Aconitum

      Он помнил всё. Зловонное дыхание некротической твари. Хруст рёбер под тяжестью когтей. Горячую кровь, хлещущую из ран и смешивающуюся с холодной грязью. Помнил леденящий холод, подступавший изнутри, когда силы покидали тело. Последней мыслью было: «Вот и всё. Одинокий конец для одинокого зверя». Глупая участь — стать падалью в забытом богом уголке. От этого воспоминания по спине пробегал липкий ужас. Он не просто ожидал смерти — он уже ощутил её вкус.       Мысли цеплялись за обрывки памяти. Может, это агония? Или загробный мир так странно милосерден к демоническим зверолюдам? Но нет.       Теперь он был цел. Лежал на мягкой постели. И от этого разрыва — между тем, что должно было быть, и тем, что есть, — голова шла кругом. Это не было счастьем. Под рёбрами засел глухой, тугой ком тревоги. Как? Он должен был истечь кровью. Раны не оставляли шансов. Кто-то вмешался. Кто-то не просто вылечил его — Церберий чувствовал это в каждой клетке. Внутри текла не только его сила. Там было нечто чужое. Магия, словно вплетённые в его суть нити. И чужая жизнь, отданная за его. Мысль об этом вызывала не благодарность, а смятение. Зачем? Никто ничего не делает просто так. Значит, он, Церберий, теперь в долгу. Это пугало больше любой открытой угрозы.       Церберий всегда был один. Его народ, тяу-тяу, можно было пересчитать по пальцам, разбросанным по разным мирам. С детства он помнил взгляды: настороженные, любопытные, брезгливые. «Демонический зверолюд». Не эльф, не человек, не чистый зверь. Чужой среди всех. Среди «светлых» рас — чудовище, среди настоящих демонов — ущербный полукровка.       Раса тяу-тяу, потомков великих лунных волков, вымирала, растворялась в бескрайних мирах Вейра. Каждая встреча с сородичем была подобна вспышке света в кромешной тьме. Его путешествия между мирами были не только работой. Это был исступлённый поиск отголоска родного лая, знакомого запаха в толпе. Поиск стаи и партнёра.       Он был обладателем «путеводного сердца» — редкой особенности от предков-лунных волков. Она позволяла находить скрытые пути, даже те, что вели к тайным коридорам между мирами.       Возможно, именно это одиночество и толкало его в самые тёмные уголки миров. Любопытство у него было собачье, в прямом смысле — волчье. Увидеть щель в реальности и не сунуть в неё нос? Он не мог. И в этом был весь его народ, тяу-тяу. Их предки, лунные волки, были не совсем обычными существами. Они жили на грани: тела физически осязаемы, но сама суть ближе к духам или астральным странникам. Они не просто бегали стаями по лесам одного мира. Их стаи кочевали по отсветам лунных дорог — следам, оставленным магией и снами в ткани реальности. Они были одновременно здесь и там, ощущая множество слоёв бытия. Современные тяу-тяу утратили часть той мощи, но наследие осталось. Врождённое чутьё к скрытым путям. И тоска по бескрайним просторам, которые нельзя измерить обычными шагами.       Церберий был опытным ходоком, знал правила: осмотрись, принюхайся, не торопись. В незнакомых местах его спокойствие было натренированным, профессиональным. Он не пугался странных лесов или заброшенных городов — он их изучал. Работал. Искал артефакты, которые можно продать, чтобы жить дальше и продолжать искать. Считал себя умным и осторожным. А оказался самоуверенным. Заглянул в очередную «дыру», думая, что это просто рискованный, но понятный пространственный карман. Просчитался.       Его предупреждали: рядом с нужным миром был закрытый мир. Отгороженный древними барьерами, чья магия искажала всё вокруг. Возле таких мест привычные законы Вейра давали сбой. В Промежутке — туманной, безвременной субстанции между мирами — часто возникали аномалии.       Он хорошо знал основные их типы:       Пространственные карманы. Это как пузыри, отколовшиеся от реальности. Они возникали из-за магических катастроф или создавались искусственно. Внутри время могло течь иначе или вовсе остановиться, сохраняя предметы в идеальном состоянии века спустя. Главное: у кармана обычно был стабильный, хоть и хорошо спрятанный, вход и выход обратно в Промежуток. Для Церберия это была рискованная, но понятная работа. Найти вход, быстро оценить обстановку, схватить артефакт и уйти тем же путём.       