Лето, которое изменит всё

Кими брел по темной улице и каждый шаг давался ему так тяжело, словно на хрупких плечах кудрявого был неподъемный груз. Звезды уже раскатились на огромном небе, заставляя мысли нахлынуть на бедного парнишку. Он многого не понимал, например, почему внутри так пусто, хотя еще пару часов назад там было что-то живое? Почему он думает о том, что так сильно пытался забыть столько лет? Почему сердце билось быстрее, а слезы неуловимо скатывались по щекам? Никто не видел, как трудно сейчас Антонелли и, хотя с одной стороны это облегчало, с другой — он бы хотел, чтобы кто-то его обнял, прижал, сказал, что тот не достоин тех слов, которые выкрикнул Оливер. Но вся деревня спала. За покосившимися заборами не горело ни одно окно, только редкие уличные фонари, что освещали путь к дому. Парень тащился, не в силах смотреть прямо, словно не хотел, чтобы его жалкие глаза полные слез кто-то видел, хотя улица уже давным давно пустовала. Кими боялся, но чего? Он сам не понимал. Спустя бесконечно тянувшиеся минуты, он наконец поднял взгляд и увидел вдалеке силуэт своего дома, то место, что всегда спасало его от невзгод. Но сейчас, парнишка не чувствовал этого. Ему не хотелось больше вообще идти, он просто хотел упасть на нагретый ранее солнцем асфальт, но позволить себе этого, конечно же, не мог. Подойдя к участку, Кими заметил на крыльце тускло горящую лампу. Джордж оставил ее, как знак, что дома его ждут. Андреа это знал, ведь он не в первый раз приходил домой, когда мужчина уже спал крепким сном. Кими остановился и какое-то время просто смотрел на приятный исходящий свет. Его сердце больно кольнуло, но впервые за последние пол часа не от боли, а от приятного напоминания, что Рассел всегда заботиться о мальчишке и никогда о нем не забудет. Это было ярким контрастом с теми воспоминаниями, которые теперь никак не могли выйти из его головы. Лампа горела прямо на террасе, завлекая в дом и работая защитой от мыслей. Ведь вправду — мысли переместились на этот чертов мягкий и до боли теплый свет. Вокруг крутились мошки, но подростка это совсем не волновало. Игнорируя их, он взял лампу и тихонько зашёл в дом, чтобы не разбудить Джорджа. Скинув грязные кроссовки, Кими поднялся на второй этаж в ванную. В отражении зеркала Антонелли почти не узнавал себя: красные и заплаканные глаза, растрепанные волосы, а привычная улыбка пропала без следа. Тяжело вздохнув, он направился а комнату, освещенную лунным светом, который аккуратно освещал всю спальню. Ноги уже были ватными и еле держали, но парень прошел в глубь комнаты, игнорируя нагнетающую боль в стопах. Его взгляд сразу поймал рисунок, легкий набросок Шин и других козочек. Кудрявый взял его и прижал к груди, будто обнимая. Он сполз по стене, ведь казалось, что еще чуть-чуть, и его ноги попросту не выдержат, а в ушах опять зазвенело. Рисунок его согревал, но также напоминал о том самом моменте 13 лет назад. Потихоньку Андреа забывал это, но сегодняшний вечер и ор Бермана всё вытянул на поверхность из темного дна воспоминаний, в которых сейчас тонул Кими. 13 лет назад. Маленький парнишка сидел на полу в своей комнате — если это можно было назвать комнатой. Сырой угол, где воняло перегаром, гнилью, а, может, и плесенью — Антонелли не различал, ведь был слишком мал, но пахло ужасно. Как на заброшках, хотя, наверно даже там приятнее пахнет. Крошечный столик, продавленный стул, на стенах желтые разводы. И тишина, которую нарушали только крики из соседней комнаты. Мать с отцом снова пили, ругались, либо выясняя отношения, либо из за него, но ребенок не очень хотел вслушиваться и погружаться в их драмы, поэтому закрыл уши, достав карандаши: старые, побитые жизнью, но рисовали они хорошо, а Кими рисовать любил, соседские мальчики даже говорили, что у того талант. Поэтому, вооружившись стертыми карандашами, он начал выводить линии. Прямые начали вырисовываться в дом. Андреа любить рисовать дом и всегда здание было одним и тем же: большим, с красной крышей и ярким садом. С широкими окнами из которых идет мягкий тепло-жёлтый свет. И звездную ночь, ведь кудрявый обожал звезды и всегда мечтал о телескопе, чтобы разглядывать эти чудесные