Шторм 10 баллов

Джим сделал групповой чат в мессенджере на нас троих и назвал его «Riders on the storm». Я даже представил, как Драко глаза закатил при виде уведомления, но сам нашёл это забавным. Теперь нам периодически прилетали селфи, мемы, ссылки на треки, цитаты из книг и, конечно же, красочные матерные выражения. В пятницу перед каникулами Джим закинул нам фотку, сделанную на заднем дворе Тринити. Зажимал зубами сигарету и лыбился в камеру. Подписал «люблю вас, придурки». И за этот финт ушами мы оба сразу же получили по шапке от Драко. Теперь наши диалоги выглядели как-то так: Драко: Вы совсем обалдели? Джим, увижу ещё хоть одну сигарету — обоим шеи сверну. Гарри: А мне-то за что? Драко: Ты ему деньги даёшь? Джим: Я вообще-то зарабатываю :/ Драко: Всё равно дурной пример заразителен. Гарри: Ты сам куришь! Драко: А ты с ним 24 на 7. И я в курсе, что вы вместе дымите. Завязывайте. Гарри: Джим! Какого хрена ты ему всё рассказываешь? Джим: Он сам мне в голову лезет! Драко: Потому что это моя работа! За этим прилетело ещё одно фото, на котором пацан (всё ещё с сигаретой в зубах) показывал в камеру средний палец. К слову, Джим и правда зарабатывал. Я давал ему деньги типа на карманные расходы, но знал, что он (как сам это называл) «продаёт свои мозги». В Тринити малой менял на бабки идеально выполненные домашние задания, ответы на тесты, чертежи и переводы. Не все одноклассники это одобряли, как следовало из рассказов и записях о драках в личном деле, но для меня это было ещё одним подтверждением, что по жизни пацан не пропадёт. Так что благодаря трём кускам металла общаться мы стали чаще. Не могу сказать, чтобы меня это сильно парило — даже радовало, потому что в основном Джим обращался в чате к нам обоим, да и мне часто отправлял персональные сообщения — каждое из них было приятным поглаживанием по эго. В ту же пятницу ближе к вечеру, когда я был ещё на работе, в личку прилетело новое сообщение. Джим: Можно Саша отвезёт меня в торговый центр? Хочу выбрать подарки для Гермионы и Рона. Гарри: Может, вместе поедем? Подожди меня пару часов. Джим: Бля, Гарри, не тупи! Я с минуту пялился на экран, пока, наконец, не дошло. Джим хотел выбрать подарок мне. Неожиданно, но приятно. Я отпустил его под Сашину ответстветственность, в которой ни капли не сомневался. Вообще этот русский уже стал на Гриммо своим парнем: за две недели влился в тусовку, нашёл общий язык с Джимом, всегда отчитывался мне о событиях прошедшего дня и даже иногда оставался на ужин. Мне нравилось, как он влияет на малого, и под его ответственность я отпустил бы Джима хоть на край земли, потому что Саша сам под луч Авады прыгнет, лишь бы отвести беду от того, кого защищал. И я чувствовал, что за этим встают уже не просто деньги, а кое-что намного дороже: преданность. И мне, и Джиму. И если преданность к себе я мог как-то оправдать именем и героическим прошлым, то его отношение к пацану было едва ли не отеческим. Саша его любил. Как все мы любили. Рождество отмечали в Норе, и я даже не знаю, кто был в восторге больше: Джим от удивительного дома, где посуда сама себя моет, а спицы сами вяжут варежки, или всё семейство Уизли от Джима. Он покорил их так же, как покорял всех остальных: начиная от невероятно красивого лица и заканчивая острым умом. Разве что с детьми пацан не спешил сближаться, хотя в глазах мелких я видел, как им интересно подтянуться к подростку, так что весь вечер к Джиму они липли, как банные листы к мокрой спине. В конце концов, пацан сдался и даже быстро начеркал три портрета на трёх листах бумаги: Рози, Хьюго и Полумна (дочь Джинни) получились на удивление хорошо, хотя на все рисунки у Джима ушло минут двадцать. Дети едва в истерике не бились, когда получили эти сделанные на скорую руку подарки. А ведь я знал, что у пацана были припасены коробки и свёртки для всех присутствующих: почти за неделю до Рождества он начал меня пытать о том, кто будет на празднике, кому что нравится, у кого какой характер. Он ведь знал только Рона и Гермиону, а сама возможность встретить волшебную ночь в окружении магов вселяла в него детский восторг. Так что мы прибыли в гости с целой охапкой подарков (пришлось использовать заклинание незримого расширения, чтобы распихать всё это добро по бумажным пакетам с изображениями Санты). Я был рад окунуть его в тёплую, уютную, семейную атмосферу Норы, от которой и сам с детства растекался лужицей чистого счастья. Молли заставила стол ломиться от огромной запечёной индейки, трёх видов гарниров, пяти салатов, четырёх пирогов и полных конфет и фруктов ваз. В какой-то момент нам пришлось уже отмахиваться от неё, потому что столько съесть не может ни один человек на планете. Но в этом, видимо, и есть суть всех бабушек и матерей: как будто через еду они передают детям кусочек своей души, который обратно уже не вернуть, и так сопровождают в долгой дороге, и могут приглядывать, чтобы не случилось чего. А ты и противопоставить ничего не можешь, потому что знаешь: еда на столе — не просто попытка убить время, а повод побыть с тобой подольше, с улыбкой понаблюдать, как ты сидишь и рассказываешь какие-то бессмысленные, но такие важные истории. На пушистой живой ёлке под самый потолок крутились разноцветные шары, ездил вокруг веток стучащий колёсами по рельсам поезд, горели свечи и переливались гирлянды. На полу вокруг — целые горы подарков с записками ото всех присутствующих. И вся эта атмосфера праздника — домашняя и такая тёплая, что глаза слипались, как когда после долгой прогулки зимой по парку, весь продрогший, надеваешь шерстяные носки и садишься у камина с кружкой горячего какао с зефирками — каждый год возвращала в детство. Потому что неважно, сколько тебе лет — пять, двадцать пять или пятьдесят пять — стол, за которым сидят самые близкие, душевные разговоры ни о чём и яркие коробки под ёлкой всегда будут на несколько часов отрезать ото всех проблем в мире. Только жаль, что с годами стулья пустеют, и людей за столом становится меньше, а ты всё видишь их силуэты, как фантомных призраков. Представляешь, как они смеялись бы, как подкалывали бы тебя, как рассказывали бы свои истории. И вот в эти моменты становится капельку грустно и тоскливо, и хочется обнять всех за столом и со слезами на глазах сказать, как сильно ты каждого любишь, пока не стало слишком поздно и пока их стулья также навсегда не опустели. Мы с Гермионой, Роном и Джинни сидели рядом, пока дети были увлечены рисунками Джима, а взрослые — полуночными разговорами. Как это часто бывает на застольях в большой семье, каждый находит себе пару ушей и присаживается на них, и все делятся на небольшие группы: одни спорят о политике, вторые обсуждают былые времена и вспоминают молодость, третьи делятся рецептами, а четвёртые уходят в философские беседы о юнгианских архетипах, смысле жизни и экзистенциальном кризисе. Всё как обычно. — Помнится, ты не хотел детей, — Джинни кивнула на парня, который сейчас катал на плечах пятилетнюю Полумну. — А теперь смотри, какой хороший папочка. — Это было десять лет назад! Да и Джим не ребёнок. — Технически ещё ребёнок. — И что технически изменится через восемь месяцев? Он превратится в тыкву? Мы вчетвером смеялись с этого, потому что с Джинни мы разошлись нормально, а со временем былые обиды совсем сошли на нет. Уже через три месяца после нашего расставания она начала встречаться с Дином Томасом (который в этот самый момент спорил с Джорджем об удобстве сёдел на мётлах), ещё через год они сыграли свадьбу (и я там был — нажрался в слюни и благословлял