотой. Он поверить не мог, что все скатилось к выяснению отношений с посыланием на хрен. Он думал, эту стадию они миновали несколько лет назад. Хотелось кричать, ругаться матом, бросаться предметами, чтобы выплеснуть шипевшее внутри, как гашеная уксусом сода, пузырившееся непонимание — как можно вот так взять и разнести все в клочья практически на ровном месте. И это даже не тупая шутка. Пуленепробиваемое билановское лицо и застывшие глаза говорили, что все очень даже серьезно. Лазарев сглотнул застрявшие во рту слова, поморгал, осознавая действительность. Протянув руку, взял со стола свой телефон и вышел из кухни. Через полминуты хлопнула входная дверь. Закрыв глаза, Дима наклонил голову назад и принялся массировать внезапно заломивший затылок.

***

Оказавшись на улице, Сергей щелкнул сигнализацией, сел в машину, завел двигатель. Автоматически заиграло радио, и он тупо уставился на магнитолу, резко ударившую музыкой по одуревшему мозгу. Выключив звук, несколько секунд сидел, слушая холостые обороты двигателя и чувствуя стремительно подступающие к горлу эмоции. Затем всё внезапно обрушившееся на голову, нежеланное, непрочувствованное, недосказанное рвануло наружу, и он заорал во всю мощь голосовых связок, одновременно долбя ладонью по рулю. Когда выплеск миновал, подождал минуту, восстанавливая дыхание, переключил передачу и выехал со двора. Странное ощущение нереальности происходящего не отпускало — как будто все это не с ним, не по–настоящему. Несколько часов назад он ехал этой же дорогой, чтобы прояснить недопонимание, наладить разладившееся, побыть вдвоем. А сейчас едет в обратном направлении с выжженной дырой внутри. И тем сильнее ощущалась ее бездонность, чем настойчивее и ярче вставал перед глазами их последний поцелуй. Сергей сглотнул, чувствуя его вкус на губах. Какая идиотская, бездарная ссора. Хотя если судить по Билану, то это не похоже на размолвку, скорее на закончившееся терпение. А его слова «Если бы я вытворял то, что делаешь ты…» лишь подтверждали это. У самого Сергея крыша уехала бы давным–давно, если б ему приходилось терпеть то, что терпел Дима: постоянно вешающуюся на него бабу и их якобы роман со всеми вытекающими, ее показные домогательства, желание завладеть вниманием, поцелуи на камеру и без, а потом еще и голые фотки. Не первый год мириться с этим, не предъявлять претензий, не устраивать сцен. А накопившиеся эмоции сбрасывать через периоды самоустранения от всего. Не ором и скандалом, а просто отойти в сторону, переварить в одиночку, самому себе как–то объяснив. Потом вернуться и начать по–новой. Видеть, что ничего не меняется, но усугубляется, ничем не выдавать недовольства, не требовать сделать выбор, а в момент, когда чаша переполнилась, получить скандал и ярлык «ебанутого придурка». — Сука! — выругался Лазарев, вновь саданув по рулю. Теперь он злился на себя и свою несдержанность, на то, что сорвался, что зная, что любимого человека клинит, вместо того, чтобы дать ему чувство уверенности и спокойствия, спровоцировал конфликт. Мысли хаотично носились в голове, пульсируя и отдаваясь цветными пятнами в глазах, казалось, мозг сейчас лопнет. Он машинально ткнул кнопку радио, надеясь, что это поможет отвлечься. «А я твой номер один, бейби, я твой номер один», — зазвучало из динамиков, и Сергей, опасаясь, что от этой мантры въедет в троллейбус или еще куда–нибудь, переключил станцию. Шансон совершенно не подходил душевному состоянию, как и примитивная танцевальная мелодия. Себя ему тоже слушать не захотелось. Щелкая каналы, он уже собирался выключить, как вдруг услышал вступление песни и голос, который полившись на него как прохладный дождь, усмирил бушующее внутри пламя. А затем его накрыло воспоминаниями: рассвет над сонным греческим городом, облака, укрывающие залив, пронзительно прозрачный воздух; теплые пальцы, держащие его собственные, загоревшее плечо, в которое он утыкается носом, пахнущие виноградным соком губы; перламутровая дымка вдоль пустынных улиц, по которым они возвращаются в отель и в два голоса поют эту самую песню. Чтобы мы с тобой не забыли, как друг друга любили на берегу неба… Резко нажав на тормоза, Сергей остановил машину. Сзади раздался истошный вопль клаксона, но он не слышал, все еще пребывая между реальностями. Затем, нарушая все мыслимые правила дорожного движения, развернулся и поехал в обратном направлении.

