Доверься мне, хоть раз

      Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Её можно было разлить по тарелкам и подавать на стол.       Молчание тянулось. Слишком долго. Или это ей так казалось, потому что каждая секунда била под рёбра.       — Понятно… — выдохнула она, натягивая джинсы.       Голос прозвучал почти ровно.       Она развернулась собираясь вылететь из ванной, ничего не видя перед собой. Слёз не было. Только жгучее покалывание в глазах, которые она изо всех сил не позволяла себе сомкнуть.       — Стой, Грейнджер.       Драко одним движением преградил ей путь, отрезая дорогу к двери. Его широкий шаг был быстрее. Она остановилась.       Его рука взметнулась и уперлась в косяк прямо перед её лицом. Она резво пригнулась, скользнула под его локтем, как под веткой, и выпрямилась по ту сторону. За спиной послышалось сдавленное ругательство и злой лязг молнии на брюках.       Пальцы у него сорвались с собачки, и он сплюнул. Коротко, зло, то ли на непослушную ширинку, то ли на самого себя.       — Стой. Я не сказал «нет».       — Но ты смолчал.       На удивление, она была спокойна. Внешне. Спина прямая, подбородок вздёрнут, нос задран ровно настолько, насколько нужно, чтобы выглядеть неприступной. В груди полыхал пожар. Не тот, что согревает. Тот, что пожирает.       Драко смотрел на неё долго. Губы у него были припухшие от её недавних поцелуев. Он провёл по ним языком, словно пытаясь собраться с мыслями.       Её брови сложились дугой. Она ждала. Сейчас. Вот сейчас он скажет. Разлепит губы и произнесёт хоть что-то, что остановит этот внутренний пожар.       Но он молчал. Лишь челюсть ходила ходуном, перемалывая что-то невидимое. То ли слова, то ли собственное бессилие.       И тогда между его бровей залегла складка. Резкая. Почти злая. Она кричала громче любых слов.       — Зачем тебе это? — Голос волшебника прозвучал хрипло, надтреснуто. — Что тебе это даст?       Гермиона чуть приподняла плечи, театрально отмахиваясь от вопроса, который ранил сильнее, чем она ожидала. Она сдерживала самую долгую. Самую возмущённую ноту, которая рвалась наружу. Ведьма вскинула плечи и отвела подбородок в сторону, напоминая птицу, которая притворяется, что у неё не сломано крыло.       — Я же сказала… всё понятно.       — К чему всё это?       — К чему? — Она молнией развернулась, и в её глазах полыхнуло то самое гриффиндорское пламя, которое он когда-то ненавидел, а теперь не мог отвести взгляд. — Может, к тому, что я хочу услышать от тебя взаимность? А не вот это вот всё. — Она мотнула головой в его сторону, и в этом жесте было столько горечи, что он почувствовал её кожей. — Это немного нервирует, знаешь ли. Когда ты не получаешь ответа.       Она горько хмыкнула, и этот смешок проскрипел, как несмазанная петля.       — Обычно люди отвечают, когда слышат признание, Малфой. Хотя бы чем-то подобным. И когда ответа нет, складывается иное впечатление. Будто ты говоришь в пустоту. Будто тебя не слышат. Словно ты тут одна.       Она замолчала, переводя дыхание. Он всё ещё не ответил. Но его глаза — они говорили. Просто она ещё не научилась читать этот язык без слов. А он не умел переводить.       — Что ты хочешь от меня услышать, Гермиона?       Гермиона вскинула подбородок.       — Для начала, что между нами. Хотя я уже всё услышала. Точнее — ничего.       Она старалась изо всех сил. До чесотки под корнями волос. Голос должен был звучать равнодушно, почти скучающе, будто признание было сказано вскользь, между делом, и она уже жалеет об этом. Как если бы, ничего серьёзного не произошло.       Гермиона хлопнула себя по бёдрам и рванулась к выходу. Он снова ударил ладонью по двери, и та захлопнулась, чуть не защемив ей пальцы.       — Дай пройти, Малфой.       Слоги легли ровно, как поезд на рельсы. Но на последнем слове голос предательски сел, сорвавшись на хрип.       — Что тебе нужно? Чтобы я сказал те слова? Те пустые слова, которые ты хочешь услышать? Что они дадут тебе?       — Многое. — Она не отвела взгляда, и пальцы сами сжались в кулаки. — По крайней мере хоть что-то. Это лучше, чем твоё молчание.       До этого момента она бы уже пулей вылетела из комнаты, сгорая от собственной глупости. Но сейчас, после его «что?», после того, как он заставил её выговорить всё вслух, она не могла отступить. Хотелось выплеснуть на него всё, что кипело и пузырилось внутри уже давно.       — Чтобы ты выражал свои чувства! — почти выкрикнула она. — Как это делают нормальные люди, когда питают симпатию друг к другу!       Пульс грохотал в ушах галопом, грозя просто вырваться из тела.       — Потому что в моём мире, когда двое… Когда они вместе, они говорят об этом. Это называется взаимность. А если в твоём мире это пустые слова, тогда я не знаю. Тогда нам может, не о чем говорить.       Она не хотела всё прекращать. Но сейчас достоинство перевешивало всё остальное. Ей хотелось сорвать горло, лишь бы он услышал, как важно ей знать. Знать, что она — не просто забава, не задержка на пути к его скуке, а что-то большее. Настоящее.       Гермиона облизнула пересохшие губы, когда они уже покрылись тонкой коркой соли и напряжения.       Малфой медленно поднял её подбородок двумя пальцами. Она не смахнула его руку. Не смогла. Хотя понимала, что должна.       — А что ты хочешь услышать? — спросил он тихо.       — Я не хочу вытягивать это из тебя, Малфой.       — Потому что я не тот, кто скажет это вслух.       Кадык у него резко дёрнулся, словно он готовился закричать во всё горло, но вместо крика вышло только хриплое продолжение.       — Я не из тех, кто поёт серенады, Грейнджер. И не из тех, кто будет твердить это каждый день, как молитву.       Она не заметила, как их носы оказались в катастрофической близости. Как между ними искрила статика, готовая вот-вот вспыхнуть.       — Разве то, что я здесь, с тобой, не даёт тебе ответа на твой вопрос?       — Я хочу услышать его. От тебя. Иначе ничего не имеет смысла, Малфой.       Хотелось добавить «ничего не имеет смысла без тебя», но она промолчала. Только почувствовала, как уже разодрала заусенцы до крови от этой бесконечной драмы.       Нос предательски защипало от подступающей влаги. Захотелось почесать его, но тогда он точно увидел бы, что творится у неё внутри. Хотя, кажется, уже видел. И слышал. Даже то, как она замерла с рукой на полпути к лицу, не дало ей отвести взгляд. Она всё равно смотрела прямо в его серые глаза.       — Я не скажу тебе «я люблю тебя», Грейнджер, — произнёс он наконец, и каждое слово застряло в неё, как стрела. Он не целился в сердце — но попал везде. — Не жди от меня этих слов.       Гермиона почувствовала, как внутри всё холодное и металлическое начинает плавиться под невыносимым градусом.       — Но я докажу действием.       Он сжал переносицу пальцами, произнося это, и даже его самого удивил тон, которым это прозвучало. Никакой насмешки. Никакой брони. Только голая, непривычная искренность, от которой у него самого перехватило горло.       — Я не разбрасываюсь словами. Но я покажу их.       Гермиона не успела приоткрыть рот, а он уже добавил. Сглотнув и прочистив горло.       — Идём со мной.       — Куда? — Её вопрос рассыпался по полу, как буквы, которые уже не собрать в слово.       — Да куда угодно, Грейнджер. Хоть во Францию, о которой ты так мечтаешь. Хоть в Италию. Хоть в чёртову холодную Антарктиду — куда захочешь. Я покажу тебе мир, если ты позволишь.       Она качнулась на ногах, чувствуя, как пол превратился в зыбучий песок.       — Сейчас? — Она чувствовала, как озноб пробирает до самых пяток.       Драко подавился следующей репликой. Осёкся, увидев её лицо, и решил выбрать другие слова.       — Да. Сейчас. Но если… в общем, скоро. Со мной. Туда, где нет этого. — Его плечи едва приподнялись, но этот жест выдал его с головой. Видеть, как ему хочется полить ядом то место, где ему невыносимо находиться. — Сразу же, а лучше немедленно. Только не сидеть здесь, как скот в загоне.       — Я не сижу здесь как… — она наконец смогла вдохнуть, увлажнив пересохшее горло. — Как ты сказал. Я занимаюсь делом.       — Каким? — вспылил он, наконец отходя на шаг и облокачиваясь спиной на дверь, которую всё это время подпирал ногой. — Скажи мне, каким именно? Ждёшь, пока тебя где-нибудь прикончат? Пока все твои не погибнут, и ты останешься одна — идеальной мишенью.       Он сделал короткий вдох, и голос стал ниже, почти болезненный.       — Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Туда, где будет безопасно и тихо. Где ты будешь собой, а не той, кем хочет видеть тебя твой драгоценный Орден. Я дам тебе всё, что ты заслужила. Просто потому, что ты этого достойна. И я хочу, чтобы ты пошла со мной. Только со мной.       — С тобой? Куда? В неизвестность, где ты на мой прямой вопрос о чувствах молчишь и шипишь?       — Я не сказал «нет». Повторяю ещё раз. Потому что всё, что я делаю — это и есть моё огромное «да». Не сбежал, когда была возможность. Вернулся сюда — за тобой. И ждал.       Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять сердце, которое рвалось наружу.       — Я ждал, что ты поймёшь: вы проигрываете. И пойдёшь со мной. Что я буду рядом. А ты всё цепляешься за этот полумёртвый труп, который пытаешься реанимировать, и ждёшь чуда. Я, кажется, уже говорил тебе. Чуда не будет. Вы в заднице. И я сижу здесь с тобой, дожидаясь, пока ваши налажают и сюда явятся Пожиратели. Они утащат тебя, а меня, скорее всего, просто прибьют. И тогда я уже точно ничего не смогу сделать. Ты этого хочешь?       Гермиона молчала.       — И что ты предлагаешь? — наконец выдохнула она. — Бежать по миру и прятаться, пока Реддл, как чума, будет заполнять всё вокруг?       — Да! Именно так.       Он хлопнул в ладоши, и зрачки его вспыхнули.       — Именно. Прятаться и сбегать. Как я.       — Как ты? — горько повторила она.       — Именно. Потому что я — это я. Не надо навешивать на меня свои ожидания, Грейнджер. Я честен с тобой. Я не хочу подыхать за будущее, в котором мне нет места. Я хочу жить. И если для этого придётся спрятаться где-нибудь под чужим именем — я сделаю это. Потому что я не собираюсь умирать ни за идеологию Ордена, ни за Реддла. Меня заботит только я сам.       На миг его лицо надломилось в выражении, которого она никогда раньше не видела.       — А теперь… заботишь только ты.       Он протянул руку ладонью вверх. Открыто. Почти беззащитно.       — Идём со мной.       Её нос предательски всхлипнул. В нём уже набиралась слизь. Пришлось задержать дыхание, чтобы не выдать себя.       Она не могла отказаться. Но и согласиться тоже не могла.       — Я не знаю… — прошептала Гермиона и отвела взгляд в пол. На миг ей показалось, что носки её старых кед куда интереснее, чем серые глаза напротив.       — Зато я знаю, — тихо ответил он.       Драко обхватил её за талию. Она невольно прогнулась в пояснице, когда его губы накрыли её. Поцелуй вышел одновременно воздушным и жадно-требовательным. Он отстранился так же внезапно, как начал. Оставил после себя только тёплое, щекочущее послевкусие и лёгкий укус на нижней губе.       Ведь раньше он всегда получал то, что хотел.       Новую метлу, пожалуйста, Драко. Всегда. Всё было его.       Но сейчас стоящая перед ним Грейнджер не была очередным трофеем, который он мог бы взять, просто чтобы доказать своё превосходство. Сейчас она была чувствами.       Его собственным «я», которое он внезапно был обязан слушать. И не мог просто закинуть в мешок и утащить туда, где не будет тонн книг о крестражах, перевязок ран и постоянного запаха крови. Только море. Только солнце. Только она. Живая, а не плесневеющая здесь заживо.       — Я дам тебе время, — сказал он низко. — И ты должна решить.       — Сколько? — Она едва заметно оттянула нижнюю губу, и кончик языка всё ещё ловил на ней его вкус. Горьковатый, как невысказанные слова.       — Обещай, что как только — так сразу. — Его тембр надавил, требуя и не отпуская.       Она прочистила горло, выталкивая из него невидимую вату, и только после этого смогла заговорить.       — Обещай мне, Гренджер.       — Да. Обещаю. Я пойду с тобой. Как только — так сразу. — Слова сорвались почти искренне, но в груди уже скребли когти сомнения. Он отстранился, развернулся и вдруг замер, запрокинул голову и хохотнул. Почти лающе, коротко, совсем не весело.       — Я не мастер признаний, Грейнджер. Но, может быть, слова и не нужны. Докажи, что я тебе дорог. Уйди со мной.       Он не стал ждать ответа. Просто вышел, не оглядываясь, и дверь закрылась за ним с тихим, почти вежливым щелчком.       Гермиона осталась стоять посреди комнаты, прижав кончик языка к губам, словно пыталась сохранить его вкус.       Решение, которое она должна была принять.       Сердце тарахтело, как перегретый аккумулятор. Оно кричало, что он только что признался ей со всей серьёзностью, на которую был способен. Он не сбежал, хотя возможность была. Он планировал тихо покинуть эту войну, скрыться где-нибудь в мирном уголке, подальше от службы и смертей. Но теперь вектор его жизни резко сменился — и он ждал, что заберёт с собой именно её.       Ту, которой он так и не сказал «люблю тебя» вслух.

***

      Когда он впустил Пожирателей в Хогвартс, для его семьи началась новая эра. Так говорил отец. Так говорил Лорд. А Драко просто делал всё, что на него сваливали.       Выслеживал предателей, отлавливал нечистокровных, докладывал, зачищал. Он справлялся. Он был хорошим солдатом. Почти как пёс, которому нужно лишь одобрение хозяина.       Теперь же, стоило ему остаться одному и вспомнить, как она стояла перед ним, метка начинала зудеть особенно нестерпимо. Он расчёсывал её почти машинально.       Ему хотелось расчёсывать её в кровь только от одной мысли, что он делает что-то не то.       Он смотрел на метку. Она ныла, как старый перелом перед дождём. Просто поднеси руку и вызови Реддла.       