их союз раз двадцать), а после забеременела и родила милую рыженькую Полумну, которая сейчас вместе с Рози и Хьюго одолевала Джима. Но вот по поводу того, что из меня выходил «хороший папочка» Джинни, конечно, ошибалась. С пацаном я так себе справлялся, учитывая, что пришлось его в доме, как в клетке, запереть, ещё и охрану приставить. Ближе к двум часам ночи все начали рассасываться по спальням. В живых остались только я, Джим, Рон, Джордж и Дин. Последние двое, правда, сидели на кухне, уже порядком охмелевшие, но упорно продолжающие спорить о каких-то новых товарах, которые Джордж завозил к себе в магазин (мы их едва слышали). Гермиона и Джинни пошли укладывать детей и обещали вернуться, но так и не спустились обратно. Так что в гостиной остались мы втроём — растеклись по дивану перед камином. И я был пьяный. Как и Рон. Как и Джим, хотя он получше, конечно, потому что кто бы за столом несовершеннолетнему много наливал? Так, баловали горячим пряным глинтвейном, просто в какой-то момент перестали считать выпитые малым кружки. Минут через двадцать, когда мы уже плавали в путанных разговорах о маггловском кино, Джордж с Дином бросили нам «спокойной ночи» и поплелись наверх по лестнице, попутно продолжая свой бессмысленный спор, в котором не будет ни победителя, ни проигравшего, да и наутро он вовсе забудется. — Ладно, хотите реально классный подарок на Рождество? — сверкнул глазами Джим. — Подарки положено утром открывать, — пьяно засмеялся Рон. — Этот утром открыть уже не получится. — Жги, малой, — Рон хлопнул его по плечу. Пацан встал, покопался в рюкзаке, который оставил на входе, что-то оттуда достал и вернулся к нам. Сел посередине и уложил на колени какую-то штуку из мутного стекла, напоминающую вазу, но с коротким носиком, как у чайника, и прорезиненной горловиной. Кинул на стол зип-пакет с зеленью. Приплыли. — Так, стоп, — я перехватил его руку. — Да брось, Гарри, это как сигареты. Мы же курим, ну? К тому же, натуральное — это лес дал. Всё, что есть у матери природы, предназначено для детей её. — Славно стелишь, но это ни разу не сигареты, Джим. Дай сюда, — я потянулся за бонгом. Конечно, знал, что это такое — я рос с Дадли, в конце концов, они со своими дружками тоже травой баловались, да и я был не без греха. Но это вот тот случай, когда сам ты, умирая от рака лёгких, затягиваешься сигаретой и говоришь малолеткам, что никотиновые смолы — зло в чистом виде. Джим выдернул руку и хлопнул меня по запястью. — Если не скажешь Драко, я тебе на куртку звёздочку скаута нашью. Я тогда не понял, на какую, к чёрту, куртку, и какую, к чёрту, звёздочку. Потом уже дошло. Но об этом позже. — Да ладно, Гарри, как будто мы с тобой траву не курили. — Рон! — я зашипел на друга, и они с Джимом засмеялись. Ну, было дело: пару раз по фану, чтобы напряжение сбросить. Один раз даже с Орсоном, кстати. И только теперь до меня дошло, откуда она у него тогда взялась. В общем, после недолгих уговоров товарищей по рождественскому дивану я сдался. Как с этими двумя спорить? И, в конце концов, Джим уже взрослый. Почти совершеннолетний. Как я и сказал несколько часов назад Джинни: технически через восемь месяцев ничего не изменится. Лучше уж пацан будет курить с нами, чем с какими-нибудь обмудками в подворотне. Так ведь говорят родители, когда впервые наливают ребёнку алкоголь за праздничным столом? «Лучше с нами». И правда ведь лучше. Джим затянулся первым. Расслабленно расплылся по дивану и протянул бонг мне с довольной улыбкой. Я накрыл губами мундштук, поджёг зажигалкой траву в шлифе. Вода забулькала, колба наполнилась дымом. Кинул зажигалку на стол. Подождал немного. Вобрал дым в себя. Задержал в лёгких. Выдохнул. Откинулся на спинку. Мы повторили по кругу ещё трижды. И нас размазало. — На огонь смотрите, — тихо сказал Джим. — Чего? — На огонь. Смотрите, как красиво. Мы залипли на языках пламени. Такие яркие, медленно пляшущие. Цвета переливались. Золотой. Рыжий. Белый. Бледно-красный. Золотой. Белый. Золотой. Иногда поленья трещали, и с них летели вверх искры. Красные. Золотые. Золотые. Красные. Лавировали. Как пылинки в солнечных лучах. Минута прошла. Или час. Меня забирало в огонь, такой приятный и завораживающий. Говорят ведь, что на пламя можно смотреть вечно. В голове — ни одной мысли. Только вот эти акварельные краски перед глазами. Хорошие. Тёплые. Красиво. — Блин, и почему мы давно этого не делали? — спросил Рон. Я пожал плечами. Как-то алкоголь ближе был. — Обожаю трахаться под травой, — задумчиво протянул Джим, вытягивая вперёд руку, и мы втроём залипли на его пальцах на фоне пламени. — Ты в сознании и не так отлетаешь, как под таблетками или под синим, но и не такой дикий и быстрый, как под белым. При этом все чувства выкручены на максимальную громкость, каждое прикосновение ощущается гигантским. И кажется, что даже от поцелуя уже можешь кончить. Я никогда не пробовал. Но теперь захотелось. И не мне одному. — Подняться что ли к Мионе? — улыбнулся Рон. — Ага, и к детям, — подколол я. Мы заржали. Джим упал мне на плечо и опустил руку. Я повернул голову — медленно, как будто был мухой, что попала в густой мёд и вяло барахтала лапами. Нырнул щекой в мягкие русые волосы. Мне нравилась его стрижка. Ему шло. Спать не хотелось, но я как будто уже спал. Каждая мышца — густая карамель. И всё пустота. И мир плавится, как олово в кузне. А я лёгкий, как сахарная вата. И тихо так кругом. Только Джим дышит на моём плече и поленья трещат. Хорошо. — Разъёбанный Северный полюс, а ведь где-то меня ждут водопады… Наверное, не успокоюсь, да и тебе это точно не надо. Никогда выйду. Никогда напьюсь. Никогда тихим озером не становлюсь. Это Джим говорил. Нам понравилось. — Это откуда? — Моё. — Красиво. — Давай ещё, — это Рон подал голос. — Это надо записать. Оно растворится, — вздохнул Джим. — Так запиши. — Лень вставать. Пусть уплывёт. Видишь, уплывает? — Это надо записать. Я зацепился за слова, которые уже не помнил. Осталось только, что красивые. И мне понравились. И Рону понравились. И правда ведь растворятся. Осторожно снял голову Джима с плеча и встал. Он растёкся по диванной спинке. Красивый малой. Сотни сердец съест и выплюнет — не подавится. Никому он не принадлежит и принадлежать не будет. Ненастоящий. Вот вроде и есть он, и нет его. Не существует. Он мне мерещится. Светится. Как светлячок. Маленький такой. И такой взрослый. Гениальный. Гений, да. Гений. Я забыл, зачем поднялся. Положил руку Джиму на голову, запустил пальцы в волосы. Шёлковые. Каждый волосок мог разглядеть. Как под огромной лупой. Нет, он ведь настоящий. И всё равно его не бывает. Как это так, что человека не бывает? Вот ведь он, я его трогаю. Пряди в пальцах перебираю. И он даже двигается, к руке моей тянется. Ластится, как кот. Дышит. Вздыхает. Мычит чего-то. Ему приятно, что я его волосы трогаю. И мне приятно. И мне нравится, что ему нравится. Так забавно. — Ты куда шёл-то? — спросил Рон. Забыл. Куда это я встал? Вспомнил. — Мы записать хотели. — Что записать? — спросил Джим, поворачивая голову, чтобы я в его волосы и с другой стороны забрался. — То, что ты говорил. — Я не помню. Оно ушло. — Нет, нет, вспоминай, — я отпустил его и повернулся. Где-то тут его рюкзак был. — Вспоминай. Рон, что он говорил? — Никогда выйду. Никогда напьюсь, — ответил Рон. — Точно. Там ещё было. — Я не помню, — засмеялся Джим. — Мозг напряги давай. Я подошёл к его рюкзаку, опустился на колени. Всё так медленно. Но время вроде бы нормально течёт — просто я его долго чувствую. Бегу за ним и не догоняю. Как будто