2.2 Квартал Учиха

Намиказе Минато

      Резкий стук в дверь — нет, не стук, а настойчивая барабанная дробь, выбивает остатки сна из костей. Кое-как разлепляю глаза, пытаясь понять, сколько времени я проспал. Перед глазами плывут мушки, а сознание цепляется за ускользающие образы тишины, которой мне так не хватает в последние пару дней.       Серый сентябрьский рассвет только-только начинает проливать холодные размытые чернила на крыши Конохи. В комнате царит полумрак, густой и вязкий, как кисель. Ни черта не понятно.       Голова гудит так, будто по ней прошлись молотом, методично вбивая в виски раскалённые гвозди. Косо смотрю на настенные часы. Шесть утра? Черт. Проспал от силы часа четыре? Тихий стон вырывается из горла, и голова сама падает обратно на подушку, лелея слабую, почти детскую надежду, что стук мне просто приснился, что это лишь отголосок грозы или плод переутомленного воображения.       — Хокаге-сама! — голос Какаши за дверью звенит от напряжения, разрезая утреннюю тишину, как скальпель. — Срочное донесение!       Черт бы вас побрал всех скопом.       Кое-как перевернувшись на бок, спускаю ноги на холодный пол. Контакт с ледяными досками бодрит, но не так сильно… Раздражает. Голова падает в подставленные ладони. Пальцы массируют виски, пытаясь унять пульсацию.       Плечи ломит так, будто я всю ночь таскал камни на стройке, а спина… спина скручивается в какую-то немыслимую букву «зю». Совсем не презентабельно для Четвёртого Хокаге, «Жёлтой Молнии», героя войны и надежды деревни.       Впрочем… Презентабельность в личной комнате резиденции не предусмотрена. Хотя бы здесь… Особенно сейчас, когда тело отзывается на каждое малейшее движение тупой ломящей болью в суставах. Чувствую себя выжатым лимоном — старым, жёлтым, высохшим лимоном, из которого выжали все соки до последней капли, а потом ещё и натёрли на тёрке для цедры.       — Войдите, — хрипло бросаю, проводя ладонью по лицу, чтобы стереть липкий холодный пот.       Дверь приоткрывается с тихим шорохом. На пороге стоит Какаши. Плечи напряжены и в целом весь вид. Новости важные. В руках планшет, взгляд скользит по мне, оценивая состояние. Он едва заметно качает головой, словно вынося вердикт о моей некомпетентности в вопросах личного отдыха. Впрочем, неважно. И вообще чья бы корова мычала.       — Из центрального госпиталя, — начинает без предисловий. — Итачи и Шисуи нашли у главного входа. Десять минут назад. Сейчас ими занимаются медики. — Мир на мгновение замирает. Сонливость смывает волна адреналина, чистая и холодная.       — Стой… Шисуи? Шисуи и Итачи? — я медленно поднимаюсь с постели, разминая сначала затёкшую шею, потом ерошу волосы, пытаясь привести мысли в подобие порядка. — Итачи… Да. А Шисуи? — Медленно обвожу взглядом комнату. Где мои ключи? Где кунай? Мысли скачут, как бешеные кролики. Какаши делает шаг вперёд и протягивает кружку. От неё идёт пар — густой аромат свежесваренного кофе ударяет в ноздри, возвращая способность здраво мыслить. — Спасибо, — делаю глоток. Горько. Горячо. Божественно. Я снова живу.       Движения становятся чёткими, автоматическими. Чёрная водолазка, штаны, привычные обмотки на голенях, обувь шиноби. На ходу хватаю со стола вчерашний бутерброд — сухой хлеб, тёплый сыр. Что ещё надо для жизни?

