Доверься мне, хоть раз

      Гермиона перехватила Грюма в «Ракушке», когда он проходил через лазарет. Она как раз отмывала руки в тазу после обхода, но, заметив командора, выдернула ладони из воды и потянулась к нему, едва не обрызгав его мантию каплями.       — Извините, сэр. Можно с вами поговорить?       Она тут же спохватилась и принялась вытирать руки о джинсы. Замялась на долю секунды, но голос остался твёрдым.       — Минуту. Я много не отниму.       — Да хоть две, мисс Грейнджер. — Грюм перевалился на палку и подошёл ближе. Его искусственный глаз вращался, а живой смотрел прямо на неё, не мигая. — Что-то хотели?       — Да, — она сжала пальцы в замок за спиной. — Я всё насчёт того же.       Гермиона внимательно следила за его морщинистым лицом, стараясь уловить малейшее изменение в настроении, понять, в какой момент он догадается, что речь снова идёт об их пленнике.       — Он приносит проблемы? — Грюм не спросил, а констатировал, и в голосе его не было ни гнева, ни раздражения, только холодный, расчётливый интерес.       Гермиона зависла, протянув «а-а-а», будто соображая, как правильнее ответить.       Ну, конечно, приносит. Или приносил. Она окинула взглядом лазарет, задержалась на койках, на столах с инструментами, на всём, что требовало постоянных рук, и вернулась к Грюму.       — Я просто подумала: может, он будет полезнее не за решёткой? У нас полно обязанностей, которые требуют рабочих рук. А он мог бы стать отличной рабочей силой.       Она произнесла это исключительно бесцветно, как зачитывала статью из сводки. Только польза. Только выгода для дела.       — Может, лучше дать ему работу? Во многих штабах её хоть отбавляй.       Она наконец высушила руки. Просто всё это время она тёрла их за спиной. То о джинсы. То друг о друга. То засовывая в задние карманы, будто искала там что-то, чего там никогда не было.       — Рабочая сила, значит, — Он произнёс это без насмешки, но и без тепла. — И какую же работу вы ему предлагаете, мисс Грейнджер? Может, сразу палочку вернуть?       Гермиона замерла. Вот он. Тот самый момент, когда нужно было либо отступить, либо настаивать. Грюм проверяет её. Как всегда. На лояльность, на логику, на способность отделять дело от... всего остального.       — Палочку не обязательно, сэр, — Она заставила себя говорить ровно. — Но руки у него две. И голова уже не забита посторонними существами. Было бы расточительством не использовать его, пока он здесь.       Грюм долго смотрел на неё, не мигая. Потом кивнул — коротко, скорее себе, чем ей.       Гермиона понимала: каждое её слово будет взвешено, проверено и, возможно, использовано против неё самой.       — Я просто подумала, что было бы полезно нагрузить его заботами. Раз он теперь не опасен.       На последнем слове Грюм скривил губы. Он явно не разделял этого мнения. Гермиона приоткрыла рот, чтобы продолжить, но он почти перебил её:       — Я правильно понимаю, мисс Грейнджер? Вы хотите выпустить его?       Она заставила себя не опустить глаза в пол.       — Получается, что да. Правильно.       По его тону она уже догадалась, что сейчас будет выглядеть как последняя дура. Но отступать было поздно.       — Думаю, это поспешное решение.       — Но может все же вы его обдумаете, — Гермиона выпрямила спину, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я даже могу наложить на него ограничивающие чары, чтобы он не доставлял помех, и припахать к работе. Вполне выгодно. Особенно когда у нас нехватка рук. Если нужно, я могу взять на себя ответственность.       Грюм задумчиво почесал шею. Он не мог не признать, что предложение было рациональным. Малфой без демона стал куда устойчивее, чем прежде. Но всё же…       — Понимаю вас. Но и вы поймите меня. Я видел куда больше вас, — он смерил её взглядом, будто решая, добавить ли снисходительное «девочка» или ограничиться сухим «мисс Грейнджер». Ограничился вторым. — И командую не первый год, в отличие от вас. Могу сказать вам лишь одно: порой те, кто кажется нам самыми беззащитными и уязвимыми, оказываются самыми опасными и жестокими. Уж поверьте мне.       — Да, я вас понимаю.       — Тогда вы должны меня понять. Особенно в свете последних событий.       Командир постучал тростью, и этот глухой стук напомнил Гермионе о том, о чём она, казалось, позволила себе забыть. Об осторожности. О той самой основе, на которой держалась вся их борьба.       — Вы же наслышаны, что один из наших штабов теперь не активен.       — Конечно.       — Так вот. Наш Пятый штаб пришёл в негодность только потому, что в наших рядах затесался предатель. Это повезло, что пострадало так мало волшебников и штаб почти был пуст к моменту, когда явились Пожиратели. Но если бы наших там было больше? Если бы на месте Пятого штаба была «Нора» или… — он осёкся, будто перекрестился бы, если бы умел, — или наш лазарет? Самому Мерлину известно, что бы тут было. Предателя нашли сразу. И вы знаете, что это был один из наших бывших учеников. Тот, кто сидел среди нас, среди вас, в классе и передавал вам учебники через парту. Тот кто сражался с вами плечом к плечу.       