пейзажи, которые проявлялись ночью. Он уже закрасил траву зеленым, криво, вылезая за контуры, но его не волновало — главное, это приносило радость и наслаждение, что было редкостью в этом доме. Кими старался, настолько, насколько могли позволить карандаши и его детские хрупкие пальцы. —Кими. — Голос отца оставался пьяным, что было не удивительно — он всегда был таким. — Че делаешь, пиздюк? — Слова ударили со спины. Антонелли вздрогнул, но обернуться не успел, как тяжелая рука опустилась на плечо, сжав его так, что мальчик издал тихий жалкий скулеж. Запах перегара ударил в нос — едкий, тошнотворный, от которого кружилась голова. Алкоголем воняло не меньше, но перегар забивался по самые гланды. — Ри…рисую, пап… — тихо ответил Андреа своим детским робким голосом, показывая рисунок дрожащими движениями. — Смотри, это дом… Отец вырвал листок из нежных рук Кими перед тем, как тот успел договорить. Он долго смотрел на ‘каракули’ сына, пока наконец не повернулся своим дрожащим телом. А потом лицо Антонелли-старшего скосилось, так, что желваки выступили на лице мужчины. Мужчина недовольно усмехнулся, а глаза залились животной, неприкрытой злостью. Хоть это был его сын, тому было давно плевать. — Это дом? — хриплым, прокуренным голосом предъявил отец. — Ты ебанулся, Андреа? Где ты тут блядь дом увидел? — Ну… вот же… — мальчик ткнул пальцем в здание, что было начерчено на обёртке бумаги, пытаясь донести своему отцу, что домик даже красивый, но, увы все тщетно. В следующее мгновение Кими услышал лишь звук рвущейся бумаги. Детское сердце мальчика пропустило удар, но не разбилось — оно уже давно было в шрамах, привыкшее к такому обращению со стороны родителей. Отец разорвал рисунок на мелкие клочки, остатки полетели вниз и цветные обрывки рассыпались по грязному полу. — Всё хуйня, Кими, давай по новой! — выплюнул он слова, что, казалось, словно злую псину спустили с поводка — Если собираешься тратить время, то рисуй хотя бы нормально. Или ещё лучше, вообще за это больше не берись. — Но, пап… я старался — Антонелли смотрел на обрывки, мёртво лежащие на полу, не поднимая взгляда на разъяренного мужчину. — Старался?! — Папа, хотя так было можно уже и не называть, скорее чудовище, что было перед Кими, схватил его за майку, приподнял над полом, как котенка, а затем отпустил, давая упасть на холодный паркет. Андреа даже не заплакал — он уже научился этого не делать при нем. Плакать было опасно, как и много других вещей. Мальчик лишь зажмурился, просто принимая все крики, адресованные в его сторону. Удар пришелся рядом с ухом. Мир зазвенел и сразу же поплыл разноцветными кругами. Когда тот упал на пол, Кими ударился коленкой о ножку стола — и только тогда всхлипнул, то ли от боли, то ли от новой трещины на уже побитом сердце. — Еще звук и опять получишь, — бросил в его сторону отец, разворачиваясь к выходу. — Убирай это говно. И спать, чтоб я тебя не видел. Дверь хлопнула так сильно, что дом мог покатиться. Именно тогда он понял, что больше никогда не будет перечить отцу. С тех пор Кими редко рисовал, но любил это дело. Правда, воспоминания всегда окружали парня. Конец флэшбека. Кими вынырнул из воспоминаний, чувствуя, как ноет поясница - так и сидел на полу. Рисунок, прижатый к груди помялся еще сильнее. Он аккуратно, почти бережно положил листок в ящик стола, подальше от глаз, не желая, чтобы картины прошлого опять затуманили голову. Потом медленно встал, держась за столешницу, потому что ноги давным давно не слушались. Парень переоделся в старую растянутую футболку, которую носил только дома и лёг в кровать, по голову укрываясь одеялом, сжимаясь в комочек. Хоть тело его было до ужаса уставшим, мозг просто не отключался. Каждый раз, когда Кими закрывал глаза, видел Оливера, его бездонные глаза, как будто потемневшие от злости. Он никак не мог понять: что сделал не так? Когда Антонелли, наконец, заснул, во снах его ждала та же участь. Те же глаза, тот же голос, то же лицо, смотрящее со злостью и презрением. Берман настиг его и во сне. На утро, в отличии от надежды парня, лучше не стало. Как и вечером, и на следующее утро. День прошёл, число сменилось, нихуя не изменилось. Дни