***

Билан открыл дверь, не глядя, потому, что каким–то внутренним чутьем знал, кто за ней. И дело даже не в особой настойчивости, с которой надрывался звонок, а в самом ощущении, что увидит именно этого человека. Он не сомневался, что всё будет вот так — Лазарев психанет и хлопнет дверью, но он также чувствовал — не знал, не был уверен, а именно ощущал — что тот вернется. Поэтому сейчас, видя его на пороге, испытывал облегчение от того, что не ошибся — ни в собственных инстинктах, ни в Сергее. — Я не уйду, — сказал Лазарев, без спроса проходя внутрь квартиры. — Я слишком долго ждал тебя, слишком сильно хотел, мечтал о тебе, и буду полным дебилом, если откажусь. Поэтому если вдруг ты надеялся, что я не вернусь, то хрен тебе. Дима попытался сдержать улыбку. Сердце, ушедшее в энергосберегающий режим, ударилось в ребра и мощно забилось в полную силу. — У меня истерика, а ты даже не расстроился, — усмехнулся Сергей. — У тебя была истерика? Малыш… — Билан состроил гримасу и надул губы, как будто разговаривал с ребенком. — Вот же гаденыш, — ядовитая улыбка исказила лазаревское лицо. — И за что я люблю тебя?.. — Все еще любишь? Теперь Дима был серьезен и ждал ответа, как когда–то сам Сергей ждал после их примирения в Нафплионе. — Люблю. Никогда в этом не сомневайся. …Лежа на кровати, он смотрел, как ветер раздувает занавеску, прикрывающую балконную дверь. За полупрозрачной вуалью видел обнаженную фигуру Димы, вышедшего покурить после очередного эпизода любви, коих за сегодня было множество. От закатного солнца свет в комнате был мягким, оранжево–золотым, усиливая ощущение неги и расслабленности. Заласканное разнеженное тело плавало на волнах истомы и умиротворенности и, хотя шевелиться было лень, Лазарев поднялся, и в чем мать родила, отправился следом — потребность находиться сейчас как можно ближе была физической. Вместо того чтобы обнять сзади или пристроиться рядом, он протиснулся перед Димой — тот убрал руку, пропуская, затем вернул обратно, беря в замок — и встал лицом к нему. Немного порассматривал подсвеченное закатными красками лицо — безмятежное, счастливое. Глаза с золотым отсветом в обрамлении длинных ресниц, опухшие от поцелуев губы, поднесенная к ним сигарета. Протянув руку, он выдернул ее из пальцев. Затянулся, закрыв глаза. Подняв голову, выдохнул дым вверх. Билан в это время прижался губами к его шее. Пощекотал кожу, погладил языком родинку у ключицы, подцепил цепочку. Выпустив, припал ко рту, ощущая, как длинные пальцы, обнимают голову, зарываясь в волосы. — Мы не сможем друг без друга, — сказал Сергей, отрываясь от поцелуя. — Ты не сможешь без моих истерик и офигенного минета, а я — без твоих заскоков и охренительных поцелуев. — Отпадные причины, чтобы быть вместе. — Я тоже так думаю. Приложив ладонь к груди, в том месте, где сердце, Сергей погладил теплую, чуть влажную кожу и сказал: — Ты у меня внутри. И это отсылало на несколько лет назад к импровизированному ритуалу в греческом отеле. Дима хорошо помнил то утро после бессонной ночи, их расставание, слова и почти отчаянный жест Сергея, которым он, не желая отпускать, будто связал их воедино невидимой нитью, которая по–прежнему соединяла. — А ты — у меня. Как и тогда, он прижался лбом к его лбу. Некоторое время они стояли вот так — замерев, прильнув друг к другу, напитываясь и обмениваясь энергией. Но Лазарев не был бы собой, если бы не постарался разбавить эту щемящую душераздирающую романтику. — А все потому, что надо предохраняться. Потому, что потом липко и вообще… — Блин, вот ты кайфолом! — рассмеялся Дима.