секунда, что была до, приходила ко мне лишь секундой позже. Мне тетрадь нужна. Где-то в рюкзаке его тетрадь. Расстегнул огромную металлическую молнию. Из кармана джинсов у меня что-то выпало. Я посмотрел на пол. Телефон. Точно, я чувствовал секунду назад, как он выскальзывает. Поднял его. Прохладный алюминиевый корпус. Ëлочная гирлянда слабо отражается разноцветными огоньками в круглом зрачке камеры. Нажал на кнопку. Разблокировал. Сообщение на экране непрочитанное. Драко. «С Рождеством». С Рождеством. Я посмотрел на часы. Три тридцать семь. Сегодня Рождество. Встал. Открыл входную дверь. — Ты куда? — крикнул Джим. — Сейчас вернусь. Вышел в улицу. Холодно, почти январь. Скоро Новый год. Нажал на иконку трубки возле контакта. Гудки пошли. Я, наверное, долго на экран смотрел. Поднёс телефон к уху. Но гудки ещё шли. Вроде всего три. Но почему такие тягучие? Гудки замолчали. — Привет. Ох, блять. Этот голос. Я сахарными кубиками на землю посыпался. Хотелось ещё его послушать. Пусть говорит. Пусть льёт в меня слова этим удивительным, бархатным, мужественным, но дико спокойным голосом. — Привет, Драко. Из динамиков в правое ухо хрустели чьи-то голоса. «Что это такое?». «Это телефон, мистер Малфой». «Что такое телефон?». Это Панси? Голоса стали тише. Что-то щёлкнуло. Они пропали. Совсем тишина. Только ветер шуршит вокруг Норы. — Что-то случилось? — Нет. Должно что-то случиться, чтобы я позвонил? — Наверное. Наверное. Нет, конечно. Ничего не случилось. Разве что чувства мои к тебе случились. — Просто хотел тебя услышать. Это были мои слова, но почему-то от них прошла волна по коже. Нежная. Приятная. — Где ты? — В Мэноре. Типичный праздничный вечер, где все в бархате и в золоте распивают дорогое вино и обсуждают искусство. Далеко. И почему он так далеко? Он должен быть здесь. Чтобы я касался его лица. Чтобы я упал в его глаза. Чтобы я целовал его. — Ты тоже в бархате? — Нет. — А в чём? — Ты невозможно пьян. — Возможно. Хотел поздравить тебя с Рождеством. — Так поздравь? — С Рождеством. Он усмехнулся. Я видел эти красивые губы. — У вас там всё нормально? — ноты беспокойства в мелодии голоса. — У нас всё отлично. Только тебя нет. Тебя не хватает. Мы можем увидеться? — Можем. Послезавтра? — Сейчас. Можно я к тебе аппарирую? — Судя по голосу, ты не то что аппарировать — до кровати хрен дойдёшь. Я засмеялся. Грубый. Язвит. Как обычно. Мне нравится. Как же он мне нравится. — Я хочу к тебе. Тишина. Обречённый вздох прямо на ухо, и я его почти почувствовал — горячий. — Я тоже. Я упал на каменную кладку позади. Из окна светило тускло, ёлочная гирлянда мерцала, звёзды в чёрном-чёрном небе подмигивали. Он тоже. Стало так тепло. Внутри, прямо от сердца. Он хотел ко мне. И это было самым главным. Мне нужны были эти слова. Я на самом деле ради них и позвонил. — Где же ты был? — В каком смысле? — Где ты был все эти годы? Почему я не понял этого раньше? Почему тебя потерял? — Ты меня нашёл. Правда. Я его нашёл. Больше не отпущу. Вспомнил. — Никогда выйду. Никогда напьюсь. Никогда тихим озером не становлюсь. Он улыбнулся. Я почувствовал. — Это не твоё. — Нет, не моё. Я так не умею. Но я это чувствую. Ты понимаешь? — Ты уже тихое озеро, Гарри. Бездонное. И наполненное алкоголем, судя по всему. — Может быть. Я хочу в твои глаза. Весь мир в твоих глазах. — Ты помешался. Есть ли что-то за глазами? Это прозвучало грустно. Нет. Не хочу, чтобы он так думал! Это неправда. Потому что целый мир за этими глазами. — Конечно, есть. Детка, мне тебя не хватает. Всего целиком. Ты бы знал. Я разлагаюсь без тебя. Меня больше нет. Ты убил меня. Ты в моей голове. Постоянно. Я не могу о тебе не думать. Даже твой голос — слушаю тебя и умираю. Поговори со мной. — Ты правда сейчас назвал меня «детка»? — Я хочу тебя поцеловать. Тишина. Снова эта тишина в трубке. О чём он так долго думает? — Ты под чем, детка? Ох, какая ты сука. И всё-то ты знаешь. И всё-то ты чувствуешь. — Ты можешь хотя бы секунду не проводить свой ебучий психоанализ? — Не могу. Это уже на подкорке, детка. Иди спать. — Я не хочу спать. Я хочу к тебе. Я хочу тебя. — Я знаю. Но сейчас ты пойдёшь спать, хорошо? Ради меня. Ты ведь можешь сделать такую мелочь ради меня? — Я умру ради тебя. — Достаточно просто лечь в кровать. — Там нет тебя. — Пока что. Пока что. Это обещание. Я его за язык не тянул. Он сам сказал. — Спокойной ночи, детка. — Спокойной ночи, Драко.

* * *

Состояние, в котором я проснулся, было сравнимо с состоянием заржавевшего часового механизма: ни одна мышца не поддаётся, ни одна мысль не просачивается. Сухой, обездвиженный, разве что не мёртвый — и на том спасибо. Справа кто-то звучно храпел. Я повернул голову и увидел рыжую макушку Рона. Оглядел комнату, вспоминая, где вообще нахожусь и что вчера было. А был пиздец. Больше половины не помнил — картинки проносились отрывочными вспышками. После того, как Джим накурил нас до зелёных соплей, мы перевернули ебучую ёлку. Угарая до слёз (Рон валялся на ковре, загибаясь от хохота, пока мы с Джимом пытались вернуть дерево в вертикальное положение), кое-как привалили главный символ Рождества к стене. Пытались развесить обратно упавшие стеклянные шарики (некоторые из них хрустели под подошвами и оказались безвозвратно уничтожены). Удовлетворённые своей филигранной работой, завалились втроём на кухню и сожрали два здоровенных пирога — черничный и вишнёвый. Запивали молоком с горла бутылки. Потом Гермиона спустилась и била Рона по спине, а мы с Джимом ржали, как придурки, до слёз. Потом и нам влетело. Как-то добрались до второго этажа. Завалились в комнату, но она оказалась занята Джинни и Дином. Томас накрыл нас матом, и мы, давясь смехом и толкаясь, доползли до свободной спальни. Это всё, что помнил. Наверняка было что-то ещё, но оно заменилось лишь чернотой и какими-то размытыми пятнами. Я сел на кровати. Лучше бы этого не делал: голова едва не взорвалась, пробивая виски адской болью. Зашипел. Огляделся в поисках очков, но нигде их не находил. Потом вспомнил, что Джим с Роном по очереди примеряли их на себя на кухне, кривляясь и корча рожи. Пока осматривался, увидел, что Джим лежит у нас в ногах поперёк кровати: одно колено закинул на Рона, волосы разметались по скомканному одеялу, правая рука свисала к полу. Мы все вырубились прямо в одежде. На полу валялась открытая — нет, разорванная — упаковка из-под шоколадного печенья и пустая белая бутылка. Пиздец. Я толкнул Рона. Он издал какой-то странный рычащий звук и перестал храпеть. Я толкнул ещё раз, посильнее. — Дай поспать, дорогая, — пробубнил нечленораздельно, пытаясь натянуть на себя угол одеяла, но то было намертво зажато телом Джима. — Я тебе не дорогая. Вставай, мать твою! Он разлепил один глаз. Потом второй. Сфокусировался на мне. — Ебать, Гарри, почему ты в моей кровати? Вопрос, конечно, хороший, но явно не самый важный. Голова ужасно раскалывалась, как будто череп в тиски зажали и сжимали, сжимали, пока не треснет. — Сколько времени? Рон застонал, поднимаясь. Судя по булькающему звуку в горле, делать этого ему тоже не стоило. Подавил приступ тошноты. Уставился на Джима. Потом обвёл взглядом комнату и потянулся к часам на прикроватной тумбе. — Бля-я-я… — Сколько? — Половина третьего. Красота. Хорошо нас размотало, конечно. Я положил ладонь Джиму на плечо и несколько раз осторожно толкнул. Он ударил меня по руке — слабо, но звонко. — Отвали. — Подъём. — Меня Гермиона с потрохами сожрёт, — Рон сполз с кровати и ухватился за стену. — Где мои очки? — А я откуда знаю? Джим заворочался и всё-таки открыл глаза. Завис