Он сделал паузу, давая ей время осознать. Гермиона молчала.       — Поэтому осторожность превыше всего, мисс Грейнджер. В мире, где каждый ищет своей выгоды. А в особенности в войну, когда мир так неустойчив.       Она кивнула, и это вышло механически, как заученный жест. Но Грюм ещё не закончил.       — Я понимаю, что Малфой принёс нам пользу. Этого я не отрицаю. Но он чужой. Особенно теперь, когда он узнает, что его отца убили. И кто именно убил. Не думаю, что он простит Ордену этого и станет его участником.       Гермиона провела носком по полу, будто стряхивая невидимую пыль. Она не сказала Грюму, что Малфой уже знает.       Говорить это сейчас было бы равносильно признанию в том, что она защищает его не из тактической выгоды, а по какой-то другой причине. Причине, которую она сама боялась называть вслух.       — Думаю, узнай он правду — мстить начнёт с утроенной силой, — Грюм вперил в неё взгляд, и в его живом глазу не было ни тепла, ни сочувствия. Только холодный, выверенный годами расчёт. — Я знал его отца, мисс Грейнджер. Знал ещё когда тот под стол пешком ходил. И сына его знаю, и многих им подобных. Скажу вам как есть: такие люди ищут только выгоды. Сбежать, предать, выждать — ради себя. Победит Тёмный Лорд или мы — им плевать. Они будут сражаться ровно до тех пор, пока не поймут, какая сторона удобней. А когда поймут — предадут. И того, кому присягали, и того, кто спас их и дал им амнистию.       Он замолчал, и тишина между ними стала почти осязаемой. Затем добавил, чуть мягче, но всё ещё неумолимо:       — Хотите совет?       Гермиона хмыкнула, будто и правда хотела, хотя вопрос был риторическим. Ей было стыдно. Стыдно, что она позволила себе забыть о том, что раньше было её фундаментом. Недоверие. Осторожность. Расчёт. А теперь она стоит перед Грюмом и не может вспомнить, когда в последний раз руководствовалась чем-то, кроме желания вытащить Малфоя из этого подвала.       Грюм не нуждался в её согласии.       — Я верю, что вы очень умны и понимаете в осторожности не меньше моего. И какие бы мысли вас ни посещали, вы всегда будете на стороне рационализма.       Он кивнул ей — не осуждая, но и не потакая. Просто напоминая о долге, который она сама на себя взвалила.       — Но запомните: доверие — это привилегия. Не раздавайте её тем, кто ещё не доказал, что достоин. Даже если вам кажется, что он изменился.       Он развернулся и застучал палкой по каменному полу, оставляя её стоять посреди лазарета с мокрыми пятнами на джинсах и вопросом, на который у неё не было ответа. Доказал ли Малфой, что достоин? И кому именно — Грюму, Ордену или ей самой?       Гермиона позже пришла в себя — так она сама это назвала. Списала всё на временное помутнение, на усталость, на что угодно, лишь бы не признавать, что ею двигало нечто иное. Грюм был прав.       Что бы ни происходило между ней и Малфоем, она не знала его по-настоящему. Не знала, на что он способен, когда загнан в угол, когда речь идёт о его жизни, когда он найдёт того, кто убил его отца.       Она не могла списать все его прошлые поступки на юность, на страх, на давление Люциуса. Хоть ей и казалось, что новые поступки, те, что он совершил ради неё, могли перекрыть старые. Но нет. Она не имела права так думать. Логика войны требовала другого.       И всё же она беспокоилась. Не только о том, что он сказал про Рона. О том, что он мог решить, когда узнал правду. Как он поступит.       Пока месть — это древний, как сама кровь, инстинкт, и никакие поцелуи, никакие признания во сне не отменят того, что течёт в его жилах.       А ещё она знала другое. Ключи от его клетки лежали только в её кармане. Одно заклинание и замок отопрётся. Одно движение её палочки и он выйдет. Это было бы так просто. Так глупо и так просто.       Но она не сделает этого. Не сейчас. Не раньше, чем взвесит все риски. Не раньше, чем поймёт, чего больше в этом порыве. Рационального расчёта или того, что она так упорно закапывала под грудой обязанностей и долгов.       Она не была уверена, что Малфой не ринется душить Рона, как только увидит его. Не была уверена, что его чувства к ней перевесят его ненависть к тем, кто сражается в Ордене.       Потому что, какие бы отношения ни связывали его с ней, с Орденом у него их не было. Он не давал клятв. Не присягал. Не обещал. Он просто сидел в подвале и ждал, пока Орден решит его судьбу..       Его слова о каком-то аукционе не ушли в пустоту. Они проросли в ней, пустили корни глубоко под рёбра и дали всходы в первую же ночь.       Гермиона теперь умела отличать одно от другого: когда он приходит в её сон, а когда её собственные страхи разыгрывают спектакли наедине с ней. Малфой больше не совался к ней. Это радовало.       И огорчало одновременно, потому что теперь все сны, что ей снились, были исключительно её. Её переживания за день, её мысли, её сумбурная каша в голове. Всё это облекалось в смазанные, грязные оттенки, от которых она просыпалась с влажными простынями и не помнила почти ничего. Кроме одного.       Тот сон она запомнила.       