В позе раком

Июнь навалился на ферму жарой. Не той весенней, ласковой, когда солнце только пригревает землю и работать в поле даже приятно. Нет — это была настоящая, густая, пекельная жара, от которой воздух дрожал над полями, а трава желтела на глазах. Градусник на крыльце показывал такие цифры, что на него просто перестали смотреть. И вместе с жарой изменилась работа. — Весна закончилась, — объявил Питер за завтраком первого по-настоящему жаркого дня. — Теперь другая задача — сохранить то, что посадили. — Сохранить? — переспросил Сэм, налегая на кашу. — Полив, прополка, сбор первых плодов. Без конца и без края. Тони, который до этого пребывал в состоянии утренней полудрёмы, открыл один глаз. — Полив — это вёдрами? Или у тебя есть система орошения? — Вёдрами, — ответил Питер. — Шланг есть, но он короткий. До дальних грядок не дотягивается. Так что вёдра, лейки и ноги. — Прекрасно, — Тони уронил голову на руки. — Просто прекрасно. Но самое страшное слово прозвучало чуть позже. — И прополка, — добавил Питер. — Сорняки после дождей прут как бешеные. Особенно на картофельном поле. Там надо работать внаклонку. Или, как у нас говорят, раком. — В позе рака? — уточнил Клинт. — Именно. Руками, стоя на коленях или внаклонку. Полоть, рвать, выдёргивать. Каждую травинку. Каждый корешок. Ванда и Наташа переглянулись. В их взглядах читалось: «Мы русские, мы знаем, что такое прополка». Но даже они не выглядели счастливыми.

***

Работа действительно изменилась. Если весной они пахали, копали, сажали и таскали тяжести — что было изнурительно, но хотя бы динамично, — то летом наступило время монотонного, выматывающего труда. Полив начинался рано утром, до жары. Питер будил их в пять, и они расходились по участкам с вёдрами и лейками. Вода из колодца была холодной, обжигала руки, но это было даже приятно — до тех пор, пока солнце не поднималось выше. А потом наступала прополка. Картофельное поле было бесконечным. Оно уходило за горизонт — ровные ряды зелёных кустов, между которыми, как назло, лезли сорняки. Осот, пырей, мокрица, лебеда — они росли с такой скоростью, будто мстили Мстителям лично. Питер выдал каждому по маленькой тяпке и по мешку для сорняков. — Задача простая: идёте вдоль ряда и выдёргиваете всё, что не картошка. Корни — обязательно. Если оставить корень — через два дня вырастет снова. И они шли. Согнувшись в три погибели. Руками в земле. Коленями в грязи. Тони, чья спина не была рассчитана на такие упражнения, страдал больше всех. Через полчаса он уже стонал. — Это просто унизительно, — выдавил он, пытаясь разогнуться. Спина не разгибалась. — Я стою на коленях перед каким-то сорняком. Железный человек стоит на коленях перед сорняком! — Ты не Железный человек, — отозвался Роуди, ползущий по соседнему ряду. — Ты просто Тони. И ты сейчас в позе рака. Привыкай. — Я не хочу привыкать! Я хочу, чтобы этот осот сдох! — Он не сдохнет. У осота корень на полметра в землю уходит. Копай глубже. Стив и Баки работали рядом, методично и почти без жалоб. Для них, выросших в бедных семьях начала двадцатого века, прополка была знакомым занятием. — Зато картошка будет своя, — философски заметил Стив, выдёргивая особенно наглый пырей. — Своя картошка, — мрачно повторил Тони. — Я миллиардер. Я могу купить всю картошку в мире. Всю. Каждую картофелину на планете. — Но эту ты не купишь. Эту ты вырастишь. Руками. Чувствуешь разницу? Тони не ответил. Он просто выдрал очередной сорняк с такой яростью, что комья земли полетели в Роуди. — Эй! — возмутился тот. — Я вообще-то на твоей стороне! — Извини. Это осот виноват. На соседнем участке трудились Клинт и Ванда. Ванда, как выяснилось, ненавидела прополку даже больше Тони. Она привыкла к магии — взмах руки, и враги разлетаются. А тут надо ползать на коленях и выковыривать какие-то корни. — Я могла бы просто... — она шевельнула пальцами. — Нельзя, — напомнил Клинт. — Без суперсил. Только руки. Фьюри узнает — оставит нас здесь на зиму. — Откуда он узнает? — Не знаю. Но у Фьюри везде глаза. Даже на картофельном поле. Наташа работала молча. Быстро, сноровисто, без лишних движений. Казалось, прополка её даже не напрягает. Тони, наблюдая за ней, не выдержал: — Как ты это делаешь? Ты вообще устаёшь? — Устаю, — коротко ответила она. — Просто не жалуюсь. — А я жалуюсь. Я буду жаловаться за нас обоих. — Заметно. К вечеру все возвращались с поля измотанные, грязные и с больными спинами. Тони шёл, придерживая поясницу и глядя в землю. — Я теперь знаю, что такое «в позе рака», — сказал он Питеру. — И я это ненавижу. Всей душой ненавижу. — Понимаю, — кивнул Питер. — Нет, ты не понимаешь! Моя спина! Моя многострадальная спина! Она была создана для кресла в лаборатории, а не для этого! — Зато у тебя теперь крепкие руки, — заметил Питер. — И хорошая осанка. — У меня никогда не было хорошей осанки! Я сутулился всю жизнь! — Значит, будет. Продолжай в том же духе. И Тони продолжал. День за днём. Сорняк за сорняком. Ряд за рядом.

***

Впрочем, не вся летняя работа была адом. Было в ней и что-то почти приятное. Утренний полив, когда солнце ещё не пекло, а воздух был свежим и влажным. Сбор первых овощей — когда из земли показывались тугие бока кабачков, краснели помидоры в теплице, наливались соком перцы. Это было... удовлетворение. Ты видишь результат своего труда — не абстрактный, не в отчётах и графиках, а живой, настоящий, который можно взять в руки и съесть. — Смотрите, — Ванда показала остальным первый огурец. — Мы его вырастили. Сами. Огурец был пупырчатый, кривоватый и, по мнению Тони, совершенно обыкновенный. Но Ванда смотрела на него так, будто это был драгоценный камень. — Дай сюда, — сказала Наташа, взяла огурец и разломила пополам. — На, попробуй. Ванда откусила. И улыбнулась — широко, открыто. — Он вкусный. Очень вкусный. — Потому что свой, — сказал Питер, проходя мимо. — Своё всегда вкуснее. И Тони, который стоял рядом и смотрел на всё это скептически, вдруг подумал: а ведь действительно. Вкуснее. Почему-то.