Шёпот зеркала

«То, что вы видите снаружи - это лишь верхушка айсберга»

      Джисон распахнул дверцу холодильника. Оттуда на него смотрел огромный, искушающий шоколадный торт. Без промедления, без вилки или ложки, он запустил дрожащие пальцы в мягкую глазурь, с жадностью заталкивая десерт в рот. По щекам струились горячие слезы, смешиваясь со сладкой приторностью. Ненависть к себе нарастала с каждой секундой, обжигая душу едкой кислотой, хлеща по лицу невидимой пощечиной. А в голове безжалостным молотом стучал внутренний голос, не давая ни секунды покоя: «Жирный! Жирный! Жирный! Ты не заслуживаешь этого! Ты недостаточно красив! Жирная сука! Слабак!»       С громким вздохом Джисон проснулся. Ледяной пот заливал простыни, а желудок болезненно скрутило от голода, будто внутренности пытались разорвать его изнутри. Во рту стояла отвратительная, тошнотворная сухость. Поднявшись с кровати, мир перед глазами опасно поплыл, а голова закружилась в диком танце. К горлу подкатил спазм, предвещая рвоту, желудок свело судорогой, и каждая клеточка тела покрылась липким, холодным потом. Дыхание сбилось, превратившись в частые, хриплые всхлипы, а сердце забилось с бешеной, неровной скоростью, угрожая вырваться из груди. Колени подкосились, конечности перестали слушаться, и Джисон просто рухнул на пол. Не в силах встать, он начал ползти, цепляясь за ковер, за мебель, за саму жизнь.       «Надо что-нибудь съесть. Что-то легкое», — отчаянно шептал разум, почти полностью потерявший связь с реальностью.       С неимоверным трудом Джисон добрался до холодильника. Его трясущиеся руки с трудом достали вчерашний, чуть подсохший рис. Разогрев пару ложек, он поднес одну ко рту. Стоило крупинкам коснуться языка, как желудок тут же скрутило новой, еще более невыносимой судорогой, и к горлу вновь подкатил ком. Вторая ложка так и не была съедена. Джисона просто вырвало. Все, что он так старательно запихнул в себя, вышло наружу, оставляя после себя лишь жгучую боль и горечь во рту.       К сожалению, такова трагическая механика истощенного тела. После длительного, безжалостного голодания желудок перестает принимать и переваривать пищу. Он просто отвергает её, как чужеродное тело. С этого момента начинается медленная, мучительная смерть — процесс самоуничтожения, который распространяется от разрушенного желудка до изможденного, усталого сердца.       Вывернув свой желудок целиком и полностью наизнанку, обессиленный до последней капли сил, Джисон все же начал собираться в школу. Он не помнил, как добрался до своей парты. Просто рухнул на стул и вновь погрузился в свои бесконечные, изматывающие мысли: о еде, о том, где он свернул не туда, о собственной слабости. Он ещё недостаточно хорош, чтобы остановиться, чтобы быть достойным.       Джисон никак не мог настроиться на учебу. Новый ученик, этот Ли Минхо, пришел в класс. Парень лишь скользнул по нему равнодушным, ничего не выражающим взглядом. Он не видел Минхо. Он видел лишь собственное отражение в чужих глазах, свое бесконечное несовершенство, свое вечное "недостаточно". И вновь погрузился в мрачные раздумья, не слушая монотонный голос учителя Чона, который казался частью далекого, неважного мира.