Он ускользал от неё с первыми лучами солнца, как вода сквозь пальцы, но суть его она уловила. Пьедестал. Она стоит на возвышении, а вокруг толпа. Их лица смазаны, но пальцы тычут в неё, как в товар. У каждой девушки на груди номер. Как клеймо скаковой лошади. В воздухе звенит звон монет, мешки с галеонами переходят из рук в руки, и кто-то выкрикивает ставки, а кто-то уже празднует выигрыш. Она не видела, кому досталась в том сне, но смысл его продрал до костей холодом.       Она сделает всё, чтобы этого не случилось. Она не станет экспонатом. Не станет чьей-то вещью.       Именно поэтому с того утра она перестала смотреть просто в оба. Она смотрела по всей оси: вверх, вниз, в стороны, через плечо. Постоянно крутила головой, даже когда в штабе было тихо. Даже когда рядом были свои. Она стала дерганой, нервной, и это не укрылось от него.       Он встретил её на пороге подвала — бледный, но собранный, с тем самым выражением лица, которое она уже научилась распознавать.       — Мне нужно поговорить с твоим одноглазым командиром, — сказал он без предисловий. — Срочно. У меня есть предложение, от которого Грюм точно не откажется.       Она поджала губы, пытаясь считать с его лица хоть что-то ещё. Но тщетно.       — Я передам ему, говори.       — Нет, — Драко мотнул головой, и в этом движении не было ни капли сомнения. — Я хочу поговорить только с ним.       Гермиона передала Аластору. Ожидала отказа. Или допроса. Или чего угодно, кроме того, что случилось. Грюм согласился. Он не доверял Малфою и она это знала так же твёрдо, как собственное имя. Но старый аврор чуял игру за версту.       И похоже, в его чутье жила уверенность, что у пленника ещё припрятан в рукаве туз. Тот самый, который Малфой выложит на стол в нужный момент и заставит Грюма принять его условия.       Пока Гермиона, стоя в стороне, не могла отделаться от мысли, что её снова оставили за дверью. В игре, где ставки росли с каждым днём, а главный приз, возможно, всё ещё спал в сыром подвале и видел сны, в которые она больше не могла заглянуть.       Гермиона сообщила Грозному Глазу, что Драко просит аудиенции. Но, как она и ожидала, Грюм ему личной встречи не дал. Только собрание. Узкое: Люпин, Поттер и ещё пара тех, кто оказался свободен в тот день и не ушёл на задание.       Она затаилась в углу кухни, стараясь занимать как можно меньше места. Стул под ней скрипнул, и она замерла, прижав ладони к коленям.       Симус, проходя мимо пустого места за столом, гадливо ткнул пальцем в стул, куда должен был сесть Малфой, и выдавил сквозь зубы, что если тот выкинет хоть что-то, он придушит его прямо на месте. Никто не засмеялся. Никто не возразил.       Драко вошёл и сел. Без приглашения, без лишних движений. И даже здесь, на этой прокуренной кухне, усеянной головами, что смотрели только на него, он держался куда собраннее того, кто пару недель назад лежал на просевшем матрасе и не мог поднять головы.       От остаточной болезни после изгнания демона остались только отросшие волосы. Светлые, чуть длиннее обычного, но уложенные чарами.       И Гермиона только теперь поняла то, что не замечала все эти месяцы. Все эти месяцы в подвале. На просевшем матрасе. В сырости, без палочки, без зеркала. Он ни разу не выглядел растрёпанным. Ни разу — жалким.       Его волосы всегда собирались в аккуратную волну, будто он просыпался с уже готовой укладкой. И эта ухмылка, которую он носил как вторую кожу, всегда сидела на лице ровно.       Сейчас Драко был настроен решительно. И даже начинающие отрастать пряди, что легли на воротник мягче обычного, не должны были подпортить его образ. Хотя, положа руку на сердце, сейчас он был не в том положении, чтобы торговаться.       — Прошу вас, мистер Малфой, изложите, почему я должен вас послушать.              Грюм качнулся вперёд, и стул под ним скрипнул, как несмазанная петля. Он приценивался, но уже знал, что даст шанс. После всего, что Малфой принёс за эти месяцы. После карт, после цифр, после имён. Не дать шанс было бы глупо.              Гарри и Люпин стояли напротив, сложив руки на груди и расставив ноги. Гарри перетирал зубы, будто пережёвывал что-то твёрдое и несъедобное. Люпин молчал, но молчание его было тяжелее слов. Оба знали, что пленник принёс информацию. Но момент с тем, как именно её добыли, Грюм немного приукрасил, вычтя Гермиону как знаменатель.              — То, что вы хотите, — Драко обвёл взглядом собравшихся и остановился на Грюме, — я дам вам это.              — Прошу, мистер Малфой. Говорите яснее, и не тяните наше время...              — Я знаю, что вам нужно решить проблему с Нагайной. — Он выпалил это, не дав Грюму закончить. — Как с последним крестражем, что в ней. И что её нужно убить что бы Редлл стал смертным.              Все пары глаз заметались. Симус посмотрел на Гарри. Гарри — на Люпина. Люпин — на Грюма. Только Грюм не дрогнул. Лишь искусственный глаз дёрнулся — как бы невзначай или, наоборот, слишком намеренно — и на долю секунды замер на Гермионе.              