Просто нажми на эту невидимую кнопку, и Лорд явится. Оценит. Похвалит. Получит на блюдечке доступ ко всем штабам, явкам, паролям. Одним движением можно закончить всё. Добить Орден, который и так трещит по швам. Выслужиться. Вернуть себе имя. Вернуть своё место в его рядах. Даже после смерти отца, даже после всего, что случилось.       Разве не этого ты всё время хотел? Место на самом верху. Власть. Признание. Чтобы никто не смел смотреть свысока. Чтобы фамилия Малфой снова звучала с почтением, а не с жалостью или презрением.       Или всё же этого хотел отец?       А теперь, вкусив жизни без этих чёртовых приказов, без вечного страха сделать неверный шаг — дышать стало легче. Но Драко сидел как истукан и не набирал.       Ему рассказывали на магловедении про телефонные трубки. Надо просто приложить к уху и набрать номер, и он зачем-то слушал, впитывал эту странную информацию.       Возможно, именно затем, чтобы сейчас, в тишине своей комнаты, понимать: номер набран. Трубка у виска. Осталось только нажать вызов.       Те уроки по магловедению, на которых он, сам не зная зачем, слушал и впитывал. Что такое фотоаппарат. Как работает телевизор.       Тот самый ящик, по которому, как выяснилось, крутили массу любопытного. И даже порнографию. В его мире, к слову, такого сервиса не было — и это, пожалуй, единственное, в чём маглы обошли волшебников.       Может, если бы Лорду было достаточно просто включить канал и выбрать что-то этакое, он бы наконец получил свою разрядку и угомонился с порабощением мира? Но нет. Всё работало иначе.       Драко помнил, зачем он вообще слушал всё, чему учили на магловедении. Возможно, на тот случай, если доведётся оказаться в магловском борделе и не сесть в лужу. Хотя в настоящем магическом мире ему нравилось куда больше. Особенно та функция, когда под оборотным зельем можно было выбрать любое лицо. Доплати сверху и получишь ту, кого пожелаешь.       В табачной комнате, полной дыма и пьяного смеха, у него всегда возникало одно и то же желание: взять личико с мелкими веснушками и острым язычком. Но он так и не решился. Ни разу. Будто испачкаться или посмотреть в чужие. Пусть и ненастоящие глаза будет позорно.       Эту прошлую жизнь, которую он знал вдоль и поперёк.       В которой вырос и которую считал своей, внезапно потеряла весь блеск. И самое странное, что ему совсем не хотелось обратно.       — Малышка, смотри у меня, пока папочка не вернётся, чтобы сухо в тебе не становилось, — хлопнул по ягодицам очередную девушку Гойл, отправляя её восвояси.       В памяти Драко еще всплывали те дни, когда они кутили в клубах, мерялись девочками и носили красные повязки как знак отличия. Тогда это наполняло гордостью, теперь же вызывало лишь глухое раздражение.       — Если то, о чём говорили на собрании, окажется правдой. Я про этот аукцион… — Блейз лениво обвёл зал взглядом, потягивая виски. — Я бы взял ту рыжую. Блядь, имя её забыл. Ну, вы знаете, у неё ещё взгляд такой, будто она мне член откусит, если я ей его в рот суну.       — Да, точно! — Нотт оживился, закивал, пытаясь выудить имя из памяти. — Эта… ну, сестра тех нищих. Уизли, что ли?       — Подружка Грейнджер? — сам не ожидая от себя, отозвался Малфой и тут же припрятал язык за медовым виски, сделав большой глоток.       — Она самая. — Блейз растянул губы в ухмылке. — Джинни, кажется. Точно вспомнил! Я бы её себе забрал. Рыжая, то что я люблю. Даже если у неё характер сучий. Чем вреднее, тем интереснее будет её приручать.       — Да, точно! — Нотт пританцевал на месте, прежде чем усесться в кресло. — Джинни. Я бы её себе взял, если бы то, что говорил Лорд, оказалось правдой.       — Тебе она не достанется, дружище, — вмешался Пожиратель, имя которого Драко так и не запомнил. — Уверен, она входит в топ самых дорогих.       — Да и что с того? — фыркнул Нотт. — Всё равно, если не помрёт, я её себе заберу. Рыжие, говорят, хорошо в рот берут.       — Это какой-то общеизвестный факт или ты проверял? Статистика? — прыснул Блейз, скептически изогнув бровь.       Тео сжал губы и покачал головой, как шар для пинг-понга.       — Думаю, да. У меня уже было пару рыжих, так что моя статистика не врёт.       — Потому, что она твоя, — гоготнул Гойл, закатывая глаза. — Я её следовать не буду.       — Она меня никогда не подводила, — Нотт подмигнул рыжей официантке, и та улыбнулась в ответ так, что, казалось, ещё секунда — и она прыгнет прямо на него.       Драко не принимал участия в этом споре. Он лишь молча крутил в пальцах стакан, чувствуя, как метка на руке ноет всё сильнее, а в висках стучит кровь. «Подружка Грейнджер».       — Эй! — Гойл пихнул задумчивого Драко в колено, вырывая его из лабиринта мыслей. — А ты кого бы взял, если тот аукцион, о котором говорят, окажется правдой?       Он прокатил желваки под кожей, размял челюсть и на долю секунды замер в стойке человека, готового ринуться в драку. А потом заставил плечи опуститься и сожрал колкость вместе со слюной.       — Он возьмёт блондинку. — Забини лениво потягивал гласные. — Он даже Паркинсон перекрасил в платину, чтобы хоть как-то на неё реагировать. Но, кажется, и это не помогло — она ему наскучила ещё до того, как краска высохла. Так что ставлю на блондинку.       — Это будет не блондинка. — Драко произнёс это ровно, без вызова.       — Так кто? — Нотт подался вперёд.       Малфой медленно поднял глаза и обвёл собравшихся взглядом, задержавшись на каждом по очереди.       — Паркинсон была… — он сделал паузу, подбирая слово, — предсказуемой. И это было скучно. А я не люблю скуку.       Малфой почесал за ухом, обводя взглядом собравшихся и стирая пот с шеи. Каждый из них уже, казалось, видел, как в его голове зреет другая картинка. С шоколадным оттенком волос. Но читать мысли здесь мог только он, и никто из них не угадал.       — Пока не знаю. Их же покупать нужно, — пожал плечами блондин. — У меня столько денег нет, чтобы такие суммы на шлюх тратить. Ни одна из Ордена их не стоит.       — Ох ты ж, какой важный! — нахохлился Нотт.       — Просто он жмот, вот и всё, — подхватил Блейз, и по комнате прокатилась волна смешков.       Драко оглянулся, снова прочитывая в каждой черепушке мысли, бившие таким потоком, что у него самого в голове стоял кавардак. Но дослушать, что друзья думают, кого себе заберут, когда Реддл победит, всё же хотелось.       — Я бы купил нашу золотую девочку, — посмаковал Нотт, и его голос стал маслянистым. — Ставлю мешок золота, что она ещё целка.       — Вряд ли. Скорее уже давно нет, столько лет прошло со школы, — пояснил Блейз. — Или, если я ошибаюсь, она так и осталась монашкой, у которой в трусах всё поросло. Нетронутая. Она хоть кому-то давала в школе?       — В нос Малфою, — загоготал Гойл.       Драко метнул в него взгляд, острый, как стрела, и Гойл тут же осёкся, притих.       — Долохов заберёт её себе, — добавил Блейз, и слова его напомнили Драко о разговоре, который он слышал когда-то. — Этот пузатый давно слюни по ней льёт.       Драко помнил. Помнил, как Долохов обсуждал предложение Яксли. Как облизывался при одной мысли о ней. Как приказывал своим шавкам побыстрее найти её для него. Тогда это не вызвало в нём ничего, кроме брезгливости. Теперь вспоминая это, каждое слово оседало внутри ядовитым осадком, и метка на предплечье заныла с новой силой.       Он тогда поставил стакан на стол с тихим стуком и уже ждал, когда вечер подойдёт к концу. Такие тусовки, отзывавшиеся в голове грохотом бомбардировки, быстро утомляли. Но сегодня в башке было шумнее, чем во все прежние разы.       Тогда он и представить не мог, что докатится до такого. Спасать грязнокровку. Сидеть в Ордене. Чесать метку до крови и думать: позвать Реддла — или сидеть и трястись, чтобы не пострадала та, из-за которой он тут гниёт. А что, если прямо сейчас? Вернуться. Но обставить всё так, чтобы она не попала под раздачу. Прикарманить её себе. И тогда всё встанет на свои места.       А потом он думал о том, как она будет горевать. И расчёсывать метку становилось противно. Может, ну её? Свалить из этой норы, раз уж сил больше нет.       Салазар, он дал ей выбор! Дал время! Стоял, как идиот, смотрел, как она мнётся, а сам всё ещё здесь. С ней. Хотя мог бы уже быть где-нибудь у моря, подальше от всего, что ему осточертело. Но нет. Торчит тут.       Или сдать Поттера, и получить свободу, деньги, если, конечно, Реддл не убьёт его. Но если он явится с головой Поттера, а значит, не должен.       Тогда почему в поместье замедлился? Почему не пихнул Поттера прямо в руки Лорду, чтобы наконец завершить это сборище недоумков, что зовёт себя Орденом?       Даже сейчас, сидя тут с призрачным значком участника Ордена, Малфой не желал здесь оставаться. В его прекрасном мире не было беготни и служения. Только виски, море и та, кто будет греть ему постель. Не обязательно каждый день новая — пусть будет одна.       Но Драко был реалистом. Он видел картину, которая шаталась на последних гвоздях. Орден доживал свои деньки, хоть и бил себя в грудь, крича, что победа за ними. Малфой знал: рано или поздно придётся делать выбор. И он его давно сделал. Прихватить Грейнджер и свалить в закат.       Но какая же эта грязнокровка была упёртой. Порой он делал такие усилия, чтобы не засадить её в мешок и не забрать себе.       