Случайный резонанс.

      Прошло несколько дней, и Фестиваль Культуры приближался с пугающей быстротой. Феликс вместе с родителями учеников закончил украшать класс, а детей полностью подготовил к выступлению. Но даже когда последняя гирлянда была повешена, а репетиция завершена, напряжение никуда не ушло. Весь день от Ликса пахло нервозной, колючей мятой — он был в стрессе, переживал, надеясь и стараясь изо всех сил, чтобы всё прошло идеально. Каждая мелочь казалась ему катастрофой: вдруг пирожные подгорят? Вдруг дети забудут слова? Вдруг родителям не понравится?       — Да не волнуйся ты так! Это же Фестиваль, а не Олимпиада! — воскликнул откуда-то появившийся Джисон, отчего Феликс вздрогнул и чуть не выронил стопку бумажных салфеток.       — Я… я не волнуюсь! Всё хорошо, всё под контролем… — затараторил он, нервно поправляя очки и стараясь не смотреть на друга. Но слова застряли в горле, когда его взгляд случайно скользнул по толпе и наткнулся на знакомую высокую фигуру.       Хван Хёнджин стоял у входа в актовый зал, элегантный и невозмутимый в своём длинном пальто, словно сошёл со страниц модного журнала. Он разговаривал с кем-то из родителей, но его взгляд уже рыскал по залу в поисках кого-то конкретного.       Феликс, всё ещё смущённый после того вечера в доме Хванов, чисто инстинктивно юркнул за спину Джисона, прячась за живым щитом. Сердце колотилось где-то в горле, а мятный запах испуганно сжался в тонкую, едва уловимую ниточку.       Джисон недоумённо обернулся на друга, а затем проследил за его взглядом. Увидев в толпе Хёнджина, он сразу усмехнулся, понимающе покачал головой и тихо фыркнул.       Мужчина тем временем заметил Джисона, подошёл к нему с лёгкой, деловой улыбкой и вежливо поинтересовался:       — Хан-сан, добрый день. Вы не видели Ли-сенсея? Юи хотела показать ему свой костюм.       — А он куда-то ушёл… даже понятия не имею, где же он? — театрально задумался Джисон, приложив палец к подбородку. Но затем, с хитрой усмешкой, он специально отошёл на шаг влево, открывая вид на сжавшегося за его спиной Феликса. — А вот же он! А я тебя искал.       Джисон хитро подмигнул растерянному другу, развернулся и, бросив на прощание: «Увидимся позже!», растворился в толпе родителей, оставляя Феликса один на один с альфой.       Феликс почувствовал, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее, пропитанный терпким табачным шлейфом, который он уже научился узнавать среди сотни других запахов. Он судорожно сглотнул и выдавил из себя:       — А… Хван-сан… Как вам фестиваль?..       Голос предательски дрогнул, а щёки залились густым румянцем. Он всё ещё мысленно проклинал Джисона за эту подставу, но злость быстро испарилась, стоило Хёнджину улыбнуться своей лисьей, обаятельной улыбкой.       — Всё замечательно, Ли-сенсей, — мягко ответил альфа, и его карие глаза хитро блеснули, пронзая Феликса до самого нутра. От этого взгляда омежья суть внутри Ликса сладко затрепетала, а мятный запах стал приторно-сладким, выдавая его состояние с головой.       — Всё замечательно… — заворожённо повторил Феликс, глядя в эти тёплые, глубокие глаза. Но через секунду он опомнился, осознав, что сморозил глупость, и поспешно затараторил, путаясь в словах: — Точнее, это хорошо, что всё замечательно… и хорошо, что вы пришли, я очень рад… то есть рад видеть родителя своей ученицы, но никак не альфу… а точнее… о боже… простите!!       Феликс с силой прижал ладони к пылающему лицу, прячась от этого пронизывающего взгляда, и мечтал только об одном — чтобы пол под ногами разверзся и поглотил его целиком. От стыда он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть эту насмешливую, такую тёплую улыбку Хёнджина.       Хёнджин почувствовал, как запах мяты изменился — от недавней нервозной вялости до приторно-сладкого, почти карамельного аромата смущения. Его собственный альфа довольно заурчал внутри от такой реакции. Альфа мягко улыбнулся и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Феликс ощутил, как тёплое дыхание Хёнджина коснулось его пальцев, когда альфа осторожно, но настойчиво отнял его ладони от лица.       — Всё хорошо, Ликс-и, успокойся, — прошептал Хёнджин, и его голос был низким, бархатистым, словно тёплый шоколад. Он мягко поднял лицо омеги за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Большой палец альфы едва заметно, почти неуловимо погладил его скулу, и от этого прикосновения по телу Феликса пробежали мурашки. — Я же вижу, что ты нервничаешь с самого утра. Мой бедный омега.       