Она стушевалась. Плечи ушли вперёд, ладони прилипли к коленям. Но ответила Малфою свирепым взглядом, от которого он когда-то отшучивался, а теперь просто принял к сведению. Говорить, что прочёл всё в её черепушке, будет лишним.              — И откуда такая осведомлённость? — подал голос Гарри.              — Одна птичка принесла.              На своей красивой заднице.              Гермиона мысленно взмолилась. Только не смотри на меня. Ради бога, Малфой, только не смотри. Но он и не смотрел. Он грел лучом зрения одного лишь Поттера, будто заранее знал, что именно этот истукан начнёт дребезжать и отказываться.              — Поэтому я расскажу вам, где змея.              — Да мы и так это знаем, — влез Гарри, и голос его прозвучал громче, чем следовало. — То же мне новость.              Он подался вперёд, опершись всеми ладонями о стол и перенося на них вес. Очки съехали на кончик носа, но он не поправил их. Когда смотрел поверх стёкол, и в этом взгляде было больше вызова, чем во всей его позе.              Драко отметил про себя: божественное спасение магического мира изрядно накачалось с тех пор, как они в последний раз стояли друг напротив друга.              Плечи стали шире — не юношеские, угловатые, а мужские, налитые той особой тяжестью, которую дают только годы боёв. Предплечья, выглядывавшие из закатанных рукавов, были иссечены шрамами. Челюсть, которую Драко помнил мальчишеской и нервной, теперь затвердела и ушла вперёд, будто Поттер привык держать удар и держал его не раз.              Он и правда впервые увидел, что Поттер может быть не мальчишкой, что вечно тычет в себя палочкой и напоминает всем, что он избранный. В нём появилось что-то от солдата, который уже не верит в лозунги, но всё ещё дерётся.              Не так, как сам Драко. Ведь у того сила была другой породы: тоньше, суше, собранная не в плечах, а в позвоночнике, в том, как он сидел, не разваливаясь, но занимая ровно столько места, сколько считал нужным. Поттер давил массой. Малфой — присутствием.              Они сидели друг напротив друга, и воздух между ними потрескивал, как провод под напряжением. Два бывших одноклассника. Два врага. Двое мужчин, каждый из которых считал, что именно он имеет право решать, что будет дальше.              — Мы и так знаем, что Нагайна с Реддлом в твоём доме. — Гарри даже не разжал рук. — Это не та информация, за которую тебя выпустят.              — А за то, что я проведу вас туда и выведу?              На вброс такой заявочки брови Поттера съехались к переносице, сдвинулись, смялись в жёсткую складку и тут же распрямились, делая почти гневный угол.              — Да, чтобы ты нас там кинул? Или привёл прямо в ловушку? — гаркнул Гарри.              Ответить Драко не успел. Скрип досок под стулом, на котором сидел Грюм, оповестил, что тот встал. Тяжело, основательно, полностью обжёвывая предложение. Его искусственный глаз замер на Малфое, а живой прищурился, будто старый аврор уже просчитал все ходы наперёд и теперь просто ждал, подтвердит ли противник его догадку.              — И какая вам выгода, мистер Малфой? — голос Грюма прозвучал ровно, без намёка на удивление. — Неужто ваша мать?              Драко не дрогнул. Он и не ждал, что Грюма удастся обвести. Старый аврор всегда просчитывал всё заранее. На два шага, на три, на всю партию. Поэтому врать ему было бессмысленно. Да и незачем.              — Да. Как вы знаете, мой отец мёртв, — он выдержал паузу, и что-то в его лице на долю секунды потеряло обычную холодность. — Я хочу вытащить мою мать. И проведу вас, где заседает тот, кто вам нужен. Вместе со своей рептилией. Моё предложение выпустить меня и дать вам проходной билет.              Гарри фыркнул. Коротко, резко, но смолчал. Только челюсть дёрнулась, перекатывая под кожей желваки.              — Вы убьёте Нагайну, — Драко перевёл взгляд с Грюма на Поттера и обратно, — а я вытащу мать. И все рады. И так, скажем, умудрюсь погеройствовать и вольюсь в ваш дружный коллектив.       Он перебрасывал последние слова, как мячик, по каждому из сидящих. Пока его серые зрачки чиркали от Грюма к Люпину, от Люпина к Симусу, от Симуса обратно к Гарри.              Первый заговорил Гарри.       — Ага, ты либо заведешь нас в ловушку, что бы откупить себя перед своим хозяином. Или ты боишься, что, придя туда, тебя прибьют как крысу, поэтому тащишь нас что бы спасти мать и сбежать бросив нас там? Мы знаем защиту дома и если даже удачно зайдем, можем из него уже не выйти.       Гарри тоже всё просчитал. Не до уровня Грюма, конечно. Не стратегиями, не выгодой. А тем, что знал ещё со школьной парты.              Поттер не ждал ответа.              — Но я склоняюсь на вариант с ловушкой. Ведь у тебя такой шанс привести меня прямиком в руки своему Лорду. Особенно меня. Зная, что я не откажусь пройти в твой дом и убить тварь. А потому ты либо сдашь меня, либо припадёшь на коленях, прося прощения и предлагая меня в знак преданности. — Гарри подался вперёд. — Разве не разгадал я твой план?              