Она ведь будет визжать, что он лишил её калеки-Ордена, и вытрахает ему весь мозг. А трахать она должна иначе.       Может, плюнуть на всё и облегчить задачу? Сдать их Реддлу, а после просто получить свой заслуженный приз в виде Грейнджер, которая никогда не узнает, что именно он сделал. Оправдать её тревогу и не признаться. Обмануть, а потом утешить на своём плече, как герой, которого она в нём видит.       Но почему-то совесть — если она у него вообще была — не позволяла.       Он всё ещё сидел в этом дне и ждал, когда эта идиотка наконец поймёт, что здесь её ждёт только погибель. Соберёт манатки и отправится с ним на берег, потягивать текилу и утопать в песке.       Он помнил, как очутился в их подвале с пассажиром в башке. Эта тварь оказалась хуже комара. Не просто жужжала, а пила кровь, присосавшись к разуму, и как бы Малфой ни отмахивался, убить её не мог. Она вгрызлась в сознание, врубила внутри него радио, которое он не выключал. Постоянно. Безотрывно. Оно вещало, сверлило, проедало плешь. Мало ему было читать чужие мысли, так теперь ещё и это.              Пока он не начал кормить инкуба тем, что тот хотел больше всего — кудрявой грязнокровкой.       Все эти сны, все фантазии, которые он подселял в её голову, были приятны не только демону. Признаться честно, Драко быстро вошёл во вкус.              Градус накалялся с каждым разом, и он делал всё, чтобы не испробовать это в реальности, не накинуться на неё по-настоящему. Даже тогда, когда она приходила к нему, и он про себя удивлялся: как эта идиотка ещё жива?       Он мог в любой момент провернуть всё, что угодно. Вырвать палочку из её пальцев, когда она стояла слишком близко.              Или придушить. Решётка не была помехой. Наоборот: сквозь прутья легко проходила рука, и он не раз представлял, как смыкает пальцы на её тонкой шее. Один рывок — прижать к металлу, перекрыть дыхание, смотреть, как она бьётся, как расширяются её зрачки. Она бы даже не успела вскрикнуть.              Он знал, под каким углом нужно развернуть запястье, чтобы пережать сонную артерию. Знал, сколько секунд у неё осталось бы. Знал, что мог бы сделать это в любой момент.              Она была практически в его руках. Но рука не поднималась. Тело он держал в узде, хотя член жил своей жизнью, отдельной от разума. А пальцы, которые так легко могли сомкнуться на её горле, вместо этого сжимались в кулак и оставались на месте.              Потом всё стало настолько плохо, что он увяз. В ней. Или вместе с ней.              С чего он вообще взял, что она махнёт на всё рукой и сбежит с ним?              Она привязана к этому треклятому Ордену пуповиной, и перерезать её, кажется, не собирается. Зачем он ей со своей жизнью, если она отказывает? Подумать тошно. Отказать ему. Грязнокровка выбрала Орден вместо него. А он, вместо того чтобы развернуться и уйти, всё ещё оставался с ней и давал ей время.              Неужели его мёрзлое сердце, которое смеялось над её магловскими романами, теперь терпеливо ждёт?              У него было всё для безбедной жизни, а он гнил в этом доме. Изначально он даже не собирался говорить ей, как отправился к Эбу, просто хотел свалить по-тихому. Но нет.              Зачем-то купил два ключа, а не один, как собирался. Заказывая их, он почему-то заказал два, словно на них двоих. Хотя, кажется, планировал сбежать, как только все отвернутся.              А куда бежать? В прошлую жизнь возвращаться уже не хотелось.              Неужели эти месяцы под одной крышей с ней сделали своё дело. Прошлая сладкая, праздная жизнь, где перед тобой расступались и тряслись, обернулась тем, что Малфой не хотел туда.               Но и в её мире оставаться он не хотел.              Нахождение тут было для него как ноющий зуб, который не принимал ни одно обезболивающее. И только Грейнджер была тем морфием, что приглушал любую боль, принося её в эйфорию.              Но всё же, после того как она на пороге отпустила его, прогоняя, он испытал то, чего никогда не мог и предположить. Он всё ещё стоял и не уходил. Он же собирался. Но при этом остался. Дожидаясь, как щенок, когда хозяин скажет «гулять».              Сожалел ли он? Да. Очень.              Сожалел, что не может перешагнуть через себя и через то, что Грейнджер, вероятно, назвала бы совестью. Когда Драко плюнул бы на неё и ушёл без неё. Или просто поступил бы как нашёптывали его собственные демоны. Вернуться к Реддлу, припасть на колени и отдать то, что рептилия так хочет: Поттера и все штабы.       А после сделать скорбное лицо и причитать вместе со всеми, какая трагедия обрушилась на Орден.              