на мне. Перевёл взгляд на Рона. Вернулся ко мне. И прыснул со смеху, а потом и вовсе заржал в голос, катаясь по кровати. Я схватил подушку и влупил ему по голове, но малого это вообще ни на грамм не угомонило. — Вы бы себя видели, — он смеялся, задыхаясь и хватаясь за живот. — Я бы посмотрел, верни мне кто очки. — Да здесь они где-то! Джим приподнялся на локтях и повертел головой. Видимо, нашёл. Встал (на удивление бодро), подхватил с пола и протянул мне. Я облегчённо вздохнул, возвращая чёткость зрению. Рон сползал по стене, держась рукой за голову. — Че было-то? Кто-нибудь помнит? Ага. Я помнил, хоть и не полностью. И уже знал, что нас ждёт на первом этаже. Встал, пнул коробку от печенья. Крошки по всему ковру, а из бутылки натекла густая белая лужа молока, по краям уже взявшаяся сухой коркой. Надо бы убрать… Да только палочки нигде не было. — О-о-о… — протянул Рон. — Что, вспомнил? — ухмыльнулся Джим. — Давайте не будем спускаться, а? — Перед смертью не надышишься, — я хлопнул друга по плечу. Мы вывалились из комнаты. Внизу слышались голоса — все давным-давно проснулись и уже вовсю отмечали праздник. В нормальном, блин, состоянии. Добрались до ванной, озираясь по сторонам, как нашкодившие дети. Благо, никого не встретили. Толкаясь у раковины, умылись и почистили зубы, чтобы не дышать на семью перегаром. Вид у нас всех был тот ещё. Джим лучше нас сохранился, конечно: он и пил меньше, и организм его отличался явно куда большей толерантностью ко всяким токсичным веществам в крови. Да и в целом подростки были бездонными бочками для алкоголя — у них и похмелья не бывает, даже если накануне выжрали по две бутылки на лицо. По себе помню. Жаль, что мне давно не шестнадцать. Мы ещё минут двадцать проторчали у ванной. Пока ждали Рона, который отливал уже добрые минуты три, Джим усмехнулся своей фирменной улыбкой чёрта без рогов. — Классно ведь было? — Даже не знаю, каким способом предпочту тебя убить: расчленить или задушить. — Просто признайся, что кайфанул. Да уж, так кайфанул, что едва мысли мог в кучу собрать. С ужасом вспомнил, что звонил Драко. Понятия не имел, что спьяну наплёл, но в голове почему-то всплыло «Детка, мне тебя не хватает». Господи. Я откинулся на стену, застонал и похлопал себя по щекам. Идиот. Рон выполз из ванны, больше напоминая оживший труп, чем человека. Мы спустились вниз. Надеялись сделать это незаметно, типа просочиться в гостиную и сделать вид, что давно уже там сидим, но где уж: десять пар глаз повернулись на нас, а голоса моментально стихли, обрушивая нам на головы бетонную тишину. — О, а вот и наши мушкетёры, — широко улыбнулся Артур из своего кресла. — Как спалось, парни? Несчастную ёлку кто-то привёл в приличный вид. Дети сидели на полу в куче игрушек, а взрослые рассредоточились по дивану, креслам, и по ковру — Джинни и Дин помогали мелким собирать огромную волшебную мозаику с движущейся картинкой. Я аж забыл, сколько мне лет: чувствовал себя подростком, которого родители за шкирку вытащили с вечеринки. Мы втроём переглянулись, безмолвно совещаясь, стоит ли отвечать на вопрос. Молли грозно двинулась вперёд, а мы аж в стену спинами вжались. Всех троих ждала отличная трёпка кухонным полотенцем. Мы закрывались руками, сгибаясь пополам то ли от страха, то ли от хохота, который рвался из нас, как кипящий суп из котла. — Мама, хватит! — взмолился Рон, когда влажное полотенце в очередной раз прилетело ему по уху. — Взрослые мужчины уже! — отчитывала нас Молли, продолжая лупить тряпкой. — Напоили мальчика, устроили погром, ёлку бедную повалили, перебудили половину дома! Совсем из ума выжили! Кто кого напоил (точнее, накурил) — ещё большой вопрос, но озвучивать это при всех я, конечно, не стал. Кое-как отбились от Молли, и за Рона принялась уже Гермиона. Мы с Джимом проскользнули по гостиной вдоль стены к камину, толкаясь и смеясь. — Предатели! — крикнул нам Рон. — Прости, приятель, это твоя жена. — Я и до тебя доберусь, Гарри Джеймс Поттер! — выкрикнула Гермиона, хлопая Рона по щеке. В целом, всё ещё хорошо кончилось — мы ещё легко отделались. После долгой лекции о том, какие мы бессовестные говнюки, Гермиона всё-таки успокоилась, а остальные просто подкалывали нас остаток дня (особенно Джордж оторвался в своём стиле). Только Джима все вокруг считали невинной жертвой нашей безответственности, а пацан лишь хитро улыбался. Жучара. А за что мне было его винить? Мы же сами на это подписались. Когда буря улеглась, нас всё-таки пустили на праздник жизни. Даже покормили, правда, попутно ещё десять припомнив бардак, который мы оставили после себя на кухне. Наши подарки терпеливо ждали под ёлкой. У Джима глаза сделались стеклянными, потому что у него никогда на Рождество столько обёрнутых пёстрой бумагой коробок и свертков не было. Я себя вспомнил и свое первое Рождество в Хогвартсе — такой же счастливый был. Джим обзавёлся фирменным вязаным свитером семьи Уизли с буквой J, заколдованными бесконечными угольными и меловыми карандашами в семидесяти оттенках (огромная такая коробка от Гермионы и Рона), несколькими книгами, а также новым ноутбуком и чёрными конверсами (от меня). Когда открывал очередную коробку, безумно мило смущался, краснел и тысячу раз благодарил. Прелесть. Так и не скажешь, что вот это милейшее существо вчера с широкого плеча кинуло на стол пакет травы, а дома разматывало меня матом. Нас с Роном тоже ждали подарки, хотя Гермиона справедливо заметила, что не заслужили и стоило бы закидать углём. Джим вытащил из-под ёлки здоровый мягкий чёрный свёрток, перевязанный серебристой лентой и вручил мне с очень смущённым видом (реально непривычно видеть его таким). Я осторожно потянул за ленту, будто за бумагой ожидал увидеть связку динамита. А увидел… Что ж, у Джима мастерски получалось лишать меня дара речи и способности подбирать слова. Он подарил мне джинсовую оверсайз куртку. Потёртую, плотную, шуршащую, с карманами на груди. И всю в нашивках, значках, рисунках и надписях разными шрифтами на русском и английском языках. Глаза, кассета, пачка Мальборо, символ анархии, дорожный знак «STOP»… На спине — здоровенная чёрная крыса, как на граффити Бэнкси, с символом мира на груди и транспарантом с красной надписью «Blah, blah, blah, bitch» в лапах. — Ей лет, как мне, но ты любишь такое вроде, — пожал плечами Джим. — Я немного доработал, так что… Чистая правда и стопроцентное попадание: шмотки с историей были моей слабостью. Но… блин, он к ней и свою руку приложил! Эта вещь не то что дорогая — она теперь бесценная, даже носить жалко. Но я всё-таки накинул её на чёрную футболку. Джинсовая ткань приятно холодила кожу рук. — Обалденно. — Это реально очень круто, — закивал Рон, пафосно поджимая подбородок. Джим смутился ещё больше. Позже я всё-таки не удержался и спросил у Саши, где малой её взял — тот ответил, что пацан купил куртку с рук у какого-то мужика, а потом остаток дня добавлял новые надписи и даже консультировался с ним по поводу правильного написания слов на русском. Мне было страшно представить, сколько он за неё отвалил, потому что сам прекрасно знал ценность таких вещей. Это был не просто подарок из разряда «выбрал что-то прикольное в молле минут за двадцать» — здесь дышала душа, оставили отпечатки пальцы, кружились мысли, закипало потраченное время. Когда человек дарит тебе подарок, к которому приложил собственную руку, он дарит доказательство любви. Этот день я мог бы сравнить разве что с самым первым Рождеством в Хогвартсе — вот такой он был обалденный. И Джим-таки нашил потом на грудь звёздочку.