Драко зашипел. Сквозь зубы, едва слышно, но достаточно, чтобы Гермиона уловила этот звук. Всё ещё тонкий, как пар над кипящей водой. Блондин пересиливал желание врезать очкастому прямо здесь, при всех, потому что всё, что у него сейчас было, это его язык.              Его право войти в дом и выйти из него. И главное — бесшумно провести всех этих героев и не набрести на Тёмного Лорда, который прибьёт его, как только увидит. И Малфой, даже присмыкаясь, не был уверен, что вымолит прощение.              — Нет, Поттер, не угадал, — Малфой прокатил языком по внутренней стороне щеки, будто пробовал на вкус собственную злость. — Я собираюсь провести вас тихо. Через камин, что пропустит только меня. И я сниму защиту дома, чтобы вы вошли ночью и незаметно. А главное… — Он промочил губы, и в этом движении было что-то почти суеверное, будто он боялся, что слова выйдут сухими и сломаются. — Прошу дать моей матери пройти через границу страны и отпустить её.       Гермиона не заметила, как закусила губу. Он просил за мать. Только за мать. Но каждое слово о границе, о перемещении, о том, чтобы покинуть страну, резало её изнутри: он мог бы попросить и за себя. Мог бы сказать «отпустите нас». Но не сказал.              Каждый здесь знал о новых трудностях с пересечением границ. Каминные сети были перекрыты наглухо, порт-ключи стали роскошью. Теперь их отслеживали, проверяли, перехватывали с той щепетильностью, что сводила на нет любые попытки перемещаться туда-сюда. Даже Грюм, у которого ещё оставались лазейки, не раздавал их направо и налево.              И теперь Малфой знал: Грюм — тот, кто ещё способен протащить человека через границу. Достать документы на право легально находиться в другой стране. Не подделку. Не фальшивку. Настоящие бумаги, которые выдержат проверку.              Именно это он и хотел для неё. Именно поэтому не просто прошёл в дом и вывел. Ах да. Ещё одна помарка. Ему нужно было выбраться из этого сырого подвала. И желательно так, чтобы не возвращаться обратно.              — Мы подумаем над вашим предложением, мистер Малфой.       Грюм произнёс это ровно, без наклона головы, без лишнего движения. Только пальцы его, лежавшие на столе, остались неподвижны. За спиной у Гарри ладони развернулись сами собой — он хотел что-то добавить, но осёкся, и руки замерли в воздухе, не найдя опоры.       — А теперь прошу вас оставить нас. Симус отведи пленника обратно в камеру.       Конвоир шикнул, указав узнику на выход. Драко встал. Стул отъехал назад с коротким скрипом, и он перещелкнул челюстью — раз, другой, — будто пробовал на прочность собственную скулу. На Гермиону он почти не смотрел. Лишь на долю мгновения его зрачки задели её краем и ушли в сторону, как уходят с неинтересной страницы.       В груди у неё что-то сжалось. Не обида. Скорее, уверенность: он зол на неё. Или не на неё, а на всё сразу, но она попала под раздачу. Малфой просто искал способ поскорее выбраться из этого дерьма и спасти мать.       Всё остальное — включая Гермиону, включая Орден, включая Поттера с его обвинениями — было сейчас для него шелухой, которую он отряхивал с рукава.       И от этого Гермиона, сама того не желая, подкинула себе ещё один план. Не его план — свой собственный, тот, что прорастал из страха, как сорняк из влажной земли. А что, если он предаст их?       Что, если именно это и есть его настоящий замысел — не просто вытащить мать и выйти из штаба, а принести Поттера прямо в логово?       Прямо на блюдце с золотой каёмкой. Имея такой трофей, Драко поднимется по лестнице почти до самого верха, преодолев все десять ступеней, к правой руке Тёмного Лорда.       Она разодрала заусенец на большом пальце, стараясь не накручивать себя тысячами сценариев, в которых все они пострадают, если доверятся ему. Но каждый сценарий был ярче предыдущего. Каждый заканчивался одинаково: Гарри на коленях, Драко с меткой, вспыхнувшей от призыва, и она сама — не успевшая ни предупредить, ни спасти.       И всё же. Она почти хотела выкрикнуть. Прямо здесь, при всех. Что даже с меткой он не призвал Тёмного Лорда. Что за все эти месяцы у него была тысяча возможностей и он не использовал ни одной.       Что он спас её в пещере, когда мог пройти мимо. Но следом, сразу за этим порывом, шёл холодный, отрезвляющий вопрос: а где гарантии, что сейчас он говорит правду?       Этого она не знала. И молчала. И только заусенец на пальце саднил всё сильнее.       Разговор вышел коротким. Гарри сыпал вопросами, но Грюм отвечал скупо, и к точному решению они так и не пришли.       Впрочем, по тому, как Аластор поджал губы и опёрся на трость, было ясно: он уже склоняется к какому-то варианту, но окончательное слово оставит за собой. Он лишь пообещал, что обговорит с Люпином целесообразность операции и степень риска.       Грюм опёрся на трость, шваркнув набалдашником по полу, и исчез с характерным хлопком аппарации.       Остальные разбрелись: кто в Нору, кто на дежурство. Гарри ещё спорил с Роном о чём-то в дверях, но Рон махнул рукой и ушёл, оставив их с Гермионой вдвоём на кухне.       Гарри похлопал по карманам куртки. Тот нервный жест, который Гермиона узнала бы из тысячи.       