Что он, Малфой, тут совершенно ни при чём, хотя сам же и занёс меч. И как герой в белом плаще на гиппогрифе укатить с Грейнджер в закат. Туда, где она наконец перестанет терзаться мыслями о брошенном Ордене и начнёт просто жить. Вот тогда всё и закончится.              В том-то и дело, что только у него была эта власть.              Власть покинуть эту помойку и врать, как ему жаль, что так вышло. Как он старался, помогал Ордену своими финансовыми вложениями. Как жаль, что они так отчаянно сражались, а Реддл всё равно победил. И, положа руку на сердце, даже пустить скупую слезу, пока Грейнджер будет отсасывать ему его где-нибудь на Карибских островах.       Потому что на деле Малфой не мог перешагнуть через то, что сидело внутри. Через мысль, что она будет горевать. Что потеряет всё, когда он её заберёт. Или станет соучастницей падения её любимого Ордена. Эта мысль останавливала его, как крепкая стена, в которую он не мог пробиться.              Как вообще всё скатилось до этого?              В школе он не смотрел в её сторону — разве что примеривался, как бы присунуть её чисто ради интереса.              Но грязная кровь останавливала его лучше любого заклятия. Она была той стеной, о которую разбивались все его тёмные фантазии. Той чертой, за которую чистокровный наследник не имел права переступать.               И Малфой отлично с этим справлялся. Не ходил за ней кругами, выдумывая, как подкатить. Не позволял себе задерживать взгляд дольше положенного. Он делал ровно наоборот: унижал её при каждом удобном случае, напоминая себе, что она — грязь. Грязнокровка, недостойная даже его презрения.              Каждое брошенное оскорбление было ударом не только по ней, но и по тому грешному желанию, что росло внутри и шептало по ночам. Он забивал его словами. Топил в её слезах. Душил собственным высокомерием.              Он успешно не слушал этот брюзжащий голосок, что нашёптывал ему из темноты. Голосок, который спрашивал, каким тембром она стонет, когда выгибается и закатывает зрачки в постели.              Он мастерски научился не принимать это нытьё в своей голове, особенно когда вокруг хватало других звуков. Реальных и тех, что звенели в разуме окружающих. Чужой шум перекрывал его собственный, и Малфой был благодарен этому навыку. Все эти годы.              Чтение мыслей окружающих всегда помогало заглушить своё. В школе, в Мэноре, на заданиях Лорда — он впитывал чужой шум, как глушитель, и собственные мысли тонули в этом грохоте. Но не тогда, когда он попал в их чёртов Орден. Здесь, среди этих людей, он был отрезан. Почти никого не осталось, чьи головы можно было слушать без омерзения.              Потому что её он слушал постоянно.              Она застряла там, в пещере, и он ринулся за ней вовсе не из благородства. Ему нужно было, чтобы она осталась жива. Не для Ордена, не для Поттера, не для спасения мира. Для себя.              Чтобы прикарманить. Чтобы урвать. Чтобы однажды заставить её отдать должок. Он убеждал себя в этом, пока бежал по тёмному коридору, хватая ртом сырой воздух и проклиная её упрямство. Но чем ближе он подбирался к тому месту, где исчез свет её палочки, тем меньше верил собственным оправданиям.              Расплатилась за все те годы, что он давил в себе желание, за все те ночи, когда он представлял, как разбросаны её кудри по подушке, а она закатывает зрачки, когда он выходит из неё.              Он ведь заслужил. Заслужил увидеть это в реальности, а не в своих снах. Но вместо триумфа он попал в эту кабалу, где она приносила ему еду на подносе.              Он часто пытался вернуть себя — того, прежнего. Кто всё знал наперёд. Кто всегда был в курсе, какие на ней трусики сегодня. Стоило ей в библиотеке потянуться к верхней полке, и он уже видел эту полоску кружева. Как и мгновенную панику в её мыслях. То, как она запоздало одёргивала юбку, уверенная, что никто не заметил.              Он замечал. Каждый чёртов раз. И ненавидел себя. До скрежета в зубах. И её. До дрожи в пальцах. За то, что она заставляла его хотеть. За то, что запретное становилось единственным, чего он по-настоящему желал.              Даже тогда, когда его друзья Пожиратели делили шкуру ещё не убитого медведя, обсуждая, кто кого заберёт после разгрома Ордена, ему не было дела ни до кого.              Но как только Долохов возомнил, что Грейнджер легко перепадёт ему, в груди у Малфоя заныло.              Да так громко, что перекрыло все звуки мира.              Он даже не задумался на секунду, зачем ему это. Просто прийти на аукцион и купить её. Это не стало бы проблемой.              