33 причины думать о Драко Малфое

Май 1999 — год после Битвы

Без отца он другой. Я записываю это сегодня, потому что увидела его сегодня, и это меня не отпускает. Министерский приём по случаю годовщины Битвы. Целый год прошёл… Он был один. Без отца. Отец в Азкабане, просто раньше я видела его на слушаниях и там он был всегда рядом, в общем, я давно не видела его без отца. На суде Люциус сидел на стуле в центре зала — Малфой-младший держался под руку с матерью. На приёме у Кингсли в декабре, пока слушания продолжались, Люциус всё ещё приходил на светские вечера, хоть и смотрели на него косо. Я думала, что Люциус и есть условие появления Драко Малфоя на людях. Это не так. Теперь Люциус в Азкабане. Дело я знаю почти наизусть — не потому, что следила, его знает весь отдел. Защита у Люциуса была самая дорогая в Британии. Не помогла: метка на руке, палочка, потом вторая палочка, которую он не заявлял. И мэнор. Все знают, что «подругу Поттера» пытали именно там, и «Придира» не молчала — Луну там продержали несколько месяцев. Приговор был предрешён, никто не удивился. А сегодня Драко был на приёме без отца. Один. У окна. Бокал в руке, стоял ровно и непринуждённо, как будто на него не косятся со всех сторон министерские как на выродка. Но его плечи опущены не так. «Плечи опущены не так» — что это значит, Гермиона! Гермиона, объясни себе. Во-первых: с отцом он всегда держал спину неестественно прямо. Это знают все, кто видел Люциуса и его рядом. Не вытянутая, а натянутая и напряжённая, как тетива. Сегодня он стоял естественнее, то есть он не сутулился, а просто чувствовал себя свободно, будто на нём не висело сорок килограмм фамильной осанки. Хотя, конечно же, висело — он ведь теперь глава рода. Во-вторых: с отцом он смотрел поверх людей. Поверх голов, поверх плеч, как будто прицеливался во что-то, что выше комнаты. Сегодня он смотрел на людей. На их лица. И на него тоже все смотрели, потому что все читают газеты и все в курсе происходящего. Всем же до одури интересно, укатилось ли яблоко от яблони. Когда мадам Марчбэнкс с ним заговорила, единственная осмелилась и подошла, он наклонил голову к ней участливо. Не вниз, а как-то вбок. Так слушают. В-третьих — и это я записываю, потому что иначе забуду — он смеялся. Один раз. Над тем, что сказала какая-то ведьма из венгерской делегации. Тихо, коротко, выдохом. Не как Малфой смеётся при Малфое-старшем, там это выступление. Сегодня это был просто смех. Человеческий. Я даже не знала, что он умеет смеяться над шутками, а не над унижениями младшекурсников. Как же глупо, Гермиона, строить образ человека на каких-то поступках пятилетней давности. И четвёртое, хотя считать я собиралась до трёх. Кто-то из аврорских — громко, нарочно громко — сказал рядом с ним «Азкабан». Он не дёрнулся. Перевёл взгляд на говорившего и ждал, будет ли продолжение. Продолжения не было. При отце он бы побелел. Кингсли произносил речь, и я должна была слушать речь. У меня в блокноте даже записано: «слова Кингсли — записать, передать в отдел». Слова я не записала, я смотрела в сторону окна. Минут пятнадцать. Минут пятнадцать — это очень долго, когда смотришь на одного человека через зал. Я отметила это для себя. Не оценочно. Просто как факт: я смотрела в его сторону пятнадцать минут. Это само по себе очень странное наблюдение. И это надо записать, возможно, это важнее, чем речь Кингсли, поэтому я записываю. И ещё факт, раз уж сегодня день фактов. Меня пытали в его доме. При нём. Газеты пишут «подругу Поттера» — как будто это не я. Я была уверена, что это первое, о чём я подумаю, когда увижу его. А почему-то думала про плечи. Я ловлю себя на том, что сравниваю Малфоев между собой. Малфоя сегодняшнего и Малфоя прошлогоднего. Малфоя в Хогвартсе и Малфоя на суде. Малфоя на суде и Малфоя на похоронах Нимфадоры Тонкс, его двоюродной сестры. Я веду какую-то