***

      К вечеру Джисон почувствовал странное, обманчивое облегчение. Это значило одно: он продержится без еды еще несколько дней. Цифры на весах — единственная его религия — дарили горькое удовлетворение. Одежда безвольно висела на хрупком теле, а под тонкой, почти пергаментной кожей проступали острые грани ребер и тазовых косточек. Казалось, они вот-вот прорвут этот «чехол», чтобы освободить его от оков физической оболочки.       Чтобы не дай бог не осквернить эту пугающую «красоту» приемом пищи, он поспешно скрылся в спальне, бросив матери дежурное: «Я очень устал, пойду спать». Но сон не пришел. В темноте его сознание накрыло цунами образов: терпкая томатная паста, тягучий рис, нежный чизкейк… Они преследовали его, как призраки.       Он не помнил, как оказался на кухне. Не помнил, откуда в его руках взялся тот злополучный чизкейк. Очнулся Джисон лишь тогда, когда в пальцах осталась пустая упаковка, а на ладонях застыла липкая, сладкая глазурь. В ту же секунду его накрыла паника, подобная приливу кипятка.       «Что же ты наделал? Неужели не мог потерпеть? Опять нажрался, как последняя свинья!»       Одним рывком, не помня себя, он оказался перед унитазом. Пальцы — до боли, до рвотных спазмов. «Долой этот обед, долой этот грех». Но легче не становилось. Ужас перед тем, что калории уже начали усваиваться, приводил его в состояние первобытного оцепенения. Кожа покрылась холодным потом, а в голове щелкнул тумблер.       В правой руке блеснуло холодное лезвие кухонного ножа.       — Раз не понимаешь по-хорошему — будет по-плохому, — прошептал он, и этот голос не принадлежал ему. — Теперь твои поганые руки не посмеют взять ничего лишнего.       Первый разрез был быстрым. Теплая, вязкая кровь окрасила ладони, боль неприятно запульсировала, но в ней не было искупления. Джисон, охваченный лихорадкой самобилования, полоснул по уголкам губ — чтобы каждый вдох, каждый звук приносили боль. Пара резких движений по ногам — как наказание за пройденные лишние шаги. Его взгляд, затуманенный безумием, упал на живот. Дикое, невыносимое желание — срезать, избавиться от этого «жира» — впилось в мозг.       — Джисон? У тебя все хорошо? Ты плачешь? — стук в дверь прозвучал как выстрел. Голос матери ворвался в этот ад снаружи.       — Все хорошо, мам… — его голос дрожал, но он чудом нашел силы выкрутиться. — Пыль протирал, нос зачесался, вот и…       — Что на тебя нашло? Уже в школу пора, — отозвалась она, не дожидаясь ответа.       — Сейчас… я почти готов. Он метался по ванной, как раненый зверь.       Промыть, перебинтовать, замазать толстым слоем тонального крема кровавые следы на лице. Он маскировал свою слабость, превращаясь в живой труп, прикрытый школьной формой.       На уроке он был в полубреду. Мысли путались, виски раскалывались от пульсирующей боли, а желудок, израненный голодом и рвотой, истошно ныл. А рядом — этот новенький. Минхо. Его пристальный, изучающий взгляд ощущался физически, как прикосновение аскаленного железа.       — Хан Джисон, реши это уравнение на доске, — голос учителя Чона ворвался в его сознание, как гром.       Джисон поднялся. Каждое движение стоило неимоверных усилий, будто он пытался подняться с морского дна под толщей ледяной воды. Он сделал шаг… и мир взорвался. Все вокруг поплыло, превращаясь в цветные пятна. Сердце, измученное отсутствием ресурса, сбилось с ритма, пропуская удар за ударом. Колени подломились, словно бумажные.       Последнее, что он успел ощутить — это пустоту, которая нежно и властно приняла его в свои объятия. Темнота была куда милосерднее, чем этот жестокий, требующий от него совершенства мир.