Даже Долохов, что облизывался на неё, не получил бы ничего. Малфою было достаточно поднять руку и назвать сумму, чтобы этот утырок понял: у него нет шансов. Со своей горстью золота он даже не соперник.              Драко помнил, как воображал, что приведёт её с торгов, словно котёнка, которого когда-то в детстве нашёл в саду и притащил домой.              Того он скрыл от семьи. А Грейнджер — прятал бы он её? Скорее нет. Потому что все бы думали, что он купил её, как и положено, для издевательств.              Для всех вокруг она была самым желанным объектом для унижений, и никто бы не задал ни единого вопроса.       Все вокруг прекрасно помнили, как Малфой годами плевал в неё при каждом удобном случае. Это стало бы идеальным доказательством. Наконец-то он поквитается с бывшей однокурсницей. Поставит грязнокровку на место.       Поэтому её можно было привести к порогу дома, и никто бы не стал разглядывать её, как бездомного котёнка. Никто бы не усомнился в его мотивах. Все бы поняли: это просто месть.       Но в глубине души, как бы он ни убеждал себя в обратном, как бы ни поглаживал свою тёмную сущность, внушая себе, что тащит её к себе лишь ради издевательств, он знал правду. По-настоящему что-то ужасное сделать с ней он бы не смог.       Он стоял перед зеркалом, выпячивал грудь и твердил себе, что она ничем не лучше любой шлюхи из борделя. Купить за галеоны и забыть — вот и весь разговор.              Но на самом деле он знал правду. Он бы просто купил этой идиотке билет за границу, лишь бы она не мозолила ему глаза и не напоминала, кем он стал. Жалким типом, который помог грязнокровке.              Позорное клеймо дома Малфоев. Он представлял, как приводит её, ставит перед отцом и заявляет прямо: нужна, мол, была.              Не смог пройти мимо. Просто захотелось — вот и взял. Отец бы кивнул, соглашаясь: играйся, сын, со шлюхой, но помни про обязанности. Пора подыскивать жену. А с кем и как — это уже не имеет значения. Главное, чтобы бастардов вовремя топили.              Порой мысль, что он спас её тогда в лесу или что готов был вытащить с того аукциона и помочь покинуть страну, казалась самой жалкой из всех, что он мог вообразить в себе.              Ведь после гибели Поттера в мире магии её не ждёт ничего, кроме страданий. И он, Малфой, всерьёз думал о том, что спасет её после.              Порой ему казалось, что это было бы куда позорнее, чем, если бы отец узнал, что его заводят члены. Что хуже в их семье?              Признаться, что он любит отсасывать мужикам, или что его душа, нет, не член — душа, принадлежит грязнокровке.              Даже ему стало до жути интересно, как повёл бы себя отец.              Узнай он, что Малфой жаждал костьми лечь, но спасти грязнокровку. Или если бы Драко собрал семейный совет и на всеуслышание заявил, что мужики заводят его куда больше баб.              А в довесок, как бы невзначай, добавил: «Ах да, ещё я хочу спасти грязнокровку. И, кажется, влюблён в неё». Как бы повёл себя отец? Какое из двух зол пришлось бы ему меньшим?              Пока Драко уже валялся бы мёртвым под столом, но явно довольный такой провокацией.              И теперь он сидел, повязанный не верёвками. Не страхом. Не тем, что раньше могло подмочить штаны. А мыслью: как поступить? Кинуть грязнокровку и махнуть на неё.              Хочет гнить тут — пожалуйста, он тонуть с ней не будет.              Или провернуть всё красиво, выйти сухим из воды и получить ведьму, что будет по гроб жизни обязана ему как благородному спасителю.              Надо брать. С таким подарком, как Поттер, Реддл простит всё. Статус предателя исчезнет, двери откроются снова. И место будет тёплое, и жизнь наладится. Надо брать. Точно надо.               Может, её дурацкое кино со световыми мечами и её закатывающиеся смехом глаза останавливали. Когда бы он ещё подумал, что смотреть магловское кино с ней окажется приятнее, чем сидеть в борделе с себе подобными и попивать виски, пока вокруг крутятся модели.              Сидя тут и глядя, как она выгибается в позе лотоса или прочей ерунде, названий которой Малфой не помнил.              Что выбрать, когда Грейнджер сама не оставляла ему выбора?              Потому что, как бы он ни менялся в этом месте, быть Малфоем он не переставал. И золотой песок, текила на барной стойке где-то с липовым паспортом грели горячее любого карибского солнца.              Малфой точно не будет сидеть здесь вечно. День, два — и пора сваливать. В этом сомнений не было, он почти был на старте. Но вот главный вопрос: утащит он её за собой или бросит?              Или это сранная любовь, в которую он не верит. То, что он готов принять её решение, и давать ей право выбора.