* * *

Последний сеанс с Драко у Джима был двадцатого декабря — прошла почти неделя, и я с облегчением отмечал, что пацан себя вполне нормально чувствует. Рождество сыграло в этом не последнюю роль: никаких истерик, никаких приступов, никаких попыток закинуться таблетками свыше положенной дозы. В среду двадцать шестого я уже начал думать, что мы благополучно выплыли в тихую бухту. Пока не проснулся посреди ночи от звона стекла и бешеного чувства тревоги. Когда открыл глаза, в доме было тихо и темно, ничего необычного, но интуиция орала под черепной коробкой: «Что-то не так!». Потому что я отчётливо помнил, что за секунду до этого сквозь сон отчётливо услышал инородный звук. И чутьё меня не подвело. Опустил ноги на пол и медленно встал. Вышел в коридор. Всё ещё тихо. Никакой посторонней магии вроде не почувствовал. Поднялся наверх. Дверь в комнату Джима на четвёртом этаже была закрыта. Вот оно: предчувствие беды, которое подняло меня с кровати. Я прислушался и понял, что в комнате живут звуки. Джим не спал. Но не было ни криков боли, ни пресловутого звона стекла, ни громкого шума — только тихое задушенное рычание и хруст рвущейся бумаги. Я постучал. Звуки в комнате замерли. — Проваливай. Голос у него был злой, дрожащий, надрывный. Пиздец какой плохой знак. — Могу войти? — Нет. Я привалился к двери. Рано паниковать, но и уходить нельзя. Чувствовал, что с ним что-то происходит — что-то, в чём нельзя оставлять одного. — Почему не спишь? — Дрочу. Хочешь присоединиться? Врёт. Потому что злой, потому что агрессия течёт из-под двери, потому что голос срывается в крик так, будто его рвёт от истерики и слёз. — Да, пожалуй, если дашь войти. Капля сарказма разрядила обстановку. И это помогло, потому что за дверью что-то тяжёлое упало на пол, и я расслышал тихое «Похуй». Мысленно поблагодарил за разрешение и открыл дверь. Окно разбито: стёкла блестели на столе, холодный ветер врывался в раму. Джим сидел на полу, опираясь спиной на кровать, подтянув под себя колени и пряча лицо в локтях. Его трясло. В воздухе — ещё не рассеявшиеся клубы сигаретного дыма. Рядом лежала пустая бутылка джина (вытащенная из бара на первом этаже, судя по всему) и стояла полная окурков пепельница, а по всему полу валялись сотни листов бумаги: разорванные, замалёванные чёрным, измятые, мокрые и даже прожжённые. Вот и приплыли. Я ступал по листам, как по минному полю: медленно, осторожно, боясь подорваться на одном из них. Опустился на колени рядом с Джимом. Положил руку ему на плечо, но он её стряхнул и глубже зарылся в локти. Заметил, что руки чистые — значит, окно он разбил каким-то предметом, который теперь был подарен улице. В голове роились десятки предположений о происходящем: несобранные мысли, потерянное вдохновение, желание вмазаться, паническая атака, вспышка горя после смерти отца, недостаток Драко Малфоя в крови… Зубной скрежет, слёзы на ковре под ногами. У меня в груди щемило и скрипело, потому что он был мне дорог, и видеть его разбитым — невыносимая пытка. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы помочь. Но откуда мне было знать, что делать? Кто вообще знает, что делать в такой ситуации? Впрочем, Драко наверняка знал. Но его здесь не было, и я жалел об этом, потому что лучше бы он вообще никогда не выходил из этого дома, чтобы вот в такие моменты обнимал правильными и точными словами и забирал в свои глаза, успокаивая и направляя на путь истинный. — Что случилось? — Ничего. Я не под дозой, не режу себе вены — всё ок. Убедился, успокоился? Теперь оставь меня. Ага, только в голосе дрожь из самой груди и плечи ходуном ходят, а на бордовой футболке и на шее — чёрные отпечатки пальцев, что сжимали мягкие меловые карандаши, пока уничтожали рисунки и гениальные строки текстов. И мне всё было жаль: и его самого, и его творчества, которое теперь никто никогда не увидит, а оно было драгоценным, и я перед ним преклонялся, хотя видел всего пару-тройку работ, но даже те были россыпью бриллиантов в пыльной траве — каждое предложение, каждая буква, каждый штрих. — Бумагу-то за что? — Потому что это всё хуйня. Никчёмная, тупая, бессмысленная, бредовая, — он растирал слёзы о кожу на предплечьях. Неправда. Мне хотелось наорать на него — прокричать, как сильно он ошибается, какой он идиот, что всё это уничтожил, и как я его ненавижу за такое отношение к самому себе, потому что он одарён небом и не видит этого. Но что бы это изменило? Каждый творец по-своему убеждён в своей ничтожности, и ни один человек, ни одно слово на свете не может этого изменить. Потому что чем шире гений, тем больше он верит в собственную посредственность. Мне оставалось только вздохнуть и погладить его по плечу. — Тебя поэтому накрыло? Он замер. Потом поёжился, подтянул колени ближе, обнимая их руками, и поднял на меня злое пьяное лицо с опухшими красными глазами. Оскалился. — Чего тебе надо? Исповедь? — Нет. Я обещал, что буду рядом. И я рядом. Он взвыл и ударил локтем кровать за спиной, отпихнул меня ногой. — Не лезь ко мне! Его окунало в объятия истерики. Ярость выплёскивалась из глаз и рвалась с языка, желая искусать меня, как единственную жертву, которую нашла в комнате. — Хочешь знать причину? Потому что меня это всё заебало — вот тебе причина! Потому что я ничтожество! Потому что лучше бы я сдох! Я дёрнулся вперёд и обхватил его в кольцо рук, притягивая к груди, желая защитить от собственного самоедства. Он орал и брыкался, колотил по моей спине кулаками. — Отпусти меня! Отъебись от меня! Ты мне не нужен, ясно? Мне никто не нужен! И я никому не нужен, потому что я ошибка природы, ублюдок, улитка без панциря, и меня нужно раздавить! Сжал крепче, и он заорал навзрыд, а я всё держал его над чёрной зубастой пропастью, пока он бился в моих руках и царапал босыми ногами пол. Запустил ладонь в русые волосы и прижал щекой к плечу. Неправ. Ты неправ, Джим. Я больше не задавал никаких вопросов — всё равно не ответит. Иногда даже не нужно понимать, что в голове у подростка — достаточно просто обнять и не отпускать, чтобы понял: никакая он не улитка без панциря. А даже если так, панцирем этим стану я. И будь проклят тот, кто заставил его думать, будто он какой-то не такой, неправильный, неверный элемент в уравнении вселенной. Я хотел вытянуть это из него, как заразу, как вирус. Исцелить и показать, каким я его вижу: прекрасным, сияющим, облитым звёздным светом, золотым. Он задыхался слезами минут десять, пока, наконец, не начал успокаиваться и не обмяк, прижимаясь ко мне ответно. Ещё через пять минут, наконец, начал нормально дышать. Медленно отодвинулся, вытер нос кулаком. — Спасибо. — Спасибо, что позволил войти. Это было важно, потому что то не дозволение с широкого плеча, а крик о помощи. Вопреки грубым словам, что рвались с губ, я был ему нужен. И все те слова, что я так и не озвучил, но крутил в голове, он почувствовал в крепких объятиях. Это было всё, что я мог ему дать. И этого было достаточно. На самом деле, этого всегда для всех нас достаточно. Джим поднялся и пошёл в ванную, чтобы смыть с лица липкие солёные дороги. Оставленный в одиночестве в комнате, полной убитых слов и мёртвых шедевров, я бросил взгляд на кровать. Телефон. Ну, конечно — там все ответы. Вот что: ни один взрослый не должен так делать. Никогда. Нельзя влезать в личную жизнь не то что ребёнка, а в принципе любого другого человека, потому что это нарушение личных границ, это аморально, это не моё собачье дело! Но я не мог не сделать. Потому что боялся за него — Джим нестабилен, его эмоциональное состояние опасно для него самого, а когда дело доходит до вопроса об опасности для жизни, иногда стоит перешагнуть через принципы, чтобы спасти душу. И пусть это жалкое оправдание, но это и доказательство моей сопричастности к его боли. Он никогда не говорил мне пароль — я и так его знал: 213165. Открыл список диалогов — последний отсчитывался двумя часами назад. Драко. Я не должен был смотреть. Не должен был открывать. И всё-таки… Джим: Меняй. Мои недочёты на чёрные ночи. Меняй. Грубые руки на пьяное тело. Меняй. Меня, между прочим, оставленным в точке. Меняй. Я не напишу тебе больше не строчки. Меняй. И рушатся стены, измазаны белым. Меняй. Стою под прицелом, найди меня целым. Стреляй. Когда равноценное пахнет горелым. Вставай. Я падаю в пропасть, и крошатся кости. Продай. Стихи и барьеры за губы и тело. Ломай. Оставь это в тайне, убей меня дважды, но только, пожалуйста, не отпускай. Драко: Это больно. Джим: Мне тоже. Пиздец как. Почти неделя прошла. Мне уже крышу рвёт. Драко: Зачем ты это делаешь? Зачем