Блуждающие измерения. Это совсем иная, куда более опасная категория. Они не были отколовшимися пузырями. Скорее раны на теле мира, участки реальности, которые не умерли, но и не жили. Они ещё не отделились окончательно, а потому нестабильны, хаотичны и подчиняются своим, нелогичным правилам. Чаще всего зацикливались на одном моменте времени — последнем дне перед катастрофой, вечном рассвете или нескончаемой битве. Выход из такого измерения не был статичной дверью. Он мог перемещаться, исчезать или открываться только при соблюдении неочевидных условий.       Церберий, блуждая в тумане Промежутка, увидел свежий, соблазнительный проход. Его «путеводное сердце» обычно безошибочно отличало карманы от более опасных явлений по устойчивому «узору». Но сейчас оно было отвлечено поиском цели — того самого мира со зверолюдами. Он проанализировал проход наскоро: стабильные края, знакомые вибрации «законсервированного» пространства. Решил — карман. Древний, значит, полный диковин. Профессиональная жадность и врождённое любопытство заглушили последние сомнения.       Его ошибка была фундаментальна. Он вошёл не в карман, а в Блуждающее измерение. «Путеводное сердце», умевшее находить пути между мирами, оказалось почти бесполезным в месте, которое само не решило, является ли оно частью какого-то мира вообще.

***

      Сначала он очутился в заболоченном лесу, утопая по щиколотку в воде. Над головой тянулось странное переплетение тёмных ветвей; камни и стволы упавших деревьев покрывал густой сизый мох. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный — каждый вдох отдавался в груди сыростью. Спустя полчаса блужданий он вышел на сухую землю, пытаясь сориентироваться. Встречавшиеся по пути птицы и звери казались вполне реальными и осязаемыми — он слышал их дыхание, но ни одна тварь не взглянула на него. Словно его здесь не было.       Вскоре Церберий попал в лес с гигантскими деревьями. Их переплетённые корни и ветви образовывали угадывающиеся тропы и площадки. Позже он обнаружил дома и даже целые многоуровневые улицы, расположенные прямо на этих площадках и переходах между деревьями. Архитектура была эльфийской, заросшей. Древней. Он провёл пальцами по резьбе на перилах — дерево было тёплым, живым, но под ногтями осталась чёрная пыль, будто гниль шла изнутри.       Но, несмотря на эльфийский облик леса, магия здесь была не той, что свойственна этому народу. Всё пропитали эманации смерти. Шерсть на загривке вставала дыбом каждый раз, когда он проходил мимо особенно переплетённых корней. Там, под землёй, что-то дышало. Не живое. Иное. Тел не было видно, но Церберий знал: когда эльф умирает, его поглощают корни и лианы. Тяу-тяу не боялись эманаций смерти, но для эльфов они губительны, поэтому Церберий решил, что лес-город мёртв.       Он двигался настороженно, бесшумно ступая мягкими лапами, и принюхивался. Он знал эльфийский язык — популярный во многих мирах Вейра. Любопытство взяло верх, и он принялся читать надписи на каменных и деревянных табличках. Если здесь и были защитные заклинания, к настоящему моменту они полностью истощились.       Церберий блуждал уже в глубоких сумерках, полагаясь на ночное зрение, и не сразу осознал, что происходит нечто ещё более странное. Несколько раз он натыкался на всё ещё работающие системы каналов и небольших речушек, органично вписанных в архитектуру и ландшафт. Лишь на рассвете, когда первые тусклые лучи солнца отразились в воде, он наконец понял, чего не заметил раньше. Вода была кроваво-красной.       Именно тогда пространство вокруг него зарябило и начало стремительно преображаться. Тёмные кривые ветви деревьев превращались в молодые и зелёные, наполненные силой жизни. А вода в каналах стала прозрачной.       Тяу-тяу настороженно начал отступать, увидев, как вокруг него формируются полупрозрачные фигуры, постепенно набирающие плотность. Эльфы.       Они словно не замечали Церберия, бесплотными призраками перемещаясь вокруг. Группа эльфов собралась у одного из деревьев. Некогда здоровый ствол и ветви покрывали тёмно-красные прожилки.       