странную базу. Гермиона. Ты просто вдумайся. Ты ведёшь базу наблюдений по человеку. По одному человеку. Который не имеет к тебе отношения, он даже не клиент. Он не объект исследования, не свидетель по делу, ты даже статьи о нём не пишешь… К чему эта база? Самое простое объяснение, почему он другой: отец сел, сын вышел из тени, потому что больше некого тенить. Это правдоподобно. Это и должно быть так. Я узнала сегодня от мадам Марчбэнкс — мимоходом, между делом — что Нарцисса последние полгода почти не выходит из дома. У неё какое-то заболевание, мадам Марчбэнкс не уточняла. Это объясняет, почему Малфой сегодня один, без обоих, но это не объясняет, почему он другой. Если бы мать болела, а отец был на свободе — он был бы с отцом. Был бы натянут как тетива. Был бы Малфой. Сегодня он не был Малфой. Я знаю, как меняется человек без родителей. Я знаю это изнутри. У меня их нет — то есть они есть, в Австралии, под другими именами, и они меня не помнят, всё ещё… Целители говорят, что шансы есть, а я как будто уже с этим смирилась. Мне кажется, это делает тебя тише. Это делает тебя внимательнее в больших комнатах. Это делает тебя одной из тех людей, которые всегда немного смотрят на дверь, потому что подсознательно ждёшь, что войдёт кто-то, кому ты должна сейчас понадобиться, но никто никогда не входит. У Малфоя сегодня не было этого. Он не смотрел на дверь. Он стоял у окна, а не у двери, — и это значило, что он никого не ждёт. Это не «без отца человек тише». Это что-то другое. Это не моё объяснение, моё не подходит, я уже примерила. И тут я понимаю — это не первый раз за этот месяц. Когда он без отца и когда я смотрю на него. Две недели назад. Заседание комиссии по реституции конфискованного имущества. Малфой проходил по списку как ответчик. Он сидел через ряд впереди меня. Я туда смотрела ровно тогда, когда смотреть туда было незачем. Он что-то писал. Поля, поля, куча заметок на полях документа. Я узнала почерк — узкий, ровный, чуть наклонённый вправо. Я видела этот почерк пару раз в Хогвартсе, на доске объявлений старост, когда он подменял запись о расписании. Я тогда отметила: «аккуратный и скучный, как у бухгалтера». Это было предвзято. Сейчас я думаю: у него ровный почерк и он не скучный, а дисциплинированный. Записываю: почерк не изменился. У человека, у которого изменилось всё, не изменился почерк. Это, видимо, что-то значит. Может, это значит, что человек не поменялся, а поменялось моё восприятие? Не знаю… И ещё одно, чтобы уж сразу. Я столкнулась с ним позавчера. В маггловском книжном на Чаринг-Кросс. Ты только вдумайся… в маггловском. Я зашла за подарком отцу одной из коллег, и у меня был где-то час. Он не сразу меня увидел, а вот я успела его рассмотреть. У него в руках был томик — я не помню чего, но старое издание, — и это не так важно, важно другое: на нём был пиджак. Какой-то дурацкий маггловский пиджак — серый, шерстяной, рукав чуть протёрт у локтя. То есть не мантия, накинутая на маггловский манер, не длинный плащ, напоминающий мантию, а просто пиджак как пиджак. Он стоял в маггловском книжном в маггловском пиджаке с маггловской книгой, и это всё сходилось, то есть он не выглядел чужеродно. Это, кажется, самое странное, что я в нём видела за всё время, что я его знаю. Он поднял глаза, увидел меня, и как-то неуверенно кивнул. И я кивнула. Он больше ничего не сказал и вскоре ушёл, как будто ему стал неудобен тот факт, что я как будто застала его не совсем в его роли. Я не купила то, за чем пришла. Я просто вышла. Я шла обратно в Министерство пешком и думала про пиджак с протёртым локтем. Малфои не носят вещей с протёртыми локтями. У Малфоев нет вещей, которые носятся достаточно долго, чтобы протереться. Это значит, что пиджак — старый, выбранный, значит, ему нравится этот пиджак. Значит, у него есть любимый старый пиджак. Люциус не позволил бы