Aconitum

            В моменты своих одиноких прогулок по Блуждающему измерению тяу-тяу не мог не заметить, как менялся Лес. Деревья покрылись молодой изумрудной листвой. На земле плотным покровом росла трава и цветы. Даже насекомые и животные вернулись в привычный ход времени.       Если бы Церберий сам не видел, как раньше это была голая мёртвая природа, ни за что бы не поверил.       Он много раз спрашивал, как же в Блуждающем измерении могут быть солнце и две луны-планеты, одна из которых была главным спутником-планетой, на которой, как потом понял тяу-тяу, и был расположен нужный ему когда-то мир демонов.       Но Дельф только загадочно усмехался на эти вопросы и отвечал, что это уловки забытого неба, которое уже вряд ли можно было увидеть. Смена сезонов в Лесу и вовсе была редкостью, и, как подозревал Церберий, всё же сильно зависела от желания самого Дельфиниума. Тому явно больше нравилась весна.       В одну из прогулок, в надежде, что когда-нибудь путеводное сердце даст знать о выходе, Церберий наткнулся на самой границе существующего пространства на странный холмик в сплетении корней. Тяу-тяу нахмурился и скорее интуитивно всковырнул когтями лапы мягкую землю, чтобы увидеть ещё не сгнивший труп, кажется, кобольда, обвитого присосавшимися к нему корнями.       Церберий потрясённо отступил назад, глядя на эту сцену. Вряд ли этому телу было больше пары месяцев. Он помнил, что сюда по ошибке могли забредать животные и птицы, но Дельфиниум их не трогал, и они спокойно жили себе в лесу, скрываясь от тяу-тяу. Но никогда Церберий не задумывался, что в Блуждающее измерение так же хаотично могут попадать и разумные, потому что вход сюда не становился выходом.       Но это…       Посмотрев на почти высосанный труп, Церберий ощутил холодок, пробежавший по спине. Он не боялся Дельфиниума уже давно и прекрасно понимал, что их связь действительно защищает их друг от друга и не позволит навредить. Он в какой-то степени привык к Дельфу, и с его появлением тот больше никогда не проводил странных экспериментов с некромантией. И Церберий был убеждён, что Дельфиниум, конечно, эльф с очень странной моралью, но он не безумен, по крайней мере не как его прошлая версия некроманта из воспоминаний.       Блуждающее измерение было закольцовано в пространстве: если подойти к самому концу эльфийского города-рощи и пройти через определённую границу, просто окажешься в самом его начале, и так по кругу. Церберий прочесал весь лес в поисках подозрительных холмиков, но ничего больше не нашёл. Тела эльфов разлагались достаточно быстро и сразу же становились удобрением для Леса, поэтому найти их было невозможно.       Не зная, что делать, Церберий направился в сторону дома. Его уже спокойно ждал Дельфиниум, греющийся на солнце в ажурном кресле, вынесенном на улицу. Взгляд ядовито-фиолетовых глаз был бесстрастен, и тяу-тяу сразу понял, что его находка и последующая беготня для него не были тайной.       — Почему ты убил его уже сейчас, когда в этом нет необходимости?       Дельф ответил не сразу и несколько мгновений просто напряжённо рассматривал Церберия.       — Оставил ли ты в живых вора, пробравшегося в твой дом? — наконец ответил вопросом, который словно бы задавал сам себе. Церберий хорошо уловил некоторое замешательство в его голосе. — Этот Лес священен и неприкасаем, он должен таким оставаться. Все, кто приходил сюда, имели злой умысел обокрасть меня и мой народ. Это место и так страдало достаточно, чтобы впускать угрозу извне. Я не тот эльф, который будет разбираться с непрошеными гостями. Я не могу выпроводить их другим способом.       — Но это путь в никуда, — возразил тяу-тяу. — Очнись, Дельф, кроме нас тут больше никого нет! Мы законсервированы во времени и пространстве, это неизбежно влияет на психику. Проживать один и тот же статичный день раз за разом… Я понимаю, почему ты так защищаешь это место, но это место — просто проекция прошлого, все мертвы. А живых ты без разбору убиваешь и не даёшь им шанса уйти самим, они могли бы уйти…       — Разве ты ещё не понял? — вдруг как-то зло усмехнулся Дельфиниум. — Нет никакого общего входа или выхода, Цербер. Каждое существо попадает сюда само по себе. Никогда не было случаев, когда открывалась брешь, ведущая в какое-то другое место. Никто никогда не уходил отсюда.       — Но это невозможно, я чётко помню конкретный путь, коридор, через который попал сюда, — заспорил Церберий, сжимая кулаки, и вдруг осёкся. — Не переводи тему. Я хочу тебя понять: что движет этими бесполезными убийствами? Тебе некому мстить и не от кого защищаться.       — Что ты вообще знаешь? — злобно, даже болезненно оскалился Дельфиниум, и их связь впервые за долгое время напряжённо натянулась. Видимо, этот разговор задел Дельфа как ничто до этого. — Они все умерли в жутких муках, так и не дождавшись помощи. А я, хоть и не помню, но знаю, что отдал всё, чтобы исправить судьбу моего Леса. Это место — не только проекция моего сознания и воспоминаний, это гробница сотен душ. Они всё ещё здесь, в шелесте деревьев, спят в корнях. И никогда не смогут уйти на перерождение в нашем круговороте жизни. Мы давно обезумели, даже мёртвые, слившиеся с искажённым голосом Леса. То, что ты видел, — не просто сор или иллюзия, это эхо смертей, множественные переживания. Мои в том числе. Отказавшись от своих воспоминаний, я разорвал связь, больше не слышу их голосов. Но это не снимает моей ответственности за это место: они должны спать спокойно, и никто не смеет их тревожить.       — Но ты не эльфийский Владыка, Дельфиниум! Ваш венец всё так же лежит неприкаянный, не прикрывайся высокоморальной миссией страданий древнеэльфийского кладбища! — начал распаляться и Церберий, всё ещё не способный понять, как связаны покой эльфийских мёртвых душ и чужие, чаще невинные, жизни.       Тяу-тяу сказал про символ власти случайно, даже не подумав, но Дельфиниум схватился за виски снова, его голова раскалывалась от боли. Ему казалось, он слышит знакомый и очень родной голос, говоривший ему что-то… Мага прошило острое чувство утраты и одиночества.       — Посмотри на себя, ты и так давно сошёл с ума! Как вообще светлый лекарь мог превратиться в кого-то вроде тебя?! Разве ты не убиваешь сам себя изнутри с такими принципами? Оглянись вокруг: мы одни в мёртвом лесу! Я скоро сам сойду с ума, глядя на тебя! Поэтому я должен найти отсюда выход в нормальную реальность! — у Церберия прорвалось то, что он копил годами, запертый наедине с Дельфом в заколдованном пространстве и времени.       Дельфиниум вздрогнул, словно его несколько раз ударили в беззащитно подставленный живот. Он изо всех сил, всё время, что они жили вместе, не навязывался, но заботился. Маг не перебивал Церберия, продолжавшего ругаться и высказывать своё нелестное мнение о нём.       Дослушав всё, не перебивая, Дельф впервые ощутил сильный укол сожаления от своей ошибки. Тяу-тяу действительно походил на своих зверей-предков — лунных волков. Как бы ты их ни любил и ни пригревал возле себя, волк всё равно уйдёт в лес, к себе подобным, на свободу. А он, Дельфиниум, связал их насильно по незнанию и какой-то глупой надежде на чудо, что его долгое, вечное одиночество наконец-то будет прервано.       Однако он не собирался просто так пропускать мимо ушей жестокие слова Церберия.       Появившись прямо перед высоченным тяу-тяу, Дельф погладил ровно бьющееся «путеводное сердце». Под его пальцами оно словно засияло ярче. Чувство сожаления стало острее.       — Мне следовало просто извлечь твоё сердце окончательно и вставить в своего некромантического Защитника, как и планировалось изначально. Это дало бы возможность покинуть это место, и никто из нас бы не мучился. Мёртвые не испытывают сожалений и не тешат себя надеждой. Лес бы просто поглотил тебя. — так же жестоко сказал Дельфиниум правду Церберию, нанося такие же душевные раны в ответ.       