Кажется, это были маги. Они пытались применить магию к дереву, но ничего не получалось.       Церберий наблюдал какое-то время, прежде чем удостовериться, что опасности нет. Он рискнул идти дальше.       Но «путеводное сердце» молчало. Как только он прошёл несколько десятков метров, окружение поменялось. Словно кто-то перемотал время на несколько недель вперёд.       Он дошёл до здания с табличкой «лазарет». Теперь на многих деревьях прослеживались чернеющие, пульсирующие жилки.       Вокруг здания было много эльфов и лошадей. На носилках и специальных повозках подвозили всё больше пациентов. Церберий обладал хорошим зрением и мог заметить на руках, шее и лицах измождённых эльфов странные черно-красные прожилки. Такие же, как на деревьях.       Вдалеке от лечебницы виднелся пруд, отблескивающий на солнце едва заметным красным светом. «Что-то заразило воду», — подумал тяу-тяу.       Он собрался двинуться вперёд, но заметил фигуру. Из дверей лазарета выбежал кто-то, встречая каждого новоприбывшего.       По строгой практичной одежде и мрачному виду стало понятно: это один из лекарей-магов. Под его прикосновениями беспокойные больные, мучившиеся от боли, засыпали. Церберий запомнил его особенно. Величественная стать, перед которой остальные эльфы успокаивались и прислушивались. Светлые волосы, собранные в пучок. И глаза лавандового цвета — полные решимости.       Так Церберий добрался до центральных улиц, повсюду сопровождаемый эхом прошлого. С каждым новым видением становилось ясно, что с напастью, поразившей их лес, перворожденные столкнулись впервые. И ни магия, ни зелья не помогали остановить заражение растений и самого населения.       Тяу-тяу даже глазам сначала не поверил, когда группа эльфов начала рубить и сжигать заражённые деревья. Положение было настолько бедственным, что эльфы — народ, связанный с природой, — начали выкорчёвывать источники заражения. «Они рубят не лес, а свою душу», — мелькнуло в голове у Церберия.       Мелькнуло очередное видение — тот же лекарь, но теперь одежда его измята, на лбу — полосы грязи, которую он забыл стереть. Он стоит у костра и смотрит, как огонь пожирает ветви священных деревьев, с таким выражением, будто хоронит близких. Но в глазах ещё теплится надежда.       Вода уже приобрела заметный красноватый оттенок. Церберий поймал себя на том, что задерживает дыхание каждый раз, когда подходит к реке. А на улицах уже падали мужчины, женщины и дети, содрогаясь в страшных судорогах. Звуков и голосов тяу-тяу не слышал. Но он видел, что творилось нечто ужасное: ни молитвы, ни магия не помогали. Церберий часто встречал того эльфа-лекаря, внимательно изучавшего воду и заражённых. Тот уже не бегал — передвигался медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Под глазами залегли тени, в уголках губ — горькая складка.       А затем сцены, что показывало Блуждающее измерение, стали более хаотичными. Тела убирали всё медленнее — сначала Церберий считал их, потом сбился, потом перестал замечать. Одиночки всё реже бродили между почерневших стволов.       В очередном видении Церберий увидел странную картину: множество эльфов вереницей направлялись в одну сторону. А на центральной площади осталась небольшая группа.       Лекарь, уже сильно измождённый, но сам пока не заражённый, и его сородич. Внешне они были сильно похожи — Церберий пришёл к выводу, что они родственники. Похожий на лекаря эльф явно занимал высокий пост — на голове его поблескивал тонкий серебряный венец, символ власти. Владыка. Он снял венец и, поклонившись, протянул его лекарю. Это явно была сцена прощания. Владыка уходил с последними здоровыми, чтобы сохранить то, что ещё можно спасти. Лекарь оставался внутри — с теми, кого уже не спасти, но кого нельзя бросить.       Вопреки ожиданиям тяу-тяу, лекарь не надел венец. Он взял его в руки — бережно, почти благоговейно. Пошатываясь, подошёл к каменной статуе эльфийки, простиравшей руки к небу. С щемящей осторожностью переложил венец на пьедестал.       «Не мне», — одними губами прошептал он, и Церберий, сам не зная как, прочёл это беззвучное слово.       