***

      В коридоре госпиталя пахнет спиртом, хлоркой и затаенным страхом. Утренний свет здесь кажется ещё более мертвенным, отражаясь от белого кафеля. Мои шаги гулко отдаются в пустоте. Навстречу попадаются медсестры, они кланяются, я киваю в ответ, не замедляя шага. У дверей палаты интенсивной терапии меня перехватывает дежурный медбрат. Парень совсем молодой, лицо бледное, а в глазах читается странная смесь: суеверное благоговение перед Хокаге и профессиональный шок от того, что он только что увидел.       — Хокаге-сама, — медик кланяется быстрее, чем того требует протокол, едва не задевая лбом колено. — Докладываю. Состояние пациентов… экстраординарное. Они в идеальном состоянии. Абсолютно! Ни царапины, ни следов истощения чакры, ни единого синяка после того, как их… забрали.       Останавливаюсь, чувствуя, как внутри натягивается струна. Безликие. Забрали Итачи… Всего день назад… И вернули? Просто вернули? А Шисуи, как оказался вместе с Итачи? Столкнулся с ними и… Они его за компанию забрали? Ладно Итачи… Парнишке всего лишь двенадцать… Сил у него не много, но Шисуи. Как они смогли справиться с Шисуи?       — Продолжай, — командую я, вглядываясь в лицо медика.       — У Шисуи восстановлен правый глаз которого он лишился три года назад. — парень сглатывает, его кадык нервно дёргается. — Более того… Оба глаза Шисуи пересажены Итачи… И оба глаза Итачи пересажены Шисуи… Операция настолько филигранная, словно никакой операции и не было. Если бы у Шисуи был его правы глаз… Возможно мы бы никогда не узнали.       Хирургия такого уровня? Не только вернуть потерянный глаз Учих, но и пересадить без признаков отторжения, без малейших шрамов, и просто бросить их у порога больницы? Это что? Благотворительность какая?       — Когда они придут в себя? — коротко спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Неизвестно, Хокаге-сама. Учитывая изначальные показатели обоих… Основываясь на их последнем посещении больницы, они отсыпаются. — кивнув, машу рукой, что он свободен и прислоняюсь плечом к дверному косяку палаты, в которой они спят.       Что ж… Как минимум новость о столь скором возвращении не только сына, но и потерянного глаза облегчит жизнь Фугаку. Глава клана в последнее время держался на честном слове и силе воли. Ему и так досталось сполна.       — Хорошо, — опускаю голову, прикрывая глаза и мысленно вычёркиваю один пункт из бесконечного списка катастроф. — По крайней мере, обошлось без крови. Сообщите Фугаку, как только он позавтракает.

***

      Кабинет встречает утренней прохладой, проникающей сквозь неплотно прикрытое окно, и густым, обволакивающим ароматом свежесваренного кофе. На столе, прямо поверх кипы отчётов, красуется полноценный завтрак — горячие тосты, омлет с зеленью и пара ломтиков копчёного мяса.       Желудок, привыкший к нерегулярным перекусам и сухому пайку в полевых условиях, тут же отзывается на этот запах требовательным урчанием, а рот предательски наполняется слюной. Ладно. На часах стрелки едва перевалили за семь. У меня ещё час, чтобы почувствовать себя человеком. Беру тарелку и устраиваюсь в глубоком кресле перед небольшим журнальным столиком.       Безликие…       Нет! Завтрак! Спокойный, не обременённый ни чем завтрак!       Кто они?       Вот ведь! Откидываюсь на спинку, запрокинув голову на несколько секунд с тающей надежде, что мысли сами вывалятся из головы на пол, хотя бы на пол часа… Но. Вместо этого перед взором встают чёткие воспоминания пары в масках…       Ни прорезей для глаз. Ни для рта. Абсолютно чёрная одежда… Если бы не волосы.       Хах. Сколько им? Зачем? Как? Откуда? Каковы намерения?       Очевидно, что не враги. Врагам не нужно играть в милосердие. Враги не подбрасывают такие проблемы, которые являются подарком. Враги не возвращают украденных наследников элитных кланов, живыми в идеальном состоянии. Не возвращают потерянные глаза…       Устранение Данзо, на которого даже у правителя деревни не хватало ни политических сил, ни физических, ни времени. Сделали грязную работу, которую я не мог себе позволить, не рискуя спровоцировать гражданскую войну. Остановили массовую резню.       