Бешено щёлкнули костяные челюсти в десятке сантиметров от лица Дельфа, но тот остался непоколебим. У них же обмен честным мнением, не так ли?       — Я больше не буду называть тебя Дельфиниум, — прорычал Церберий, и Дельф явно чувствовал его страх перед собой, и это приятно пощекотало его нервы. — Это имя слишком благородное и чистое для тебя. Ты для меня отныне Аконит, такой же отравляющий всё вокруг, мрачный и смертоносный.       Как только он услышал «Аконит» из уст Церберия, Дельфиниум почувствовал, как внутри что-то согласно откликнулось. Когда-то, когда тяу-тяу впервые пошутил насчёт его имени, он не придал этому значения. Но сейчас, в пылу ссоры, это слово прозвучало иначе.       Первой реакцией была злость. Исковеркать имя эльфа — значит нанести ему ужасное оскорбление, которое обычно оспаривается в поединке. К тому же Церберий тоже не выбирал того, что с ним случилось, — зачем же так больно ранить? Они уже дошли до крайности в своей перепалке, обмениваясь жестокими словами.       Однако следом пришло иное понимание. Маг знал о своей извращённой сути — даже без памяти он чувствовал это. И он знал, что Церберий прав: он уже давно не тянет на Дельфиниума, не спасает и не оберегает. Это имя стало ложью. А «Аконит» — ядовитое, тёмное, смертоносное — вдруг зазвучало в душе с неожиданной правдой, вызывая новые, странные ощущения.       Гнев и желание уязвить партнёра в ответ улетучились. Их место заняло благоговение — перед этим новым именем, перед самим собой, признавшим свою чудовищность. Дельфиниум заулыбался, и от этой улыбки Церберий отшатнулся — она была страшнее любой угрозы.       — Да, теперь зови меня Аконит, я принимаю это имя, — согласился маг и пропел своё новое имя Лесу. Тот вздрогнул и словно бы встрепенулся после долгого сна, снова принимая и узнавая своего сына.       В этот миг Акониту было плевать на замешательство и откровенное непонимание Церберия, который, конечно же, не понимал, что сделал для мага нечто очень важное.       Отказ от прежнего имени — Дельфиниум — словно бы означал отказ от прошлых обещаний и стремлений, грехов и незавершённого долга, который Дельфиниум так и не смог выполнить. А вот Аконит был свободен от долга, свободен от моральных принципов прошлого «я», но вместе с тем неправилен и ядовит.       — Но только запомни одно, Цербер, — маг схватил тяу-тяу за морду и притянул вниз, заглядывая в глаза. — Я знаю, что чудовищен, поэтому тебя принимаю со всеми преимуществами и недостатками. А ты пытаешься меня переделать, но сам к изменениям не готов. Я уважаю твоё решение покинуть это место, если ты, конечно, захочешь. Я помню, что ты не готов взваливать на себя ответственность и оставаться тут вместе со мной. Ты уже принял решение покинуть не только Блуждающее измерение, но и меня.       — Ты сделал то, чего я не просил, — огрызнулся Церберий, глубоко уязвлённый исповедью Аконита, оттого что это было чистой правдой. — Я не просил этой связи и не просил второго шанса, это было твоё решение. И это, — он обвёл рукой свой череп, — потрясающая, но эгоистичная выходка: ты скроил меня как захотел сам.       — И я беру на себя ответственность за это и не жалею об этом, — самодовольно вскинул голову Аконит, его глаза торжествующе сияли, словно он знал великую тайну, которую пока не понял Церберий. — Ты того стоил, моё идеальное творение. Но только знай, что ты только что сделал то же самое.       — Я не связывал нас магией и не менял твоей сути, — рыкнул Церберий, хлеща хвостом.       — Ты ошибаешься, — улыбнулся Аконит и, несколько секунд полюбовавшись на угольно-чёрного зверолюда с красивой костяной маской волчьего черепа вместо лица, своё чудовище, дал подсказку. — Имена определяют нашу эльфийскую суть. Моё «я», называемое Дельфиниумом, сдерживало меня в рамках прежних установок. Но ты дал мне новое имя, полностью отображающее мою искажённую, сломанную личность — Аконит. Ты только что сам создал чудовище, Церберий, возьми ответственность за это.       — Нет, это просто имя, — не согласился Церберий, но, наблюдая эту резкую и сильную психологическую перемену в эльфе перед собой, понимал, что для их народа имена действительно имели огромное социальное значение, определяющее их судьбу и поведение.       — Это тупиковый спор, предлагаю прекратить этот конфликт — и так было сказано слишком много, что уже не забудешь, — как более старший и опытный, Аконит свернул диалог, не обращая больше внимания на всё ещё пребывающего в эмоциональном шторме Церберия. Маг был слишком поглощён внутренними переживаниями.       К тому же из этого спора он вынес одно важное понимание: Церберий был Защитником. Но не в том романтическом и сентиментальном ключе, что когда-то намечтал себе Аконит, вкладывая в тело тяу-тяу свою магию и жизнь. О нет, Церберий, как верный страж, был призван охранять тот реальный мир от безумного мага, заточенного в Блуждающем измерении, от того, чтобы он не отравил его своим ядом.       Отдаляясь глубже в Лес, маг знал: сегодняшняя ссора была трещиной, раскалывающей и без того хрупкий фундамент их отношений. И хотя обретение своего имени и принятие своего настоящего «я» — сломанного и чудовищного — усмиряло чувства, он знал, что будет дальше.       Чтобы Церберий стал Защитником, полностью принявшим и возжелавшим их связи, Аконит должен был отпустить его. Пока они были вместе, казалось, что нет такой сильной тяги и чувства близости. Но ничего уже нельзя было изменить. Как только Цербер переступит границу Блуждающего измерения, их связь станет тонкой, почти неосязаемой, незакреплённой.       Это должен быть жестокий урок — чтобы Церберий понял, чего хочет на самом деле и что найдёт в конце своего пути. С каким-то мазохистическим предвкушением Аконит жаждал этого момента, понимая, что мучиться они будут вдвоём. Связь и тоска друг по другу, потребность в тактильном контакте будут съедать изнутри. А ещё он, как маг, догадывался, что время в их пространстве аномально. Оно текло слишком медленно и размеренно, но за его пределами никто не знал, что может быть. Месяц для Аконита — и годы для Церберия.       Блуждающее измерение не было вечным и незыблемым. Неразрывно связанное с эльфийскими душами и своим хранителем — Аконитом, который уже отдал свою магию и жизненные силы, чтобы обрести Защитника, — оно рано или поздно должно было исчезнуть.       Ключевой момент был в том, сколько же нужно ещё пройти, чтобы Аконит перестал быть одиноким. Из всех возможных разумных ему под руку подвернулся именно тяу-тяу со своей жаждой путешествий и поиском себе подобных. На пальцах Аконита заплясала его опасная магия, голову наполнили жестокие мысли. Но он быстро отогнал их.       Маг и так провёл в этом месте бесчисленное количество времени: секунды растягивались в века и даже тысячелетия, выпавшие из памяти. Он мог подождать ещё немного, с удовлетворением наблюдая за болью другого, не принимавшего их связи.       С момента ссоры парочка так и не поговорила по-настоящему. Но произошло кое-что другое, выбившее Аконита из колеи. Он был сердцем Блуждающего измерения, но и подумать не мог, что входы и выходы в него появляются от его внутренних решений и переживаний.       Как это бывало много раз до этого, Аконит ощутил появление портала. Только не обычного, предвещающего чужое появление, — он сразу понял: это выход для тяу-тяу.       Когда Аконит материализовался рядом с тем местом, Церберий уже был там. Путеводное сердце уже вело его.       И хотя в конфликте они наговорили друг другу много неприятного, тяу-тяу не спешил убегать, как только появилась возможность. Он словно большая, побитая жизнью собака смотрел на Аконита, неуверенно переминаясь с лапы на лапу.       