В этом жесте не было ни смирения, ни отказа от долга. Было что-то другое. Тихая, почти безнадёжная вера: лес умрёт, народ уйдёт, но если когда-нибудь это место возродится — пусть венец ждёт достойного. Того, кто сможет надеть его по праву, а не по обязанности умирающего. А он, лекарь, останется здесь.       Церберий смотрел на венец, оставленный на камне, и поймал себя на странном чувстве: этот эльф, кажется, верит в то, чего сам Церберий давно не ждал, — в будущее. Даже умирая, он думает о тех, кто придёт после. Глупо. И… почему-то больно.       А затем, пошатываясь, вместе с немногими оставшимися пошёл к лазарету. Венец остался лежать на холодном камне — никчёмная вещь перед лицом смерти, но символ надежды, которую лекарь не позволил себе убить.       И чем дальше шёл Церберий, тем ужаснее становились беспорядочные видения. В какой-то момент «путеводное сердце» дрогнуло, предупреждая: здесь ловушка. Но бежать было некуда.       Одна из последних сцен: лекарь сидел с последним живым пациентом. Держал его за руку, слушал пульс. Сложно сказать, сколько времени прошло, но так Церберий наблюдал одну ещё более непонятную для его восприятия картину.       Лекарь изменился. Не просто осунулся — в нём появилось что-то чужое. На шее, под ухом, проступили те самые чёрные прожилки. Он заражён. Но всё ещё здесь, с тем, кого не смог спасти.       Кажется, это была ночь, следующая за предпоследним дневным видением. Эльф всё так же сидел над уже мёртвым сородичем и не двигался. Рука его всё ещё сжимала безжизненную ладонь.       И тогда темноту раскололо.       Ослепительная холодная вспышка полыхнула где-то за кронами мёртвых деревьев. А следом, от горизонта до горизонта, потянулась странная завеса. Она поднималась в небо медленно, неумолимо, как штормовая волна, готовая накрыть собой всё.       Барьер. Кто-то запер этот лес. Не изнутри — снаружи. Словно завеса отрезала заражённую землю от остального мира, чтобы спасти то, что ещё можно спасти по ту сторону.       Церберий перевёл взгляд на лекаря. Тот не шевелился. Только поднял голову — медленно, будто это движение стоило ему последних сил, — и посмотрел в небо. На лице не было ужаса. Не было боли. Он знал, что так будет. Сам этого хотел. Но одно дело — знать, и другое — видеть, как небо запечатывают над твоей головой, навсегда.       Барьер сомкнулся. Завеса стала почти прозрачной, но Церберий знал: теперь отсюда нет выхода. Ни для кого. Лес превратился в гробницу — огромную, мёртвую, запертую на сотни, а может, и тысячи лет.       А лекарь всё сидел. И смотрел в небо, которого больше не существовало.       Блуждающие измерения, как помнил Церберий, были отголосками некогда существовавшей части реальности. Они зацикливались на небольшом отрезке времени, предшествовавшем катаклизму, и подчинялись неясным законам — отпечаткам в Сфере разума, хранящей память обо всём, что было и будет. Однако даже для Церберия, интересовавшегося этим явлением в силу профессии и дара, стало ясно: данное измерение — нечто совершенно иное.       Потому что даже со смертью последнего эльфа история не закончилась.       Мир дёрнулся. Ощущение было такое, будто его вывернули наизнанку вместе с внутренностями, а затем поставили обратно. Миг слепой темноты, тошнотворный рывок — и он снова стоял на том же месте.       Те же зелёные ветви, прозрачная вода, эльфы, возвращающиеся из небытия. Они начинали свой путь заново, не помня о том, что уже умирали. Церберий смотрел на это с нарастающим недоумением. Блуждающие измерения так не работали. Они показывают историю один раз. Иногда — застывают в последнем миге. Но чтобы начинаться сначала?       И тут он заметил неладное. Это было как заусенец на гладкой ткани: мелочь, которая резала глаз, стоило лишь раз её увидеть.       Среди повторяющейся картины здорового леса, среди эльфов у чистых вод, неподвижно, словно камень в быстром потоке, стоял тот, кого здесь быть не должно. Лекарь. Только сейчас он не лечил. Он просто стоял посреди улицы, растерянно оглядываясь по сторонам. Эльфы обходили его, не замечая. Он протянул руку к одному из сородичей — коснулся, но ему не ответили.       