***

      Нежные, почти невесомые прикосновения к волосам… Точно так же когда-то, в далеком и уже почти забытом детстве, его убаюкивала мама. В полузабытьи перед глазами Джисона всплывал её прежний образ — светлый, сияющий, полный жизни и тепла. У неё были мягкие, румяные щеки, здоровый цвет кожи и ласковые, теплые руки, пахнущие домашним уютом. Она улыбалась ему — искренне, любяще, без тени той изнуряющей тревоги, что поселилась в их доме позже.       Но в мгновение ока видение исказилось, подернувшись гнилой дымкой. Лицо матери потемнело, осунулось, приобретая жуткий серовато-зеленый, мертвенный оттенок. Глаза провалились в темные глазницы, а губы, превратившиеся в тонкую безжалостную линию, зашевелились, выплевывая ядовитые, бьющие наотмашь слова:       — Какое пузо отрастил! Кто на тебя такого вообще посмотрит?       Джисон резко распахнул глаза.       Грудь судорожно вздымалась, воздух со свистом вырывался из легких, а сердце испуганно билось о ребра, словно пойманная в силки птица. Он ожидал увидеть над собой искаженное злобой лицо из кошмара, но вместо этого уставился в безупречно белый, залитый мягким светом потолок. В нос ударил резкий, въедливый запах лекарств, антисептика и спирта.       Школьный медпункт.       Прикосновение к волосам, которое он в бреду принял за материнскую ладонь, медленно растаяло, оставив после себя лишь фантомное тепло. Джисон со стоном повернул голову набок и замер.       Рядом с кушеткой, на низком металлическом стуле, сидел Минхо. Его рука всё еще была приподнята, а пальцы застыли в воздухе всего в нескольких сантиметрах от темных кудрей Джисона — он явно только что отстранился, испугавшись его резкого пробуждения. На лице обычно закрытого Минхо сейчас не было и следа прежней маски. В его глубоких темных глазах плескалась целая буря: растерянность, испуг и та самая щемящая, невыносимая жалость, которую Джисон так отчаянно презирал.       Джисон попытался приподняться, но тело тут же отозвалось глухой, свинцовой болью. Порезы под рукавами толстовки неприятно зажгло, а уголки губ, стянутые запекшейся кровью, болезненно натянулись. Тональный крем… Наверняка он стерся или поплыл от пота, обнажая его уродливые шрамы и свежие раны.       Он инстинктивно попытался спрятать лицо, натянуть рукава на ладони, но Минхо мягко, но настойчиво перехватил его за запястья. Его пальцы были теплыми, сухими и удивительно бережными.       — Не надо, — тихо, почти шепотом произнес Минхо. Голос его слегка подрагивал. — Медсестра ушла за врачом. Она… она обработала твои руки. И лицо тоже.       Джисон замер, чувствуя, как внутри всё обрывается и летит в пропасть. Секрет, который он так тщательно, ценой собственного рассудка охранял от всего мира, был безжалостно раскрыт. Стены его крепости рухнули, оставив его стоять обнаженным и беззащитным под чужим пристальным взглядом.       — Зачем? — Минхо смотрел на него сверху вниз, и в его глазах блестели непролитые слезы. Он не спрашивал про порезы на запястьях, не спрашивал про искусанные и израненные губы. Его вопрос был намного глубже, намного страшнее. — Зачем ты так уничтожаешь себя, Джисон? Ты же… ты же весишь как пушинка. Твои руки… они же сломаются, если я сожму их чуть сильнее.       Джисон отвернулся к стене, не в силах выносить этот полный боли взгляд. Из глаз брызнули горячие, злые слезы, прокладывая дорожки на бледных, исхудавших щеках.       — Уходи, — хрипло выдавил он, чувствуя, как каждое слово царапает израненные уголки губ. — Уходи, Минхо. Тебе не должно быть дела до меня. Я… я должен быть красивым. Я должен стать лучше.       — Красивым? — Минхо горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Джисону на мгновение стало трудно дышать. Минхо осторожно опустился на край кушетки и, игнорируя слабое сопротивление, снова взял его забинтованную ладонь в свои. — Джисон, посмотри на меня. Пожалуйста. Хан медленно, нехотя повернул голову.       — То, что ты делаешь с собой — это не красота, — тихо сказал Минхо, заглядывая в самую глубь его измученных карих глаз. — Это медленная смерть. И я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты исчезаешь.       Слова Минхо повисли в стерильном воздухе медпункта, тяжелые и осязаемые. Джисон судорожно вздохнул, и этот звук больше походил на всхлип раненого зверя. Он попытался вырвать свои ладони, спрятаться, забиться в угол кушетки, но Минхо не позволил. Он не сжимал запястья больно, но держал их с такой мягкой, непреклонной силой, словно Джисон был единственным, что удерживало его самого на краю пропасти.       — Отпусти… — прошептал Хан, и по его щеке снова покатилась слеза, исчезая в воротнике толстовки. — Почему тебе не всё равно? Мы ведь… мы ведь едва знакомы. Ты пришел только вчера. Зачем тебе это? Минхо молчал. Он медленно опустился на колени прямо на холодный линолеум перед кушеткой, оказываясь на одном уровне с лицом Джисона. В этом жесте не было жалости — лишь бесконечное, пугающее своей искренностью преклонение.       — Я не знаю, Джисон, — тихо, почти беззвучно ответил Минхо. Его свободная рука медленно поднялась. Пальцы зависли в воздухе, спрашивая безмолвного разрешения, а затем невесомо, как крыло бабочки, коснулись бледной щеки Хана. — Правда, не знаю. Но вчера, когда я вошел в класс и увидел тебя… у меня в груди словно что-то оборвалось. Ты сидел там, такой хрупкий, такой далекий от всех. Словно ты уже наполовину растворился в воздухе. И мне… мне безумно захотелось тебя удержать.       Джисон замер. От тепла чужой ладони его лицо обдало приятным жаром. Минхо действовал с мучительной осторожностью, его большой палец бережно стер соленую дорожку слезы, намеренно обходя израненные, стянутые болью уголки губ. Это прикосновение было настолько другим, непохожим на всё, что Джисон знал до сих пор. В нем не было требований, не было условий. Только тепло. Чистое, спасительное тепло, в котором истощенное тело нуждалось больше, чем в кислороде.       — Мне страшно, — сорвалось с губ Джисона прежде, чем он успел себя остановить. Голос дрожал, обнажая всю его детскую, невыплаканную боль. — Мне так страшно, Минхо… Если я остановлюсь, я стану уродливым. Я потеряю контроль. Мама… мама не будет любить меня такого. Никто не будет.       — Я буду, — перебил его Минхо.       Эти два слова ударили Джисона прямо в сердце, заставив его на мгновение позабыть, как дышать. Он распахнул глаза, всматриваясь в лицо Минхо, пытаясь отыскать там фальшь, насмешку или хотя бы каплю сомнения. Но Минхо смотрел на него с такой щемящей нежностью и серьезностью, что у Джисона закружилась голова.       — Что?.. — выдохнул он.       — Я буду любить тебя, Джисон. Любым, — повторил Минхо, и его голос звучал как клятва. Он мягко подался вперед, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Теперь Джисон мог чувствовать его теплое, ровное дыхание на своей коже. — Мне плевать на цифры. Мне плевать на то, сколько места ты занимаешь в этом мире. Для меня важно лишь то, чтобы ты в нем был. Живой. Настоящий. Позволь мне помочь тебе. Пожалуйста, не уходи во тьму один.       Сердце Джисона, которое так долго билось лишь от страха и паники, вдруг сделало странный, непривычно теплый толчок. Внутри, где годами выла ледяная пустота голода, впервые затеплился крошечный, едва заметный огонек.       Минхо медленно склонил голову и бережно прижался своим лбом к лбу Джисона. Это соприкосновение было настолько интимным, настолько близким, что у Хана перехватило дыхание. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь этому моменту, позволяя себе слабость просто быть защищенным. Тонкие, забинтованные пальцы Джисона в ответ робко, едва ощутимо сжали ладонь Минхо в ответ.       Это не было исцелением. Впереди их ждал долгий, темный и полный боли путь борьбы. Но в этой стерильной тишине школьного медпункта, под тихий стук двух измученных сердец, родилось то, что было сильнее любого голода — хрупкое, но непреодолимое желание жить ради кого-то другого.