Но назвать их друзьями? Язык не поворачивается.       Рука ложится сначала на лоб. Пальцы с силой проходят по лбу в очертании ощущающегося обруча мигрени, переходя на виски, в попытке сделать массаж. Надо таблетку выпить. Отправляю в рот кусочек омлета. Вкусно.       Друзья не скрывают своих лиц. Друзья не действуют по собственной, совершенно непонятной логике, руководствуясь неведомыми мотивами, играючи предоставляя правителю компроматы. Они — сила, с которой придётся считаться, и которую можно попытаться направить в нужное русло.       Опасная затея. Будоражит. С шумом выдыхаю, сжимая в пальцах палочки.       Союзники? Скорее, призраки, которые действуют по своей собственной, совершенно непонятной логике, руководствуясь неведомыми мотивами. Опасно.       Чего они хотят? Власти? Территорий? Мести?       Имя «Данзо» эхом отдаётся в голове. Сотни людей сгинули в бездонных подземельях Корня. Если Арата и Фугаку — главы кланов, привыкшие к интригам, — признали в них своих, значит, искать нужно в прошлом.       И возможно… Что не только в прошлом кланов, но и самого Корня. Не может быть, чтобы Данзо оставил подле себя тех, кто попытается его предать… Нет. Этот маразматик сделает всё, чтобы даже крошечная мысль о предательство проскользнула. Параноидальный ублюдок.       — Приказ, — отставляю кружку в сторону, подаваясь вперёд к столу. — При проверке архивов Корня за последние тридцать лет уделите особое внимание пропавшим без вести или погибшим при выполнении секретных миссий. Учиха и Узумаки — в приоритете.       Замолкаю, задумчиво глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Нельзя исключать вероятность того, что они ничего не найдут. Безликие вполне могли замести следы в бумагах Корня. Или… Переписать собственную историю?       Обладая способностью перемещаться по деревне, минуя любые барьеры и сенсорные системы, они — идеальные тени.       А какова цена этой помощи?       В комнате становится тише. Упираюсь локтями в колени и смотрю на руки. Эти руки не раз спасали Коноху, но сегодня они кажутся мне подозрительно слабыми. Какова цена того, что кто-то исправляет твои ошибки?       Может быть, это начало долговых обязательств, которые поглотят всё, к чему я стремлюсь?       Внезапно мне становится холодно. Кофе остыл. Окна Резиденции выходят на главный проспект, и сейчас, в сентябрьский утренний час, Коноха просыпается. Открываются лавки, слышны голоса торговцев, смех детей, бегущих в Академию.       Это прекрасный город. Мой город. Но сейчас я чувствую себя не хозяином, а гостем. Отвратительное чувство.       Кто они для меня? Знаю ли я их? Был ли я, сам того не осознавая, причиной их появления? Их становления? Может быть, их нынешняя ярость — это холодное отражение моих собственных неудач? Кто я для них — лидер, требующий защиты, или случайная помеха, которую они терпят, пока наши интересы совпадают?       Если бы я перешёл им дорогу… если бы мои решения стали для них неудобными… убили бы они меня так же легко, как Данзо? Пальцы невесомо проводят по шее… Моя жизнь — тонкая нить. Я привык к этому. Но сейчас эта нить, кажется, в чужих руках.       Встаю, быстро оглядывая комнату. Завтрак съеден, время отдыха истекло. На столе лежат документы, требующие подписи Хокаге. Подхожу к столу, поправляя воротник жилета.       Может быть, Безликие — это не проклятие. Может, это высшее испытание, которое когда-либо посылала судьба. Если они хотят справедливости, которую я не смог дать, — пусть. Если они хотят порядка — я разделю его.       Но стать хозяевами деревни, даже если сейчас они выглядят как спасители… Не позволю.       Сажусь в кресло за рабочим столом, и в ту же секунду в дверь осторожно стучат. На пороге появляется Какаши с очередным отчётом. Киваю, протягиваю руку, давая понять о своей готовности работать.       Коноха живёт. Сентябрьское солнце заливает кабинет, скрывая в своих лучах всё, что осталось недосказанным. Мы продолжаем играть наши роли, притворяясь, что контролируем ситуацию. Но где-то там, в глубине деревни, призраки ждут своего часа. А я жду следующего хода.