Церберий замер. Лекарь не был частью видения. Он принадлежал тому, что только что закончилось. И теперь, когда время пошло по второму кругу, он остался в нём. Чужой. Потерянный.       Он не понимал, что происходит. Это читалось в каждом его движении — отчаянные попытки достучаться до призраков. Он хватал их за плечи, кричал в лица — но они не реагировали. Лишь однажды, в одном из циклов, эльф замер на миг, когда лекарь коснулся его. Посмотрел прямо на него — и прошёл дальше, словно ничего не случилось. Но лекарь запомнил это. И начал пытаться снова и снова.       Церберий перестал считать. Сначала сбился со счёта, потом перестал замечать разницу между первым и сотым разом. Время больше не подчинялось порядку — оно наматывалось само на себя. Видения сменяли друг друга. Церберий замечал, как лекарь меняется. Он больше не пытался достучаться до живых — он начал изучать мёртвых. В одном из циклов Церберий увидел его у лазарета: лекарь сидел на ступенях, сжимая скальпель, и смотрел на инструмент. В следующем — уже склонялся над телом. Медленно, методично, с пугающей сосредоточенностью он вскрывал плоть, разглядывал чёрные прожилки, заглядывал в мёртвые глаза. Он всё ещё искал ответ. Лекарство. Способ остановить заразу. И даже после смерти пациентов не мог остановиться. Это единственное, что у него осталось.       Лекарь больше не походил на того величественного эльфа, которого он запомнил в первый раз. Одежда превратилась в лохмотья. Светлые волосы спутались и потемнели от грязи. Под глазами залегли тени — такие глубокие, что казались чёрными провалами. Изменилась не только внешность. Он вообще перестал быть живым в том смысле, в каком Церберий понимал это слово. Он просто работал. Цикл за циклом. Всё ради одного — найти способ спасти их. Спасти хоть кого-то.       Церберий видел один и тот же миг с разных сторон. В этом хаосе методы лекаря становились всё более отчаянными.       В очередном цикле лекарь подошёл к только что упавшему эльфу. Он не стал вскрывать — он уже изучил достаточно тел. Он просто стоял над трупом, и Церберий видел, как его пальцы шевельнулись.       Эльф впустил в себя магию смерти. Всё остальное не работало. Лечение не помогало. Зелья не помогали. Молитвы — тоже. Оставалась только смерть. Он должен был понять её изнутри, чтобы победить.       Церберий смотрел, как лекарь склонился над телом и проводил с ним какие-то манипуляции. Из эльфов, порождений магии жизни, невозможно было сделать нежить. Но Церберий так и не смог до конца увидеть, что делал бывший лекарь с телами своих сородичей.       Именно тогда «путеводное сердце» Церберия дрогнуло. Короткий спазм под рёбрами. Он замер. Нежить вынырнула из тумана. Бесшумно. Высокая, тощая, с длинными конечностями. Лица нет — серая маска с провалом там, где должны быть глаза. Запах разложения.       Церберий рванул.       Бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за лапы. Видения накладывались на реальность — деревья исчезали, вырастали стены, дорога уходила из-под ног, превращаясь то в грязь, то в камень. Настоящее смешалось с чужой памятью.       Тела мёртвых эльфов лежали на улицах, у стен, в дверных проёмах. Он перепрыгивал через них, скользил в крови, сбивался с шага, снова бежал. Дыхание рвалось из груди, лёгкие горели.       Обернулся. Нежить не отставала. Не бежала — шла. Но расстояние сокращалось.       Попытался свернуть в проулок — стена. Ударился плечом, отскочил, побежал дальше. Воздух стал тяжёлым. Каждый шаг давался с трудом.       Нежить настигла на открытом пространстве. Удара он не услышал — просто что-то сжалось вокруг рёбер, и его бросило оземь. Покатился по камням, ударился плечом о стену, вскочил, упал, поднялся снова.       Кровь заливала бок. Боли не чувствовал — только холод…       Чтобы не мучить себя ужасными воспоминаниями о проигранной схватке, Церберий рискнул открыть глаза. Он увидел перед собой лекаря. Узнал далеко не сразу — и не ожидал увидеть живым вообще. Это был образ из эха далёкого прошлого. Значит, с событий первого цикла минуло очень много времени. Даже «бессмертные» расы столько не живут.       