слились в одно бесконечное серое полотно: Кими вставал, когда солнце уже поднималось высоко. Или не вставал: иногда он лежал часами, уставившись в одну точку, иногда переворачивался на другой бок и снова засыпал, сбегая от мыслей в сон, хотя даже сны не приносили ему радости. Поэтому, парнишка часто ночью попросту смотрел на звёзды, которые были единственным выходом из этой повторяющейся петли. Джордж Рассел не был идеальным отцом. Но искренне старался, всегда делая все, что в его силах. Когда сын впервые не вышел к завтраку, он подумал: «Ну, бывает, подростки любят поспать, может, переходный период.» Но как же Джордж ошибался. К обеду дверь все еще была закрыта. Рассел постучал, услышал вялое «не хочу» и внутри него что-то кольнуло. Словно вместо голоса Кими, услышал того 7-летнего мальчика, который ни разу не получал настоящей любви, а только ненависть и злость. «Может, заболел?» — думал тот, прикладывая ладонь к двери, будто так можно было уловить температуру, ну или понять хоть что-то. Но Кими отрицательно мычал в ответ на все предложения и расспросы, и, в итоге, Джордж ненадолго оставил его одного. Рассел беспокоился, ходил по дому, переживал за Андреа, но долго не мог понять, что предпринять, ведь таким он не видел его лет двенадцать. — Кими? Сынок, ты встал? Завтрак готов.— беспокойно расспрашивал мужчина. Кими не отвечал. Он слышал его голос, но слова долетали до него запоздало, поэтому отвечать не было особого смысла. — Кими? — голос становился встревоженным. — Да, пап, — выдавливал он из себя, удивляясь, как хрипло и мертво звучит его собственный голос. — Я просто… посплю еще немного. Не хочу есть. Кушать и правда не хотелось, голод не доходил до головы, как будто его и не было. Еда стала какой-то чужой: он мог попросту сидеть перед тарелкой с кашей и смотреть на нее бесконечно, при этом не поднимая ложку. Во рту пересыхало, кусок не лез. Антонелли пил только воду. И то, потому что она была безвкусной. Для него мир превратился в серый фильм, без звука и красок. Выходил из комнаты он нечасто, только если надо было сходить в ванную или в горле пересыхало от обезвоживания. В зеркало пытался не смотреть, в целом сил словно вовсе не было, даже чтобы голову поднять. Но, когда мельком видел свое отражение, то становилось только хуже. Он даже не знал, что может выглядеть так убого: ужасные синяки под опухшими и красными глазами, сальные, неуложенные волосы, грязная домашняя одежда, которую тот не менял даже после душа. На четвертый день Джордж не выдержал. Зашел в комнату без стука впервые за все время, что Кими жил у него. И то, что он увидел, заставило его застыть в дверном проёме. Парень сидел на кровати с руками вокруг колен, уставившись в стену напротив него, на которой красовались его различные рисунки. Но не разглядывал их, а просто смотрел, словно куда-то в даль, за них. Он даже не заметил, как мужчина появился у него в комнате. Рассел видел это состояние один раз, много лет назад. Его память тут же ожила. 12 лет назад. Джордж пришел к своему знакомому, чтобы попросить у него лопату для сорняков, ведь его сломалась, а магазин был закрыт по выходным. Тот ушел в сарай, выискивая предмет, что понадобился Расселу и сказал сыну налить гостю чашку кофе. Кими, тощий мальчик в старой, местами порванной одежде побежал на кухню и Джордж прошёл за ним. Антонелли тогда было 7 лет, но кофе научился готовить еще давно до этого, ведь родители всегда приказывали сделать что-то за них. Мужчина сразу заметил синяки на руках мальчика: желтые, фиолетовые, зеленые, как будто половина недоброй радуги разукрасила тонкую кожу ребенка. Также была видна ссадина на скуле, запекшаяся, необработанная. Глаза такие… пустые, ничего не выражающие. Джордж раньше даже не предполагал, в каком аду живут эти люди. Увидев мальчика, мир перевернулся с ног на голову. Он опешил, подходя к малышу поближе, пока тот встал на табуретку, чтобы достать зерна кофе из старого пластикового пакета. — Ты же Кими? — спросил он робко и тихо, пытаясь не напугать мальчика. Джордж смотрел на ребенка и внутри него поднималась такая волна ярости и боли, от чего кофе пить вообще перехотелось. Мальчик поднял на него