протёртого локтя. Пиджак — это тоже «без отца». Я записываю это сейчас, через два дня, и понимаю, что думала об этом пиджаке все эти два дня. Не постоянно. Но возвращалась. Гермиона… Гермиона, что ты делаешь? Я иногда возвращаюсь к Хогвартсу. К одному моменту. Шестой курс. Туалет Плаксы Миртл. Я ничего не видела сама, я только слышала потом от Гарри. И тогда я отгоняла: ну плакал, ну Малфой, ну так ему и надо после всего, что он наговорил, после всех «грязнокровок», после всех манер. Я отгоняла очень профессионально. У меня была система отгонять всё, что касалось Малфоя. Сейчас я думаю — это был мальчик, у которого впервые в жизни отца не было рядом, чтобы решить. Люциус тогда был в Азкабане. Мать в осаде. А на него надели задачу, которую он не мог сделать. И он плакал. Нет, я не оправдываю, я не пересматриваю приговор. Я просто впервые читаю эту сцену с другого конца. С конца «без отца он другой». Может быть, он впервые стал другим именно тогда и не вернулся обратно. И никто не заметил, потому что все мы держали в голове прежнего Малфоя — того, у которого спина натянута, как тетива. Это неважно… нет. Нет. На самом деле это очень важно! Гермиона… Гермиона, послушай. Ты записываешь это, потому что не знаешь, к кому ещё с этим. Гарри ты не скажешь — он услышит «Малфой стал лучше» и ощетинится. Хотя Гарри и сам видел кое-что, о чём не любит говорить, например, у Тедди в гостях, когда Малфой приходит к Андромеде, у Гарри лицо становится не такое, как обычно. Он отмалчивается. Я заметила. Рону тем более не скажешь, он услышит то же самое и громче. Джинни ты, может, скажешь, но Джинни видит сама, ей не нужны твои заметки. Джинни в саду у Молли спросила меня осенью: «Ты как, Гермиона?» — и это был не вопрос про здоровье. Я тогда сделала вид, что не поняла. Луне ты бы сказала. Луне всё равно, она ничему не удивится. Но Луна в Швеции до января. У меня в комоде её открытка: «Дорогая Гермиона, в Уппсале холодно. Целую, Луна.» — и больше ничего. Я не отвечаю на эту открытку уже вторую неделю. И остаётся тетрадь. В зале он один раз посмотрел в мою сторону. Не на меня, а куда-то рядом, скорее на Кингсли, а я стояла рядом с Кингсли. Я успела сделать вид, что смотрю в свой блокнот. Я не знаю, почему я сделала этот вид. Я могла бы спокойно встретиться взглядом с ним, у нас никогда это проблемой не было. Посмотреть друг на друга, высказать, что накипело. Это к делу не отно… — нет. Я не пишу так. Я пишу: я отвела глаза, и не понимаю, почему. И это надо записать тоже, как факт. Я отвожу глаза от человека, на которого пятнадцать минут смотрела через зал. Кингсли тогда подошёл ко мне после речи. Поблагодарил за что-то, что я не помню за что. И, уходя, обернулся и сказал: «Драко передавал, что готов проконсультировать по поправке об опеке. Если тебе нужно, я могу свести». Не Малфой. А Драко. Для Кингсли он Драко. Это в какой вселенной?! Спокойно, буднично, как про любого. Я кивнула. Я уже не помню, что я ответила. Поправка об опеке — это, между прочим, моя поправка. Дети войны: родители в Азкабане или в Мунго. Я её нигде не афишировала. Он знает, над чем я работаю. Это тоже надо записать, но я пока не понимаю, в какую таблицу. Я записываю это, потому что отметила, как Кингсли его назвал. Я отмечаю, как разные люди его называют. У меня в голове, видимо, есть и такая таблица. Гермиона… это уже неприлично много таблиц. Завтра я снова буду занята. Завтра у меня доклад в комиссии по правам нелюдей, у меня график расписан до восьми, и я не буду думать про Драко. Малфоя. Я написала «про Драко». Я перечеркнула. Я записываю обе версии, потому что мне важно зафиксировать, что я однажды написала «про Драко», и сделала это не нарочно. Это вылезло само. Я знаю себя. Буду. Я закрываю тетрадь. Иначе я снова не засну. Без отца он другой. Это всё, что я могу пока записать. Завтра ещё подумаю.