Феликс перестал дышать. Он не ослышался. Альфа назвал его своим — моим. Сказал это так естественно, так собственнически и нежно, будто они были вместе уже целую вечность. Сердце в груди Ликса пропустило удар, а затем заколотилось в бешеном ритме, заглушая все остальные звуки. Желание провалиться сквозь землю усилилось в сто раз, но где-то глубоко внутри, там, где пряталась его омежья суть, разливалось тёплое, сладкое тепло, от которого хотелось не убегать, а, наоборот, прижаться к этому сильному, надёжному альфе и остаться в его объятиях навсегда.       — Я… я пойду, проверю, как там пирожные… — выдавил из себя Феликс, делая шаг назад, но Хёнджин мягко, но настойчиво удержал его за локоть, не давая сбежать.       — Ликс-и, ты дрожишь, — бархатным голосом произнёс альфа, и его пальцы чуть крепче сжали тонкое запястье омеги. — Позволь мне побыть рядом с тобой сегодня. Я буду просто стоять в стороне и смотреть, как ты сияешь. Обещаю не мешать.       Феликс поднял на него глаза — огромные, влажные, в которых плескалась целая буря эмоций: смущение, страх, но и что-то ещё, тёплое и доверчивое. Он судорожно кивнул, и Хёнджин, довольно улыбнувшись уголками губ, наконец отпустил его локоть, но остался стоять настолько близко, что их плечи почти соприкасались.       В актовом зале уже начали собираться родители. Дети в ярких костюмах носились между столами, украшенными гирляндами и бумажными фонариками. От «Мятного кафе» — их класса — пахло свежей выпечкой, ванилью и шоколадом. Феликс снова впал в своё привычное состояние учителя-перфекциониста: он проверял, как разложены салфетки, поправлял таблички с названиями кексов, успокаивал разволновавшихся детей перед выступлением. Хёнджин держал слово и действительно не мешал — но его взгляд неотрывно следовал за каждым движением омеги, как у хищника, который высматривает свою добычу.       Феликс уже начал расслабляться, когда услышал за спиной низкий, с хрипотцой мужской голос:       — Ли-сенсей! Какой приятный сюрприз!       Омега обернулся и увидел перед собой высокого, широкоплечего альфу в дорогом костюме, с явно накачанным торсом и наглой, самоуверенной улыбкой. Феликс напрягся, когда узнал в нём отца Кенго — одного из своих учеников, который всегда смотрел на учителя чуть дольше, чем полагалось. Его запах — дешёвый, резкий одеколон с нотами мускуса и цитруса — ударил в нос, смешиваясь с чистым воздухом зала, и Феликс едва заметно поморщился.       — А… Танака-сан, добрый день, — вежливо, но сдержанно ответил Феликс, делая шаг назад, чтобы восстановить дистанцию. — Рад видеть вас на фестивале. Как поживает Кенго?       — Отлично, отлично! — альфа шагнул следом, намеренно сокращая пространство между ними. Его глаза маслянисто скользнули по фигуре Феликса, задерживаясь на тонкой талии, обтянутой бежевым кардиганом. — Сын просто в восторге от ваших уроков. Говорит, вы лучший учитель в школе. И я с ним абсолютно согласен. Такие… очаровательные преподаватели редко встречаются.       Он протянул руку и сжал плечо Феликса — чуть крепче, чем нужно для простого дружеского жеста, и провёл пальцами по рукаву кардигана. Феликс вздрогнул и попытался отстраниться, но альфа крепко держал его, не давая уйти. Мятный запах омеги мгновенно стал резким, колючим, выдавая дискомфорт и растерянность.       — Танака-сан, пожалуйста… — тихо попросил Феликс, чувствуя, как к горлу подступает паника. — Мне нужно проверить выступление детей…       — Успеется, Ли-сенсей, — альфа наклонился ниже, почти касаясь губами уха Феликса, и его голос стал маслянисто-тягучим: — Может быть, после фестиваля вы составите мне компанию за ужином? Я знаю отличный ресторан…       Феликс открыл рот, чтобы сказать «нет», но слово застряло в горле — потому что в этот момент воздух вокруг стал тяжёлым, почти осязаемым, и в нём появился запах табака. Не тот мягкий, дразнящий шлейф, который Феликс привык ассоциировать с Хёнджином, — этот был совсем другим. Густым, удушающим, обжигающим, как сухой жар пустыни. В нём слышалась угроза — чистая, первобытная, альфийская ярость.       — Танака-сан, — раздался голос Хёнджина за спиной альфы. Тихий, ровный, но в нём звенел металл.       Феликс поднял глаза и увидел, как Хёнджин выходит из тени — медленно, плавно, но в каждом его движении сквозила скрытая, хищная сила. Его пальцы были сжаты в кулаки, плечи напряжены, а на лице — ни следа привычной лёгкой улыбки. Челюсти Хвана были сжаты так сильно, что желваки заходили ходуном, а в карих глазах полыхал ледяной, пугающий огонь. Он смотрел на руку альфы, которая всё ещё лежала на плече Феликса, и в этом взгляде читалась смерть.       