изводишь? Нас обоих, Джим, хватит уже! Джим: Потому что я не могу без тебя! Ты мне нужен. Джим: Можешь прийти? Драко: Сейчас ночь. Джим: А завтра? Драко: Завтра приду на сеанс, как и должен. И всё. Джим: Должен? Для тебя теперь есть только слово «должен»? А что насчёт «хочу»? Почему не можешь побыть со мной? Хотя бы пару грёбаных часов! Раньше это не было проблемой. Драко: Раньше. Теперь это проблема. Джим: Я проблема? Драко: Прекрати! ТЫ НЕ проблема. Проблема — то, что с тобой происходит. С нами. И эту проблему давно пора испепелить, и ты сам это знаешь. Всё уже решено: у нас остаётся два сеанса в неделю. Ничего больше. Джим: Гарри передумает! Драко: Это решение не Гарри. Оно МОË. Это я сказал, ясно? Два сеанса в неделю. Точка. Драко: И если будешь ещё мне писать, заблокирую нахер. Вот так пара сообщений в мессенджере ломает человека пополам. Несколько слов, убийственных, каждое — пуля. И ты хочешь рваться из окон, бежать босиком, оббивая ноги о камни убитых дорог, хоть в два часа ночи, хоть по дождю, хоть в бурю, да даже наводнение или землетрясение тебя не остановит, пока не увидишь это лицо и не добьёшься слов — живых, дышащих, а не светящихся чёрными кляксами на экране. И там уже что-то одно: или расцелуешь, или убьёшь. Сколько же человеческих душ было растерзано всего парой таких сообщений? Любовь — это всегда страшно. Но первая — это смерть. И не та первая, что случается ещё в глубоком детстве, когда тебе нравится девчонка или мальчишка с соседнего двора, а вот та, что случается уже в более осознанном возрасте. Когда ты подросток, сердце твоё обнажено, оно ещё открыто миру и совсем не ждёт подвоха. И любовь эта крошит, ломает и топчется своими грязными ногами по ребрам, заставляя скулить по ночам в подушку. Она меняет тебя навсегда. Это не возраст, не новые нейронные связи, не знания, которые ты обретаешь, вырастая — ничто из этого не влияет на нас так, как вот эта первая, тайфуном сносящая любовь. Самая болезненная. Когда тебе до такой степени тошно, что думаешь: уж лучше бы этот человек умер. Потому что мертвого можно оплакивать и надеяться, что, останься он на этой земле, вы могли бы быть вместе, и он бы любил тебя, а ты его, и так до самой старости. А раз он жив, но чувства ваши облиты ядом, ты не можешь вынести самого его существования и желаешь, чтобы или он, или ты сам загнулся в какой-нибудь канаве. Эта любовь отпечатываться в памяти, и ты вспоминаешь о ней даже спустя годы, даже сидя поседевшим стариком у камина, и каждый раз чувствуешь ком в горле, и каждый раз слёзы наворачиваются на глаза, и каждый раз думаешь: «Можно ли было как-то вырулить? Как-то остаться с тем человеком?». Но в этом и есть её суть: она должна испариться. Должна прожевать тебя своими острыми зубами и выхаркать во взрослую жизнь, потому что ну не станешь ты взрослым иначе. И, быть может, спустя годы вы всё-таки встретитесь случайно: поймаете друг друга взглядами в толпе или столкнётесь на вечеринке. Посмотрите друг на друга, и у каждого в груди заноет — там, где был когда-то цветущий сад, который пришлось насильно очистить от сорняков. И вы оба вспомните, какими чистыми и невинными, какими полными веры в себя, в мир, друг в друга и в любовь были до этой встречи. И оба поймете, что так было нужно. Так правильно. И отвернётесь, так и не сказав друг другу ни слова. Одно я знал наверняка: Джим через это пройдет. Он справится. Он сильный — куда сильнее меня. И то, что он сейчас чувствует, когда-нибудь, и уже, видимо, совсем скоро, заставит его сердце разбиться на части. Но я буду рядом. И мы соберем его обратно, и он выйдет из этого шторма совершенно новым человеком, полностью готовым к любому пиздецу, который обрушит на него жизнь. Вот тогда он станет взрослым. Я в это верил. Верил, что мы втроём, вместе с этим справимся. А вера — это главное, что держит человека на плаву и даёт силы грести к берегу. Я бросил телефон на кровать и вышел из спальни, надеясь забыть то, что прочитал. Конечно же, не забыл. До сих пор помню. И вот ещё одно доказательство: не надо лезть, не надо засовывать шпильку в розетку. Всё равно пожалеешь.

* * *

В четверг Драко всё-таки пришёл на сеанс, вот только не остался ни секундой дольше положенного. Я думал спросить у него о том, что произошло вчера, но не стал. Это было только наше с Джимом — не хотел ворошить, отказался обнажать. Может, они обсудили это на сеансе — не знаю. Он даже не сказал ничего о том моём звонке на Рождество. И вообще был каким-то уставшим, апатичным, молчаливым. Даже очки в доме не снимал, как обычно. И я сам расстроился, когда дверь за Драко закрылась. Как будто он отдалялся не только от Джима, но и от меня. Больно. У малого продолжались каникулы, и в пятницу, когда я был на работе, на телефон пришло сообщение. Пацан снова просил отпустить его в торговый центр — вместе с Сашей, разумеется. Я дал добро, но попросил мне больше никаких подарков не дарить. И это была очередная ошибка, о которых уже устал упоминать, потому что вся эта история в целом — одна большая ошибка. Через три с половиной часа Саша появился на пороге моего кабинета. Это не сулило ничего хорошего, и я окаменел на стуле, глядя на него из-за стёкол очков широко раскрытыми глазами. В желудке похолодело. — Что? — Гарри, можешь меня убить прямо сейчас. Ненавижу это чувство: когда понимаешь, что пиздец уже произошёл, но ещё не знаешь, какого рода. Говори, блин, прямо, не убивай и без того уничтоженные нервные клетки. — ЧТО? — Он сбежал. Стены кабинета закружились и упали мне на плечи. Я его убью. Нет, не Сашу — уверен, что он вообще не при делах. — Как? — В торговом центре. Опять в эту книжную пошли, а меня там, как на каторге. Он там может часами гулять, жесть, что можно в этих мёртвых деревьях находить такого? В общем, стоял я поодаль немного. Ну он книжки свои смотрел, как обычно. Стеллаж там такой есть длинные посредине зала, но низкие. Джима за ним хорошо видно — я следил. И девочка маленькая стояла с другой стороны. Семь-восемь лет. Так. Мне всё в две секунды было, Гарри, как съёмка медленная. Он стеллаж толкнул этот на девочку! Прикинь? Ну кто ожидал? Я к ней рванул, чтобы оттолкнуть — маленькая ведь, её бы там придавило, кости переломало. И пока полка падает, я её поймал. Их. И полку, и девочку. Но не успел даже моргнуть, смотрю — Джим сваливает. А ребёнка пробовал догнать? У которого ещё преимущество в несколько секунд. Невозможно. Он по эскалатору — я за ним. Он людей расталкивать давай, перепрыгивать через эти… ограждения всякие. И как я выбежал из молла — его нет уже нигде. Я везде вокруг смотрел. Нет. Испарился. Господи. Я кинул очки на стол и провёл ладонями по лицу. — Как девочка? — В порядке. Родители там были её. Спасибо сказали. А мне хули спасибо? Я чисто автоматически к ней кинулся! Инстинкт. И он подвёл меня здесь. Я тебя подвёл. — Всё нормально. Ты тут вообще ни при чём. — Моя вина. Я найду его. — Мы найдём. Я надел очки и встал. Заглянул в соседний кабинет и бросил Невиллу, что сваливаю. Мы с Сашей аппарировали на Гриммо. Я набрал Джиму трижды, но женщина в трубке всё убеждала, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Позвонил Драко, но и тот не отвечал — только бесконечные гудки давили по ушам. Я мерил шагами гостиную, пока Саша нервно стучал пальцами по подлокотнику кресла. Через двадцать четыре минуты Драко наконец-то открыл дверь, и я рванул в коридор. Как всегда в своём чёрном костюме, сером пальто и тёмных очках. — Где ты был? — На сеансе с клиентом. Пятнадцать пропущенных? — он поднял вверх мобильник. — Ты хотел, чтобы меня в Мунго вперёд ногами занесли? Что случилось? — Джим сбежал. — Чего? Как? Саша вышел в коридор. — Это моя вина. — Да не твоя это вина! — сорвался я. — Если уж на то пошло, то моя, потому что я вас в этот вонючий торговый центр отпустил. Быстро пересказал Драко всю историю. Он глубоко вздохнул. Никакой злости, как будто ожидал, что что-то подобное произойдёт. Ещё бы — после тех сообщений, что я нашёл в их переписке, вот результат — получите, распишитесь. — Ты вообще представляешь? Он ребёнка едва не покалечил! — Чего? — Драко фыркнул. — Ты реально думаешь, что девочка бы пострадала? Он всё просчитал, Гарри! Он знал, что Саша первым делом рванёт к ней, и ничего с малявкой не случится. Вот же расчётливый гад. Мозговитый, но это не умаляет того, что натворил. — Есть идеи, где он может быть? — Да десятки! Сколько прошло времени с того, как он сбежал? — Два часа сорок восемь минут, — быстро отчитался Саша. — Нормально, пока терпит. Поехали. — Что, на тачке? Мы