Ищет сигарету. Она почувствовала это ещё до того, как его пальцы нащупали пачку. Плохая привычка, которую он так старательно скрывал от всех, кроме неё. Он не закурил, просто вытащил одну, покатал между пальцев.        — Ты думаешь, он не обманет? — Гарри заговорил первым. Голос низкий, с хрипотцой после долгого молчания. — Шанс отличный. Надо брать. Но я...       Он не договорил. Гермиона подвинулась, освобождая место на скамье, и похлопала ладонью рядом с собой.       — Да, Гарри. Я о том же думаю. Шанс убить Нагайну — просто отличный.       Она села. Он опустился рядом, плечо к плечу.       — Но очень рискованный, — закончил он её мысль, почти слово в слово.       — Да. Рискованный.       Повисла пауза. Где-то наверху скрипнула половица, в раковине капнула вода из неплотно закрытого крана. Гарри крутил сигарету между большим и указательным, не глядя на неё.       — С чего вдруг сейчас Малфой загорелся нам помочь? — Он хлопнул ладонями по столу, звук вышел громкий, почти агрессивный. — Он проведёт нас туда, куда мы и не мечтали попасть. К Реддлу. Мы все эти годы искали Нагайну и способ её убить и проникнуть в поместье. А Малфой просто... даст нам этот шанс?       Голос Гарри хрустнул, как замёрзшая ветка под ногой. Неверие. Страх. Надежда.       — Не кажется тебе это странным, Герми?       Она посмотрела на него. Но видела лишь уставшее лицо, тени под глазами, сжатые челюсти.       — Кажется. Ещё как кажется. Но у него там мать. Вполне оправданно, что он хочет её спасти. Особенно когда и отца у него теперь нет...       — Да, я понимаю, — перебил Гарри, не давая ей договорить. — Понимаю. И всё равно это... Это стоит риска. Потому что Реддл не ожидает, что мы придём. Особенно когда нам так откроют двери.       — Да, — выдохнула Гермиона. — Отличный шанс.       Они замолчали. На столе между ними лежала невидимая карта с пометками: риск, доверие, Нагайна, жизнь или смерть. Гермиона смотрела на свои руки, сцепленные в замок, и чувствовала, как внутри медленно, но неотвратимо зреет решение. Гарри сунул сигарету обратно в пачку, так и не закурив.       — Но верить ему? — врерхняя губа волшебника вздёрнулась, обнажая зубы. Он ткнул пальцем в пол, в сторону бетона, под которым сидел пленник. — После всего, кем он был?       — Может он тоже хочет избавится от тирании Реддла..       Её слова прозвучали сухо и безжизненно. Ни она, ни Гарри в это не верили. Точнее, Гермиона, может, и поверила бы, если бы не вечное нашептывание в затылке: будь настороже, не расслабляйся.       Война вшила в неё новый инстинкт — охотничий нюх на беду. Чуять, когда что-то не так.       — Он? — Гарри хохотнул, и смех вышел лающим, колючим. — Вряд ли. Годами был фанатиком Реддла и разделял его идеологию и тут решил измениться.       — Даже если так, — Гермиона впервые ощутила, как слова царапают горло, прежде чем выйти, — любой бы поступил так же, спасая своих. Ты же слышал, он хочет спасти мать. Вполне оправданный порыв. Просто... для него важна его семья. И он поможет нам. Даже если ему плевать на других — сейчас он может помочь именно на . И это важно. Поэтому мы должны воспользоваться этим шансом, что если другого такого не будет.        — Да знаю я. Знаю что шанс хороший, после стольких раз неудачных операций в поместье и тут такое, — Гарри принялся растирать лоб, пальцы давили на виски, будто он пытался выдавить решение. — Знаю. И всё равно... что-то не так. Что, если это ловушка?       — Да, риск большой.       — Не просто большой, Гермиона. Огромный. Как сыр в мышеловке. Тебе так не кажется?       Её уже словно шатало. Словно она стояла на хлипком плоту посреди шторма, и волны швыряли то к одному берегу — довериться, то к другому — отступить. Удержаться в центре не получалось. Ветер не давал.       — Да, звучит слишком... — ведьма выдохнула, зажмурившись на секунду. — Но сам послушай. Мы должны попробовать.       — Но если...       — Да знаю я, Гарри, знаю! — Она вскинула брови, пальцы сами собой щёлкнули в воздухе. — Но когда у нас было хоть в чём-то гарантия? Когда мы что-то планировали, и оно выходило безупречно и по плану? А? Когда хоть какая то операция была гарантирована успешна. Это всегда большие риски. Всегда опасность в которую мы ввязываемся чтобы в чем-то преуспеть.       Она замолчала, давая ему вспомнить. Мышцы на лице парня менялись, пока он вспоминал.       — Почти ни разу. — продолжила наседать. — Потому что, мы всегда шли на риск. Иначе ничего бы не вышло. И сейчас должны попробовать. Я думаю — стоит. Малфой нас проведёт, и мы убьём Нагайну. Реддл не ожидает.       Гарри вскочил, взметнувшись как вихрь.       — Да, но это же Малфой! Ты не забыла, кто он такой? То, что он поделился информацией, не делает его членом Ордена, которому можно довериться. Ему? — Он опять скривился, будто сама картина стояла перед глазами. — Чтобы Малфой кого-то спасал и помогал по доброте душевной, а не ради выгоды? Нет, я в это не верю. Этот змей использует всех. Для него нравственность ничего не значит.       — Да, но вдруг люди меняются...       — Нет. Такие, как он, это вряд ли.       — Гарри, — на её языке плавилась история, которую она могла бы рассказать. О том, как Малфой всеми силами сдерживал демона что бы не напасть на неё. О том, как он лежал иссохший и беспомощный после изгнания. О том, как смотрел на неё не как на грязнокровку, а как на... кого-то другого. Но слова застряли. Она молчала.       А внутри голос — тот самый, рациональный, с вечно задранным носом и занудством, — не замолкал. Он пихал её под рёбра и твердил: Не будь дурой, Гермиона. Думай головой, а не тем, что ниже пояса. Вспомни, кто такой настоящий Малфой.       И она молчала. Потому что сама не знала, кто он теперь.       — Тебе напомнить?        Гарри снова постучал двумя пальцами по столешнице. Сухо, ритмично — раз, другой. Признак сдерживаемой тяги закурить. Но при ней он не стал бы. Она терпеть не могла, когда он курил.       — Вспомни, кем он был в школе, Гермиона. Как поливал тебя грязью и прохода не давал?       Гермиона хотела выбросить эти воспоминания, но Гарри умело вытащил их из глубокого колодца, куда она годами спихивала всё лишнее. Они всплыли как всегда мутные, илистые, с запахом тухлой воды.       — А, Гермиона? Но если ты забыла, то я помню. И поэтому не доверяю ему. А ещё я помню, как он убивал наших, — Поттер наступал, сокращая дистанцию, и половицы под ним скрипели с каждым шагом. — Я помню всё! И то, как он провёл Пожирателей в школу, и всё началось с него!       — Да, я помню, Гарри, не обязательно так кричать, — Гермиона сделала пару шагов назад, увеличивая пространство между ними. Она ненавидела, когда подходили так близко. Это вызывало подкожное землетрясение, дрожь в коленях, которую невозможно контролировать. — Помню и без тебя.       — Тогда не забудь, пожалуйста, что он бывший Пожиратель. И то, что он выбрал свою сторону.       — А если не было выбора? — Гермиона впервые озвучила эту мысль вслух, и собственный голос показался ей чужим. Она и сама до конца не верила в то, что говорила. — Ты сам мне сказал, что не все сторонники идут за Реддлом из преданности. Кто-то — из страха.       — Да, говорил, — Гарри фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — И я не отказываюсь от своих слов. Но всё же... я считаю, что Малфой сделал достаточно, чтобы держать нас настороже. И тем более теперь, после смерти его отца, вряд ли он будет пользоваться прежним влиянием. Скорее всего, он уже не вернёт себе положение. А значит, путь к своим у него закрыт. Его папочка больше не прикроет и не спасет.       — Ну вот! — Гермиона загорелась, подавшись вперёд. — Вот видишь! Значит, ему нет дела до своих.       — Да, поэтому есть вариант, что он и предложил свою помощь, чтобы привести меня к своему хозяину и заслужить повышение по карьерной лестнице... — Гарри осёкся, поджав губы. — Пока мать это хороший аргумент, чтобы его выпустили. Предать и сбежать это все что его заботит. Это же Малфой!       — Скажи ещё тысячу раз его фамилию, чтобы я её услышала лучше! — Гермиону саму уже потряхивало от этих бесконечных повторений. Фамилия шипела на коже, как кислота, разъедая терпение.       Гарри выдохнул, потёр переносицу.       — Даже если так, он никогда не станет одним из нас, — Гарри вскинул голову и заложил руки за спину, будто держал строй перед командиром. — И я не собираюсь проверять это, доверяя ему свою жизнь. Я и так хороню товарищей каждый день. Я не стану рисковать ими ради того, кто однажды уже выбрал не нас. Мне даже в голову не укладывается, что Малфоя вообще что-то может здесь держать. Орден ему не нужен. Он не станет его частью, и дело даже не в том, что мало кто хочет пустить его сюда. Скорее, он сам не захочет вливаться в наши ряды. Я уже вижу это будущее, когда он заберёт мать и исчезнет. Допустим, он вытащит её. Допустим, он нас не обманет и всё пройдёт удачно. Он всё равно останется преступником. И ничто этого не отменит. Его преступления начались не вчера, Гермиона. Они начались с убийства Дамблдора по заказу Реддла. И с того, как он впустил Пожирателей в Хогвартс. Если бы не он, всё могло пойти иначе.       Гермиона развела руками, и в этом жесте не было ни сарказма, ни протеста. Скорее горькое признание того, что Гарри только что произнёс вслух то, что она сама прокручивала в голове бессонными ночами. Но всё же она заставила себя возразить.       — А что, если выбора не было? Что, если бы за отказ Реддл убил его прямо там? Ты не знаешь, как бы сам поступил на его месте. Ты ведь не знаешь всей правды.       Ей захотелось смочить горло. В нём пересохло так, будто она глотала песок.       — Я не оправдываю его. — продолжала ведьма. — Но хочу, чтобы ты принял это во внимание. Ты сам говорил, что на войне порой вариантов выбора мало.       — Говорил, — отрезал Гарри, и голос его прозвучал глухо, как удар в грудь.       — Тогда, может, выбор не всегда бывает правильным или неправильным. Иногда он просто единственный.       — Нет. — Он уже покрывался красными пятнами: на шее, на скулах, на лбу, будто яд проступал изнутри и не находил выхода. — Просто я бы лучше умер, чем предал школу как он. В этом и есть наше отличие. Что угодно, но не приводить Пожирателей в Хогвартс. С него всё началось. Он сделал свой выбор ещё тогда. И он выбрал себя. Не других. А значит, он точно так же подставит всех нас, если придётся. Только бы выйти сухим из воды.       Гермиона смотрела на него, и в груди у неё медленно закручивался узел. Гарри говорил о Малфое, но она слышала другое: он говорил о черте, которую провёл для себя раз и навсегда. О границе, за которую не позволял заступать никому. Даже ей. Особенно ей.       И где-то в глубине души она понимала, что он прав. И одновременно не хотела, чтобы он был прав. Потому что если он прав, то она ошиблась. Во всём. С самого начала.       — Если бы не он, был бы кто-то другой, Гарри.       — Но это был именно он. Он открыл им дверь. И его не мучила совесть. Уверен, что не мучала. Его никогда она не мучает, потому что у него её нет.       Гермиона сглотнула. Сердце замедлилось, а потом ударило гулко, тяжело. Пока в наступившей тишине капанье крана в раковине звучало как удары в гонг.       — Ты никогда не простишь ему этого? — её голос сел, почти до шёпота. — То, что он пропустил Пожирателей и убил Дамблдора?              — Никогда. — без заминки, без колебаний. — Не прощу. Потому что из-за него я лишился дома. Из-за него всё началось. И я не доверяю тому, кто предал свою школу, в которой учился. Для него все мы — лишь расходный материал. Если ему будет выгодно сегодня помочь Ордену — он поможет. А если завтра выгодно предать...       Гарри провёл ладонью ото лба до шеи, растирая кожу, будто пытался стереть что-то липкое.       — Ну, ты и сама знаешь конец. Ну, тогда закончим на том, что Малфой тут потому, что ему выгодно быть тут. Потому что Грюм может помочь перевезти его мать через границу. Помочь покинуть Британию. А сам он либо потребует уйти с ней, либо просто сбежит, как представится возможность. — Он горько каркнул смехом, не договорив. — Чтобы Малфой стал членом Ордена? Вряд ли. Он будет там, где безопасно. Будет приплясывать к тем, с кем выгодно. Вчера — перед Реддлом, сегодня — перед нами, чтобы спасти свою задницу.       — Тогда нужно пользоваться моментом, Гарри. Нужно воспользоваться его предложением, и пусть катится куда хочет.       От последних слов в груди что-то звякнуло. Тонко, жалобно, как ненастроенный инструмент.       — Конечно, — Гарри кивнул, но глаза его остались холодными. — Только если это не ловушка, обговорённая с Реддлом. Что, если он всё задумал?       Гермиона молчала. Смотрела в стол, на царапины от ножа, на круги от чашек.       — Я думаю, что это не так. Если бы он искал возможности привести тебя в Реддлу, ты бы давно уже был у него. Или если бы это была правда, то Реддл давно был бы тут.       Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. И ни один из них не поверил в это до конца.       — О чем ты?       Гарри, который секунду назад уже спешил скрыться от конфликта, вдруг остановился. Развернулся. Подошёл обратно и опёрся рукой о стол, нависая над ней. Он смотрел внимательно, снимая отпечатки с её лица. С каждой морщинки, с каждой дрогнувшей ресницы. Гермиона не хотела говорить, но понимала: нужно.       — Его метка... Я тогда была не права, после того как мы привели его в подвал, — Она сглотнула. — Он признался мне, что может вызвать Реддла, даже не имея палочки.       Глаза Гарри расширились, заполняя всё лицо.       — Но он не сделал этого. — Гермиона подалась вперёд, ловя его взгляд и опередив вспышку вопросов. — Даже сидя здесь столько месяцев. Это же о чём-то говорит? Правда?       — И он сам тебе об этом рассказал?       Гарри произнёс это так, будто поймал её на чём-то предательском. Даже снял очки и принялся протирать их футболкой. Но уже не глядя на неё. Гермиона хотела напомнить ему про заклинание очищение стекл, чтобы он забыл про чёртову футболку, но поняла: сейчас не к месту.       — Да какая разница. Главное, что этого так и не случилось, Реддл не появился, будь это правда, ты бы давно был мертв. Считаю это важным аргументом, — ведьма выпрямилась. — Предлагаю согласиться на его предложение и наконец добраться до Нагайны.       Гермиона выпятила грудь, вскинула подбородок. Голос окреп, налился тем самым командирским тоном, который Гарри узнавал мгновенно. Он выпрямился тоже, как солдат, услышавший приказ.       — Давай сделаем то, что мы лучше всего умеем, Поттер. — Она смотрела ему прямо в глаза. — И убьём эту гадюку.       Гарри не знал, как у неё это получалось. Но именно сейчас её слова сработали как срыв предохранителя. Внутри что-то щёлкнуло, отпустило. Пульс, молотивший в висках, затих.       — Хорошо. — Он кивнул, и в этом кивке было больше усталости, чем согласия. — Но я возьму с него Непреложный обет. Иначе чёрта с два я поведу своих людей в неизвестность.       — Верное решение, Гарри. С этого и надо было начинать.       — Вот и договорились.       Гермиона выдохнула — длинно, почти беззвучно. Гарри надел очки, и стёкла блеснули в тусклом свете кухни.       — Вот и договорились, — повторила она эхом.       Ни один из них не улыбнулся.