Легко было кричать о своём намерении уйти от сумасшедшего эльфа, но по-настоящему оставить того в одиночестве в этом статичном и почти загробном измерении… В Церберии говорила их связь — он уже знал, что это может очень плохо кончиться. Но и класть себя на алтарь связи, которой не просил, Церберий не хотел.       Аконит помнил принцип работы «путеводного сердца»: оно ведёт тяу-тяу к тому, чего тот желает, и даёт важные подсказки. Если Церберий уже здесь, его намерение твёрдо.       Аконит знал: если он затянет эту минуту, то сломается сам. Он выдохнул — ровно, сухо — и сказал, не повышая голоса:       — Прощай. Будь впредь осторожен. Воскрешать тебя больше будет некому.       Он не обернулся. Не позволил себе увидеть, как его оставляют одного — в этой глухой, застывшей вечности. Каждое движение давалось с трудом — не от слабости, от желания обернуться. Аконит чувствовал спиной чужой взгляд, слышал прерывистое дыхание Церберия. Руки сами собой сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. «Если я обернусь, — мелькнуло в голове, — я не смогу отпустить. Я привяжу его к себе магией, если придётся. Я не дам ему уйти». Эта мысль обожгла холодом. Он уже сделал так однажды — против воли Церберия. И поклялся себе больше не повторять. Сделал шаг — и растворился в воздухе, оставив после себя только холодный запах увядающих трав.       Церберий остался стоять там же, где стоял. Он ждал — чего угодно: магической петли, что дёрнет его обратно, взрыва ярости, новой ссоры, которая поставит точку раз и навсегда. Но только не этого — тихого, почти безразличного «прощай». Будто их связь, вся эта боль, все ночи, когда он ощущал чужое дыхание у своей спины, — будто ничего этого не было. Обида кольнула острее, чем он ожидал.       Он шагнул к порталу — на миг замер. Пытался уловить смысл там, где его уже не было. «Прощай» — не «вернись», не «я буду ждать». Просто отпускание. Аконит был слишком горд, чтобы торговаться за чувства. Он не принимал жалости, не терпел снисхождения. Только честный выбор. Только равный. Значит, никакой игры, никакой надежды. Маг сделал свой ход — и теперь выбор на его, Церберия, стороне.       Церберий шагнул в марево. Одна лапа уже ступила в портал, когда он замер. Где-то в груди, там, где билось «путеводное сердце», что-то рванулось назад, к Акониту. Не их связь. Желание — острое, почти болезненное — обернуться, броситься обратно, вцепиться в этого безумного эльфа и не отпускать. «Я не хочу уходить, — пронеслось в голове. — Я хочу, чтобы он позвал меня. Всего одно слово. Я останусь». Но Аконит не позвал. Тишина Леса была красноречивее любых слов.       Церберий закрыл глаза. Сжал челюсти так, что костяная маска скрипнула. Он переступил черту. Марево портала приняло его, обволокло туманом. И тогда, уже почти исчезнув, он обернулся — сам не зная зачем. Может, прощаясь. Может, всё ещё ища оправдание, чтобы остаться.       Он увидел, как Лес умирает у него на глазах. Листья — ещё минуту назад зелёные, живые — скручивались, желтели и осыпались, как будто само время сорвало их за один вздох. Земля темнела. Ветви обнажались, принимая тот мёртвый, иссушённый облик, который Церберий помнил с первого дня. Истинное лицо Аконита — не скрытое за гордостью, не прикрытое словами. Лес кричал за него.       В груди Церберия что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое, тонкое, как нить, связывавшая его с этим местом. «Он умирает, — понял Церберий. — Лес умирает. Значит, умирает и он».       Он рванул руку обратно — инстинктивно, уже понимая, что поздно. Пальцы скользнули по воздуху.       Портал схлопнулся за его спиной, оставив перед глазами чужое, незнакомое небо. И холод, которого не было там, внутри.       Тяу-тяу стоял на коленях на чужой, холодной земле и смотрел на пустое место, где только что был выход. Грудь ходила ходуном. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. «Что я наделал?» — пронеслось в голове. Впервые за долгие годы Церберий не знал, куда идти. Его «путеводное сердце» молчало.       Пути назад больше не было.