большие, карие, с длинными ресницами глаза, в которых дрожали непролитые слезы. — Здравствуйте… да, — сказал мальчик тоненьким голосом, немного зажмурившись, будто готовясь, что его ударят или наорут. Джордж не помнил, как оказался на коленях рядом с этим ребенком, как обнял его - осторожно, боясь причинить боль, потому что под тонкой футболкой, наверное, живого места не было. Он не знал мальчишку даже 10 минут, но к нему был такой отцовский инстинкт… будто так и хотелось защитить его от зловещего мира вокруг, от его же родителей и показать настоящую заботу и любовь, которую должен познать каждый ребёнок. Рассел забрал Кими через месяц. Оформил опекунство и сразу же забрал у пьяных родителей, которые даже глазом не моргнули. Им было плевать: они подписали все бумаги не глядя, лишь бы Джордж от них побыстрее отвязался, а вскоре и вовсе уехали из деревни. Куда? Никто не знал. Да и всем было все равно. С тех пор Кими стал его сыном. Его любимым, единственным, веселым, немного нелепым сыном, который коллекционировал мягкие игрушки, рисовал животных и улыбался так, что теплело сердце. И сейчас, глядя на этот бледный, опустошенный комок на кровати, Джордж снова увидел того беззащитного семилетнего мальчика. Грудь залилась болью, а мысли захватывали голову. Он не мог поверить, ведь так долго выводил сына из того состояния и вот, вновь. «Нет, только не снова, Кими, кто же тебя так.. маленький мой» — казалось, что только от этих мыслей сам мужчина мог пустить слезу. Он сел на край кровати, осторожно, не касаясь парня. Боялся, что любое прикосновение сейчас будет лишним. — Кими, — позвал Джордж. Голос дрожал и мужчина не смог этого скрыть. — Сынок, посмотри на меня, пожалуйста... — Речь чуть надломилась. Кими медленно, аккуратно повернул голову. Взгляд был стеклянным. Пустым. И таким знакомым. — Я здесь, — сказал Рассел, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. — Ты не один. Помнишь? Ты никогда не один. Кими моргнул. Один раз. Второй. Его губы дрогнули, но он не сказал ни слова. Просто смотрел на отчима и молчал. Джордж понимал, что разговорить сына у него не выйдет, но он просто готов быть рядом столько, сколько надо. — Я люблю тебя, Кими. Все будет хорошо, рано или поздно. — мужчина обнял сына и почувствовал как плечо, куда уткнулся Кими начало мокнуть, хоть всхлипов не было слышно. —Пап… я тоже тебя люблю, прости, что я такой... — голос звучал виноватым, сломленным, приглушенный футболкой Рассела, но в нем послышались первые живые нотки. — Не извиняйся, Кими, ты чудесный сын. Тебе не нужно объясняться или рассказывать, если не хочешь. Главное помни, что я всегда рядом. — нежным бархатным голосом ответил отчим, гладя кудри Антонелли.

❀❀❀

Оливер лежал на кровати в своей комнате и смотрел в потолок. С того вечера прошло несколько дней, которые его не насыщали, ведь были до жути однотипные. Парень то и дело думал об этом сранном чмошнике. И какого хуя он вообще о нем опять думает? "Кими сам виноват, что полез с допросом" — Пытался внедрить себе в голову Берман. В мыслях появилась картина, а точнее отчетливое изображение лица Антонелли: разбитое, сломанное, как будто вне этого мира. Как будто он его уже не слышал, а потом вовсе опустил голову. Тогда городской и ушёл. Из воспоминаний Оливера вытащило уведомление, что пришло на его телефон. Лениво потянувшись к нему, прочитал имя отправителя. Увидев, что сообщение от друга, он облегченно вздохнул. Арвид: бро, мне через три дня ехать, тебе сиги с вишней? Оливер: конечно, ты еще спрашиваешь. Я так заебался, так еще и этот пиздюк меня довел. Оливер: приезжай скорее, меня все заебало ёпта, я ща повешусь нахуй, на верёвке, ёпта, из шнурков “off white” Арвид: че у вас там опять? Помет не поделили? Оливер: не смешно, сука. Он меня как отец контролирует. От мысли об отце Бермана тут же будто током шибануло. Оливер: короче, забей хуй, потом расскажу. Он убрал телефон и остался опять наедине со своими мыслями. Долго не продержался и, впервые за все проведенное место в деревне, открыл свой старый скетчбук, который упаковала мать. Руки сами потянулись за простым карандашом и скетч начал вырисовываться почти сразу: ночное небо.