Учиха Фугаку

      Солнце уже поднялось над крышами квартала, заливая комнату мягким золотистым светом. Сёдзи раздвинуты, и тёплый воздух втекает внутрь вместе с ароматами утра — влажной травы, прелой земли и чего-то неуловимо свежего, сентябрьского, прохладного. Осень в Конохе всегда наступает неожиданно резко: ещё вчера воздух казался густым от летнего зноя, а сегодня в нём уже звенит тонкая, хрустальная зябкость. Медленно подношу палочки ко рту, жую рис, чувствуя его вкус. Он такой простой, обычный — но сегодня кажется особенным. Может быть, потому что я наконец-то вижу, как солнечные лучи играются в волосах Микото, делая их темнее и мягче. Она сидит напротив, чуть склонив голову, и помешивает чай.       Кажется, она выглядит иначе. Или нет? Она всё та же — та же изящная линия скул, те же глубокие, понимающие глаза, тот же спокойный изгиб губ, к которому привыкал годами. Но что-то неуловимо изменилось в том, как она держится. В этой утренней тишине, в том, как на плечи падает шёлк хаори, есть какая-то новая, хрупкая грация.       Она поднимает взгляд, случайно встречается с моим — и мгновенно вспыхивает, заливаясь краской до самых мочек ушей. Резко отводит глаза, торопливо поправляет идеальную прядь волос, будто ей совершенно некуда деть руки. Этот жест кажется неожиданным открытием. Её пальцы заметно дрожат, и она старательно пытается скрыть смущение, глубоко уткнувшись носом в фарфоровую чашку.       — Фугаку, — произносит она, не поднимая глаз, и голос её звучит чуть тише обычного. — Что-то не так?       Она осторожно, исподлобья поднимает глаза и аккуратно пытается посмотреть в зеркало на тумбе за моей спиной. Пытается найти изъян — растрёпанную причёску, пятнышко сажи, съехавший воротник. Женщины… даже Микото, с её бесконечным внутренним достоинством, иногда поддаётся этой наивной суете.       — Ты красивая, — спокойно ставлю чашку на стол, глядя прямо в её глаза, в которых сейчас плещется искреннее удивление, растерянность и какое-то абсолютное непонимание того, о чём я вообще говорю.       — Ох. — Она приоткрывает губы, явно собираясь возразить или отшутиться привычной мягкой фразой, но снова тушуется и отводит взгляд.       Неловкое, но на удивление тёплое молчание нарушает стук в дверь.       Короткий. Чёткий. Официальный.       Слишком формальный для случайного гостя в жилом секторе клана. Что-то срочное…       — Я открою, — поднимаюсь, расправляя плечи. Микото бесшумно ставит чашку на поднос, её тревога возвращается так же быстро, как утреннее солнце заходит за тучу.       На пороге — Хатаке Какаши. Спокойно-официальный, с неизменной маской, закрывающей пол-лица, и выбивающейся из-под протектора серебряной чёлкой. Он коротко кланяется, профессионально бесшумно проходя в комнату, и попутно бросает быстрый, оценивающий взгляд на настенные часы в прихожей.       Стрелки часов только-только пересекли отметку в восемь часов утра.       Послание достаточно срочное, чтобы явиться лично в самый начальный час рабочего дня, но, судя по выверенному времени, не настолько катастрофическое, чтобы потревожить раньше. Какаши умеет выдерживать баланс между протоколом и необходимостью.       — Донесение из госпиталя, — негромко произносит он, извлекая из подсумка стандартный запечатанный свиток с печатью главного медика и протягивая его мне.       Я принимаю его, мгновенно срывая печать чакрой. Глаза скользят по строчкам.       