Казалось, лекарь почувствовал чужой взгляд. Церберия встретил взгляд ядовито-фиолетовых глаз, по цвету напоминающих лепестки аконита. Волосы, изначально светлые, почернели полностью и были обрезаны до плеч, что для эльфов считалось очень коротко. И только прядь у самого вдовьего мыса напоминала о первоначальном цвете. К расе эльфов нельзя было применить слово «постарел», но на внешности этого разумного произошедшие события оставили неизгладимый след. Осунувшееся лицо с изломами мимических морщин меж бровей, у глаз и у рта. Скулы выступали, делая облик зловещим, даже безумным.       — Ты проснулся, — удовлетворённо сказал лекарь. Тяу-тяу впервые услышал его голос — хрипловатый, но приятный.       — Как ты можешь быть живым? — медленно проговорил Церберий в ответ, начиная сдвигаться в противоположную сторону от эльфа.       — Этот вопрос ты должен задать себе, а не мне, — хмыкнул собеседник и указал на зеркало, висевшее на стене. — Я совершил практически невозможное — вернул полутруп к жизни.       Церберий внутренне похолодел и передёрнулся, вспоминая, что краем глаза мог наблюдать. Чтобы убедиться в своих домыслах, он быстро скользнул к указанному зеркалу, не поворачиваясь к безумцу спиной. Взгляд в зеркало заставил его застыть.       Костяная челюсть, волчий череп, которого он не снимал… но это была не маска. Он вскинул руку к лицу, и отражение повторило движение. Когти коснулись тёплой, живой кости. Это было его лицо. Холодок ужаса, смешанный с непонятным облегчением, пробежал по позвоночнику.       Лица его расы были безобразны — нечто среднее между мордой зверя и человека. Поэтому другие расы смотрели на них настороженно. У тяу-тяу был обычай носить маски из волчьих черепов; идеалом считался череп лунного волка, достаточно большой, чтобы полностью скрыть уродство. Но то, что он видел в отражении, не было маской. И соответствовало эстетическим предпочтениям, что только омрачило его.       Всё ещё лежащий на кровати эльф вдруг заулыбался.       — Тебе будто нравится? Это хорошо, я переживал насчёт более… бурной реакции.       — Ты действительно ужасающий лекарь, — прорычал Церберий. Однако работу целителя нельзя было не оценить. Никаких следов операционного вмешательства. Он привычно разговаривал и управлял телом, не чувствуя неудобства. Эльф угадал все до мелочей в его анатомии.       — Лекарь? — вдруг развеселился собеседник. — Разве ты, мой Защитник, не знаешь, кто я?       — Я знаю тебя, — Церберий запнулся под насмешливым взглядом ярких фиолетовых глаз, — но мы никогда не были знакомы. Однако почему ты так странно спрашиваешь меня об этом? Я даже не знаю твоего имени.       Выражение лица эльфа стало очень мрачным, веселье в глазах померкло. А в зрачках зажёгся какой-то нехороший огонь. На миг Церберий пожалел, что не ответил утвердительно. Эльф был сумасшедшим.       — Если ты не мой Защитник, то кто ты? — в руке мага вспыхнуло фиолетовое пламя, но тут же остро отреагировала нить, что связывала их. Магия угасла, а лицо эльфа напряглось. Тогда уже Церберий удовлетворённо зарычал и захотел просто убраться отсюда подальше — он был сильнее эльфа физически. Но стоило сделать шаг в сторону мага с таким намерением, как их связь снова натянулась, и тело тяу-тяу само замерло.       — Это обоюдные узы, мы не можем причинить друг другу вред. — Казалось, маг взял себя в руки. — Ты был почти мёртв. Простой исцеляющей магии не хватило бы. Я отдал годы жизни, чтобы завершить ритуал, думая, что ты мой Защитник. Или должен был им стать. Разорвать связь нельзя, она соединяет сами наши сущности.       Он цепко осмотрел Церберия, в его глазах плескалось разочарование. Тяу-тяу физически ощущал чужие эмоции.       — Но твои слова говорят об обратном. Однако я уже сделал то, что сделал. Ты жив, и мы неразрывно связаны, — он замолк, словно не зная, что ещё добавить. — Ты можешь идти куда хочешь, я не держу. Но снова и снова мы будем возвращаться друг к другу. Можешь взять в шкафу что-то, что подойдёт тебе из одежды, если нужно. Где-то тут должна быть кухня.       Затем эльф повернулся к выходу из спальни и, уже уходя, бросил:       — Моё имя… Дельфиниум.       А затем Церберий остался предоставлен сам себе.