так время потеряем. — Лучше, чем аппарировать его в объебосе, а найдём мы его именно в таком состоянии. Час от часу не легче. Я быстро переоделся (в джинсы, белую футболку и ту самую куртку, что подарил Джим), взял ключи от гелика и спустился вниз. — Двигаем. Саша сделал шаг к двери, но Драко его остановил. — Останься здесь. Если он вернётся, отправь нам Патронус. — Шутишь? Это моя ошибка. — Вот и отрабатывай её — сиди в доме, пока он сам не явится или пока мы вернёмся. Я не стал спорить, но, когда сели в тачку, решился спросить напрямую. — Ты Сашу дома оставил, чтобы он лишнего не увидел? — Разумеется. Чем меньше глаз, тем лучше. Я завёл двигатель, и мы поехали по точкам, в которых, как предполагал Драко, может засесть Джим. Мысль, что он может быть у Микки, отмели сразу — пацан сейчас в Хогвартсе, родители цепляют его только раз в полтора месяца на собрания по согласованию с директрисой. Так что заехали к четырём друзьям Джима, но двоих из них дома вообще не было, а ещё двое только развели руками, что не видели его с начала каникул. Время утекало сквозь пальцы. Жить с подростком — это не только сидеть вместе на диване и есть чипсы или успокаивать ночью, когда он умирает от разбитого сердца. Это искать его по подворотням и подъездам, надеясь, что не случилось самого худшего. Но, как я уже говорил раньше, никакой родитель никогда не винит ребенка, даже если кажется иначе. Он винит только себя, и жрёт себя изнутри, когда представляет, что не успеет. Поэтому мы с Драко так злились, думая, что переломаем Джиму все кости, когда найдём. И именно по этой же причине мы никогда его пальцем не трогали: понимали, что сами допустили. Опять эти бесконечные вереницы всяких «недо». Да и всё понимали, на самом деле. Родителей у него нет, а я им не замена и никогда не стану, хоть наизнанку вывернусь. Он уже давно оброс пагубными привычками, а отделаться от них не так-то просто, и улица взяла его под опеку куда раньше, чем я. Добавим в котёл облитое нефтью от неразделенных чувств сердце, набор химических и психологических зависимостей, редкое заболевание и пляшущие гормоны, потому что возраст обязывает быть нестабильным психом. Так и за что его пилить? Его обнять хотелось. В ход пошла тяжёлая артиллерия. Мы остановились у заброшенного трёхэтажного дома на окраине Бромптона. — Выглядит не очень радужно. — Лучше бы его здесь не было. Зашли в здание. Внутри — голые бетонные стены, ни одного стекла в оконных рамах, ни одной двери в голых проёмах и отвратительный коктейль из запахов спирта, пота, мочи, блевотины и горьких химических растворов. Прошли по коридору. Я догадался, что это какой-то старый отель, который давным-давно не используется по назначению и теперь стал притоном для джанков и бомжей. На покрытых грязными пятнами полосатых матрасах прямо на бетонном пыльном полу сидели, лежали и корчились от ломки грязные люди — и магглы, и волшебники, и парни, и девушки, и женщины, и мужчины. Десятки опустившихся на дно. Я не чувствовал жалости — только отвращение до рвотных позывов. Морщился от вони. Обдолбанная костлявая проститутка в короткой кожаной юбке и косухе преградила нам дорогу. Чёрные сальные волосы, красная помада размазана по губам. Она чем-то напомнила ту девушку на собрании, и я с ужасом отметил, что, если бы не мать, её могла бы ждать та же участь. Страшно. Что отделяет человека от такой судьбы? Всего один шаг. — Дра-а-ако, какими судьбами? Привёл друга? — она облизала меня глазами с осыпавшейся тушью на веках. Голос размазанный, медленный, искажённый, как на старой потёртой пластинке в забитом вековой пылью граммофоне. — Повеселимся? С таких красавчиков вдвое меньше возьму — всего двадцать баксов. Она протянула руку, но Драко грубо толкнул её в сторону и двинулся дальше по коридору. — Отвали, Энджи. — Какой ты сегодня грубый, — бросила она вслед. — Уж не Джима ли ищешь? Мы остановились. Драко повернулся к ней. — Ты его видела? Она оскалилась. — Двадцать баксов. Драко рванул к ней и схватил за ворот кожаной куртки. — Не зли меня, Энджи, я сегодня и так не в настроении, а ты рискуешь попасть под горячую руку. — Таки горячую? Я отодвинул его в сторону и заглянул суке в глаза. Она сфокусировала пьяные зрачки на моём лице. Удивилась. — Ой, и как я сразу не узнала? Какие высокопоставленные гости. Чёрт, пупсик, снижаю ставку — отсосу тебе всего за десять баксов. Не каждый день случается шанс обслужить национального героя. — Если сейчас же не ответишь на вопрос, за шкирку в аврорат оттяну — там тебя бесплатно натянут, а потом закроют за употребление и проституцию. — Фу! Зачем грубить-то? — скривилась шлюха. Покачнулась, выпала из моих рук, махнула рукой с обглоданными ногтями, на которых по меньшей мере неделю назад облупился чёрный лак. — Не было здесь вашего котика. Малыш давно к нам не заглядывал. Ты его на поводке держишь, Драко? Хотя… — она оглядела нас с головы до ног. — Раз вы здесь, поводочек-то порвался. Драко выругался, оттолкнул её и пошёл к выходу. Я смерил шалаву презрительным взглядом, и она кисло усмехнулась. Вышел на улицу — Драко закурил у тачки. — Ты ей веришь? — я махнул рукой на заброшенный отель за спиной. Казалось, весь за несколько минут провонялся этим местом. Захотелось помыться. — Верю, — он выдохнул в серое небо дым того же цвета, и второй растворился в первом, как капля воды в банке с краской. — Она сама Джима с охотой сдала бы — он ей не раз и не два дорогу перешёл. Старые счёты. Если Энджи говорит, что его здесь не было, значит, и правда не было. — Есть ещё варианты? Он затянулся. Отрицательно покачал головой. Выпустил три ровных колечка. Пояснил. — Точнее, есть, но их слишком много. Ещё пара близких знакомых, десятки дилеров, сотни улиц… В прошлый раз я искал его несколько дней, помнишь? — Да, но тогда ты нашёл его у Микки. Где ещё он может зависнуть надолго? Драко задумался. Бросил сигарету на гравий и затушил ботинком. Занервничал. — Есть одно место. Но если он там, я с него скальп сниму. Он обошёл машину, открыл дверь и сел на пассажирское. Я упал на водительское и повернул ключ. — А есть что-то хуже места, из которого мы сейчас вышли? — Ещё как. Нужный адрес оказался довольно далеко — мы петляли по улицам больше получаса, пока Драко показывал дорогу. В остальном почти не разговаривали, хотя хотелось, но один вопрос всё-таки сорвался у меня с языка. — Я тут подумал: наркотики-то стоят куда дороже сигарет, а Джим ещё и умудрился всем подарки на Рождество подарить. Явно не на домашних заданиях заработал — сомневаюсь, что на них можно столько поднять. Откуда у него бабки? — Поверь, ты не хочешь знать. Мы доехали до многоквартирного жилого комплекса — весьма приличного, надо сказать. Облагороженные дворики с лавочками и детскими площадками, на которых родители следили за малышами. Пара старушек прогуливалась по дороге, с улыбкой болтая об успехах внуков. Даже мило. Уж точно лучше той заброшки с толпой наркоманов и шалав, из которой мы вышли сорок минут назад. И чем же это место хуже? Зашли в чистый подъезд с вереницей жёлтых почтовых ящиков. У лифта стоял крупный лысый мужик с крошечной коричневой собакой, едва держащейся на худых лапах. Скоро двери открылись, Драко нажал на кнопку с номером двадцать два. Мужик с псом вышел на десятом, так что остаток пути мы ехали одни. — Пока что выглядит весьма неплохо. — Не обольщайся. Это худший из вариантов. Молись, чтобы его там не было. Лифт выпустил нас на нужном этаже. Мы прошли по длинному коридору и остановились у белоснежной двери с металлическими цифрами 284. Драко глубоко вздохнул и нажал на дверной звонок. Прошла минута. Тишина. — Может, молитвы всё-таки оправдались? — предположил я. Драко нахмурился и позвонил ещё раз, уже дольше, не убирая палец с чёрной кнопки добрых секунд тридцать. Наконец, за дверью послышалось какое-то тихое шуршание — видно, она была металлической и плохо пропускала звуки. Пухлое стёклышко дверного глазка потемнело. Кто-то внутри что-то сказал, но слов было не разобрать. Щёлкнул замок. Потом ещё один. И нам всё-таки открыли. На пороге стоял худой жилистый мужчина — на вид немногим младше нас, может, года на три-четыре. На нём были только до неприличия низко спущенные джинсы скинни и серебристая серёжка колечком в правом ухе, так что можно было разглядеть каждую вену на руках и треугольник мышц, уходящий к ремню. Длинные чёрные волосы спускались к костлявым плечам. Он не был похож на наркомана: вены чистые, глаза ясные, да и речь не пьяная. Маггл. Вполне нормальный мужик, словом. Но я чувствовал нарастающую тревогу, да