Сначала — стандартные, сухие медицинские формулировки о текущем состоянии. Живы. Целы. Без критических повреждений. Спят глубоким восстановительным сном. Полное медицинское обследование завершено часом ранее. Никаких следов чакроистощения, отравления или ментального вмешательства. Просто спят, истощённые до предела, но стабильные.       Хах.       По телу неожиданно прокатывается мощная волна физического облегчения — тяжёлая, горячая, смывающая накопившееся за последние двое суток напряжение. Я прикрываю глаза на несколько секунд, позволяя себе выдохнуть. Шисуи…       — Шисуи? — вырывается у меня помимо воли.       С чего бы ему вообще упоминаться в этом отчёте? Он ведь официально даже не привлекался к тому злосчастному «инциденту». Какаши молча, но уверенно кивает, подтверждая, что я прочитал всё абсолютно верно. Никакой ошибки нет.       Мой взгляд снова падает на пергамент и цепляется за последний, самый короткий абзац, написанный уже от руки старым медиком.       — Фугаку? — голос Микото звучит мягко, осторожно. Я чувствую, как она подходит ближе, шаги её почти невесомы. — Что там? С ними всё в порядке?       В её голосе и на лице — хрупкая, выстраданная надежда, отчаянно смешанная со страхом перед плохими новостями. Она боится даже вздохнуть полной грудью.       — Шисуи и Итачи в госпитале, — не отвожу глаз от свитка, но просто протягиваю его ей, чтобы она тоже могла своими глазами прочитать этот чёртов отчёт и убедиться.       Она выдыхает — так глубоко и резко, что её плечи заметно опускаются. Напряжение, с которым она жила последние сорок восемь часов, наконец-то отпускает её лицо, разглаживая морщинки у глаз. Но эта передышка длится ровно до тех пор, пока её пальцы не касаются бумаги.       Она переводит взгляд на свиток, торопливо пробегая глазами по ровным строчкам. Её пальцы неожиданно сильно сжимают пергамент, а дыхание становится глубже, прерывистым. Она видит то же самое, что и я: «живы», «целы», «спят».       А потом она доходит до самого конца. До приписки медицинского отдела.       Я вижу, как её лицо меняется на глазах. Сначала — искреннее непонимание. Она моргает, перечитывает строчку медленнее, вникая в термины. Потом перечитывает ещё раз, словно надеясь, что буквы изменятся. Тонкие брови резко сдвигаются к переносице, образуя глубокую складку.       — Что значит «поменяли глаза»? — её голос чуть заостряется, теряя утреннюю мягкость. В нём появляется та самая скрытая, железобетонная прочность, которую она прячет глубоко внутри. Она поднимает на меня взгляд, и в нём уже нет и следа прежнего облегчения — только абсолютное, ледяное недоумение. — Каким образом… Как это — «поменяли»?       Я медленно перевожу взгляд на неё. На её руки, которые сейчас слегка, едва заметно дрожат от подступающего гнева и материнского ужаса. На её глаза, в которых медленно, болезненно прорастает осознание чудовищной правды: в тела их сыновей — её старшего, гордости всего клана, и племянника, которого она любила почти как родного — влезли хирурги, перекроив самую суть их силы без их ведома, без нашего согласия.       — Итачи теперь носит глаза Шисуи, — говорю я максимально ровно, контролируя каждый звук, чтобы не сорваться на рык. — А Шисуи — глаза Итачи. Оба. Полная трансплантация. Без признаков отторжения.       Она замирает. В комнате повисает такая звенящая тишина, что кажется, будто слышно, как за окном опадает жёлтый кленовый лист. Я вижу, как она мысленно переваривает эту безумную, не укладывающуюся в голове информацию, сопоставляя детали, о которых мы ещё даже не знаем. Её пальцы сжимают край свитка с такой силой, что пергамент начинает рваться по волокнам.

***

      Запах горького антисептика въелся в стены этого крыла больницы так плотно, будто белый кафель и крашеные панели впитали его за годы работы госпиталя навсегда. У приглушённо гудящей лампами двери палаты нас уже ждёт Учиха Кендзи.       Безупречно выглаженный белый халат поверх стандартной формы, собранные в тугой хвост тёмные волосы и характерная складка между бровей — след бесконечной концентрации. Его лицо предельно сосредоточено, но в глазах плещется та самая усталая, выстраданная смесь облегчения и профессионального удовлетворения, которую ни с чем не перепутаешь.       — Фугаку-сама, Микото-сама, — он коротким, выверенным движением склоняет голову. — Проходите.       Мы проходим внутрь. Воздух здесь теплее, пахнет озоном, лекарствами и той стерильной пустотой, которая бывает только в палатах интенсивной терапии. Итачи и Шисуи лежат на соседних койках, разделённые лишь узкой тумбочкой с капельницами и мониторами жизненных показателей. Оба бледные, почти прозрачные в тусклом свете ночников, но на удивление спокойные. Ни судорог, ни боли на лицах — только ровное, глубокое дыхание.       Микото делает шаг вперёд, замирая у койки сына. Выдыхает — долго, прерывисто, словно только сейчас позволила себе сделать вдох после долгих часов затянувшегося кошмара. Её пальцы на мгновение касаются пластикового ограждения, прижимая ладонь к холодной поверхности, будто проверяя, не мираж ли это.       Перевожу взгляд на Кендзи. Внутри всё ещё натянуто стальной струной, но этот невидимый узел, сдавливавший грудину с самого момента, как пришло известие, начинает медленно, болезненно ослабевать.       — Что нам нужно знать? — голос звучит глухо, чужим в этой звенящей тишине. — Что дальше?       Кендзи понимающе кивает, перекладывая планшет из одной руки в другую. Привык говорить с главой клана, но сейчас перед ним стоят в первую очередь родители, и он это видит.       — Адаптация пройдёт быстро. Шаринган прижился на генетическом уровне, отторжения не будет, — поясняет он тихо, чтобы не нарушать тишину палаты. — Однако, учитывая, что глаза теперь принадлежат другому телу, некоторое время после пробуждения возможна сильная сенсорная дезориентация. Нервная система перестраивается. Настоятельно рекомендую исключить резкие физические и ментальные нагрузки, позволить им привыкнуть к новым ощущениям, потокам чакры. Это не больно, но непривычно.       Слушаю каждое слово, взвешивая его на внутренних весах. Новые глаза. Новая сила, вплавленная в плоть моих близких. Безликие перекроили судьбу двух мальчишек, даже не спросив разрешения. Но сейчас, глядя на мерное движение грудной клетки Итачи, на расслабленные черты лица Шисуи, всё отступает на самый дальний план.       — Когда они проснутся? — Микото не отрывает взгляда от сына, словно боится, что стоит моргнуть — и он исчезнет.       — Трудно сказать наверняка. — Кендзи чуть заметно пожимает плечами. — Думаю, вопрос одного-двух дней. Может завтра к вечеру. Может послезавтра ранним утром. Но они проснутся. В этом сомнений нет.       Микото кивает. Медленно, механически, не поворачивая головы. Физически ощущаю, как с её плеч спадает невидимый, но неподъёмный груз. Она делает ещё один глубокий вдох — на этот раз ровный. Кендзи делает шаг назад, коротко и уважительно кланяется и бесшумно растворяется за дверью, оставляя нас наедине с тишиной, запахом лекарств и мерным писком приборов.       Микото опускается на деревянный стул у койки Итачи. Её движения выверены, но в них сквозит такая хрупкость, которую редко позволяет себе показывать. Она осторожно касается кончиками пальцев его лба, сдвигает влажную от пота прядь волос, проводит тыльной стороной ладони по его щеке. В этом жесте столько бесконечной, щемящей нежности, что внутри что-то болезненно обрывается.       — Он так похож на тебя, — шепчет она. — Особенно когда спит. Такое же упрямое выражение даже во сне…       Подхожу ближе, шагая по линолеуму, и останавливаюсь рядом. Смотрю на них обоих. На Итачи — первенца, умного не по годам, слишком рано познавшего тяжесть взрослого мира, теперь лежащего здесь с чужим додзюцу под закрытыми веками. На Шисуи — сироту, ставшего нам почти сыном, преданного бойца, который делит с Итачи эту странную, опасную участь.       Мысли цепляются за холодную, неприятную нить. В клане есть предание — о глазах, которые передают от одного к другому, чтобы обрести силу. Чтобы пробудить Мангекё. Чтобы не ослепнуть от собственного дара.       Раз теперь у него глаза Шисуи. Это почти наверняка означает, что он тоже его пробудили Иначе зачем Безликим менять их? Сделать их сильнее? Или дать им возможность не платить цену за эту силу? В груди снова сжимается холодный узел, но я заставляю себя отпустить его. Не сейчас.       Сейчас они просто живы.       Опускаю руку на плечо Микото. Она не вздрагивает, не отстраняется. На секунду замирает, а затем поднимает свою руку и кладёт поверх моей — горячей, шершавой от мозолей.