и Драко жесть как напрягся. — Э-э-эй, Дрэ-э-эй! Давно не виделись. Соскучился? — широко улыбнулся мужик. Господи, он что, всех их знает? Каждую блядь, каждого наркомана, каждую проститутку и каждого вот такого вот «приятеля», у которого Джим может зависнуть? Холодок по коже пробежал, стоило подумать о том, в каких местах Драко успел побывать за этот долгий год. — Он у тебя? Никакого приветствия, никакого будничного вопроса между делом. Я прикинул, что это, должно быть, дилер, судя по квартире в неплохом доме. Да и продавцы не глотают свой товар — так разориться недолго. Вот только обычно дилеры не пригревают у себя клиентов. Значит, предположение неверное. — Нет. Он даже не спросил, кого Драко имеет в виду. Выглядел расслабленным, спокойным. Но глаза за чёрными очками изучали худое лицо, распознавая ложь — он почуял её, как собаки чуют страх. — Тварь, — оскалился Драко. — Стой! Не успел он это выкрикнуть, как в лицо прилетел жёсткий кулак. Драко толкнул его к стене и вихрем ворвался в квартиру. Я двинулся следом. Мужик схватился за челюсть и зашипел на меня. — А ты ещё кто? — Твой ночной кошмар. Я оттолкнул его обратно к стене, когда он хотел дёрнуться вперёд. На входе стояли белые найки и валялся красный рюкзак. Пацан здесь. Прошёл по коридору. Нормальный такой ремонт, в светлых оттенках, свежий. Драко остановился посреди гостиной. На диване развалился Джим: в одних трусах, с сигаретой в зубах и растрёпанными волосами. Смотрел на нас холодно, сжимая челюсть. Явно не рад видеть, но всем видом старался показать, как ему похер. Я огляделся и заметил на журнальном столике полную пепельницу, бутылку виски, зип-пакет с белым порошком и ленту презервативов. Нет. Ну нет, блять, НЕТ! Драко подошёл к Джиму и выдернул сигарету, кидая прямо на пушистый бежевый ковролин. Пацан хмуро пялился на него из-под бровей. — Что? Как со мной всё ок, так ты айсберг, а как хочу развлечься без тебя, так крыша едет? Я сделал шаг вперёд и услышал несмелый топот за спиной. Вытянул руку, преграждая путь патлатому пидару — он упёрся голой грудью мне в локоть. Драко схватил Джима за предплечье и резко потянул на себя, поднимая на ноги. Пацан вздёрнул подбородок с вызовом. — Ну, давай, ударь. Хочешь же. — Эй, мужики, — подал голос патлатый, медленно опуская мою руку, — давайте не будем с плеча рубить. Дрэй, успокойся. — Если ещё раз рот свой поганый откроешь, опять скорую вызывать будешь, Кайл, — бросил через плечо Драко. Патлатый притих — видимо, угроза не беспочвенная. Я сам начал закипать, потому что прекрасно понял, о чём шла речь и что тут вообще происходило. — Одевайся, — приказал Драко. — Хер тебе, — ядовито выплюнул Джим. — Хотел, чтобы я от тебя отъебался? Так я отъебался. Пляши. Драко встряхнул его за плечи. — Да что с тобой? Ты же обещал! — Ты тоже обещал! И где они, твои обещания? В заднице! — Джим, прекрати. Одевайся, пойдём домой. Он усмехнулся. Приблизился, пошло выгибаясь и скользя пальцами по рукаву пальто. Наклонился к уху. — Хочешь, чтобы я был хорошим мальчиком? И что мне за это будет? На колени поставишь? Давай, поставь. Мы оба этого хотим. Меня перетрусило и затошнило. Но я не двигался с места: сейчас это их дело. Драко перехватил его за запястье и оттолкнул. — Единственное, чего я хочу, чтобы ты перестал быть такой невыносимой мразью. — А я хочу тебе отсос… Драко с громким хлопком накрыл его рот ладонью. — Грань, Джим! Пацан засмеялся ему в пальцы. В расширенных зрачках блестела похоть пополам с кокаиновыми маяками. — Расслабься уже, Дрэй, — подал голос Кайл и сделал шаг вперёд. — Давайте вчетвером, я непрочь разделить его с такими горячими мальчиками. Я посмотрел на Драко, а он обернулся ко мне, всё ещё держа ладонь у Джима на лице. — Можно? — слегка наклонил голову, видя своё отражение в тёмных очках. — О, я думаю, нужно, — протянул Драко. Я повернулся к Кайлу. Хищно ухмыльнулся. Схватил его за плечи, откинулся назад и резко ударил лбом в лицо. Патлатую голову откинуло назад, и из носа хлынула кровавая юшка. Кайл заорал, хватаясь пальцами за разбитый ебальник. Я толкнул его назад, и он впечатался лопатками в стену. — Ублюдок! — орал, как истеричка. Драко отпустил Джима и пихнул в плечо. — Одевайся, пока тебя отсюда на носилках не вынесли. Пацан закатил глаза, но всё-таки подчинился. Ушёл в спальню — вышел через минуту, уже в джинсах, натягивая толстовку на жилистое молодое тело. Шатаясь, надел носки. Драко сверлил его взглядом, будто боялся, что сейчас накроет очередная волна сопротивления, пока Кайл стонал и пыхтел, хватаясь за разбитый нос, а кровь капала ему на грудь. Я стянул тёмно-зелёную куртку с вешалки в коридоре, вернулся в гостиную и кинул Джиму. Драко поравнялся со мной и скрестил руки на груди. Малой подошёл к Кайлу и наклонился, прищурившись. — Бабки гони. — Обалдел? — патлатый сплюнул кровавую слюну на пол и выпрямился, отнимая руки от лица. — Мы не закончили. — Тогда половину, — пожал плечами Джим. — Ах ты сучка, — оскалился Кайл. — Хочешь бабки, после того как твои цепные псы меня отделали? Меркантильная тварь. — Ничего личного. Патлатый отлепился от стены, намеренно задевая Джима плечом, и прошёл по комнате. — Хочешь свои бабки? Хорошо, будут тебе бабки. Он взял с подоконника бумажник, открыл, подошел к Джиму. Достал горсть мелочи и высыпал ему на голову. Ясно. Драко рванулся вперёд, но я придержал его за локоть. Не надо лезть. Пусть пацан хавает — сейчас жизнь его учит. Джим несколько секунд стоял с опущенной головой, пока монеты сыпались на пол. Кайл опустил бумажник и ухмыльнулся. — Вот твои бабки, грязная обдолбанная сука. Всё равно снова приползёшь. Джим молча поднял глаза. Ебать какие злые. Кинулся на Кайла, валя с ног и опрокидывая на ковёр. Раз. Кулак прилетел по уже и без того настрадавшемуся носу. Два. Размашистый в бровь. Три. Ладони на висках, и голову впечатало в пол. Что ж, я ошибся: жизнь явно давала ему этот урок не впервые, потому что так кусается только тот, кого уже не раз окунало в лужу. Четвёртый замах. Я дёрнулся вперёд и схватил малого за крепкий кулак с мазками крови. — Хватит. Я поднял Джима и оттянул от обмякшего тела. Кайл валялся на полу без сознания. Блин, нормально он его выключил. Драко присел к ублюдку и опустил два пальца на сонную артерию. — Живой? — Живой. — Ну и хер с ним. Джим выгнулся в моих руках. — Отпусти! Не буду я его добивать. Я отпустил. Он поправил куртку на плечах, поднял с пола бумажник и вытащил оттуда всё, что нашёл. А потом плюнул Кайлу в лицо, обулся и вылетел на лестничную клетку. Думаю, нет нужды объяснять, почему мы не сдали Кайла копам. Да и Драко раньше не сдал. И я не знал, что хуже: ширяться в притоне или продавать себя похотливому мудаку. Пожалуй, Драко был прав: последний вариант выигрывал по омерзительности по всем параметрам.

* * *

Я за шкирку втащил Джима в дом. После долгой матерной тирады и пяти попыток кинуться на нас с кулаками, Саша заломал малого и потащил наверх. Он всё ещё чувствовал себя виноватым, но мы знали, что нет тут его ошибки — только наша. И моя, и Драко. Мы вышли на крыльцо. Синхронно вздохнули. — Драко… — начал было я, да только не знал, как бы лучше подобрать слова. — Ты не думаешь, что он сорвался, потому что ему тебя мало? — Не то что так думаю: у меня ни капли сомнений нет. — Так… может, вам всё-таки стоит чаще видеться? — Это ты мне говоришь? — светлая бровь выгнулась над оправой очков. — Не совсем я, наверное. На собрании Реджи рассказал, что его в трудные времена вытащила девушка — его ментор, которую он сильно любил. Реджи предположил, что Джиму херово без тебя, а более частые встречи могут помочь. Типа… малые дозы общения, чтобы удержать от желания вмазаться по-крупному. И он вроде неплохой мужик, пусть и не знает всей ситуации, но есть в этом какая-то извращённая логика. Драко задумался. Долго смотрел в укрытую густыми сумерками улицу. — Знаешь, Реджи ведь работает намного дольше, чем я. Он был колдопсихологом ещё до того, как подсел, а когда очистился, начал помогать другим попавшим в беду. Он понимает их лучше, чем мы с тобой вместе взятые. Потому что сам там был. И я всегда прислушивался к его словам, и ещё ни разу он не ошибался, ведь знает повадки наркоманов не понаслышке. Так что… может, это действительно неплохой совет. Вот тогда-то я и принял окончательное решение: мы будем видеться. Все втроём. Вне сеансов. Потому что и мне, и Джиму страшно не хватало хотя бы малых, но регулярных доз Драко Малфоя. Будете ли вы меня за это судить? Судите. Только для начала вспомните, что сами творили ради любви.