Танака обернулся, смерил Хёнджина высокомерным взглядом и фыркнул:       — А вы, простите, кто?       Хёнджин не ответил. Вместо этого он сделал ещё один шаг вперёд — и его губы дрогнули в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. А потом он зарычал.       Это был не просто звук — это было заявление. Глубокий, низкий, вибрирующий рык, который, казалось, исходил не из груди, а из самой земли под их ногами. Он разнёсся по всему залу, заставляя ближайших родителей вздрогнуть и обернуться. В нём слышалась такая мощь, такая абсолютная, неумолимая собственническая ярость, что Танака инстинктивно отдёрнул руку от плеча Феликса и сделал шаг назад, побледнев до состояния бумаги. Его запах дешёвого одеколона мгновенно скис, смешавшись с едкой, кислой нотой страха.       — Ты. Руки. Убрал, — прошипел Хёнджин, и его голос был низким, гортанным, почти нечеловеческим. — От. Моего. Омеги.       Феликс почувствовал, как ноги подкашиваются. Этот зловещий рык, этот холодный, испепеляющий взгляд — он никогда не видел Хёнджина таким. Это был не тот мягкий, флиртующий дизайнер из супермаркета. Это был альфа в своей чистой, необузданной ипостаси. И в глубине омежьей души что-то сжалось в благоговейном ужасе — и, как ни странно, в сладком, покорном желании упасть на колени и подчиниться этому рыку, признать его власть, позволить ему защитить себя.       Танака поднял руки в примирительном жесте, его лицо покрылось испариной.       — Простите… я не знал… я просто разговаривал… — залепетал он, пятясь назад. — Никаких проблем, я пойду…       Он развернулся и буквально сбежал, скрывшись в толпе родителей. Хёнджин проводил его тяжёлым, недоверчивым взглядом, и только когда фигура Танаки полностью растворилась в толпе, его плечи чуть расслабились. Рык стих, но воздух вокруг всё ещё звенел от напряжения.       Феликс стоял неподвижно, бледный как мел, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл испуг. Его мятный запах был почти неразличим — так сильно он сжался внутри, подчиняясь альфийской воле. Он смотрел на Хёнджина, и в его взгляде читался вопрос: «Кто ты?»       Хёнджин обернулся к нему — и в ту же секунду его лицо преобразилось. Лёд в глазах растаял, исчезла стальная жестокость, и вместо неё появилась та самая мягкая, тёплая улыбка, которую Феликс так полюбил. Но в ней было что-то новое — вина и нежность, смешанные в равных пропорциях.       — Ликс-и, прости, — прошептал Хёнджин, делая шаг к омеге и протягивая руки, чтобы обнять его. — Я не должен был рычать так сильно. Я напугал тебя.       Феликс хотел отшатнуться, но его тело не слушалось. Ноги всё ещё дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а внутри разливалась странная, липкая слабость. Когда Хёнджин осторожно привлёк его к себе, прижимая к груди, Феликс не сопротивлялся. Он вдохнул табачный запах — теперь уже мягкий, дымный и такой родной — и закрыл глаза, чувствуя, как дрожь постепенно уходит.       — Тш-ш-ш, — прошептал Хёнджин, поглаживая его по спине большими, тёплыми ладонями, вплетая пальцы в светлые волосы на затылке. — Всё хорошо. Он больше не подойдёт. Я никому не позволю прикасаться к тебе без твоего согласия. Ты в безопасности, любимый.       «Любимый». Это слово упало в душу Феликса, как тёплый камень на дно колодца. Он поднял голову, встречаясь с карими глазами Хёнджина, в которых теперь не было ни тени агрессии — только бесконечная, почти болезненная забота.       — Ты… ты напугал меня, — едва слышно прошептал Феликс, но в его голосе не было упрёка. Только растерянность. — Я никогда не видел тебя таким… злым.       Хёнджин вздохнул, прижимаясь щекой к его макушке и вдыхая мятный запах, чтобы успокоиться.       — Я не хотел тебя пугать, — ответил он тихо, почти виновато. — Но когда этот альфа посмел прикоснуться к тебе… внутри меня что-то сломалось. Я не смог сдержать зверя. Прости.       — Но… ты назвал меня своим омегой, — продолжил Феликс, и его голос дрогнул. — Перед всеми. Что… что это значит?       Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Его ладони скользнули по плечам Феликса, сжали их, передавая тепло и уверенность.       — Это значит, что я хочу, чтобы ты был моим, Ликс-и, — сказал Хёнджин без тени улыбки, серьёзно, почти торжественно. — Не на одну ночь. Не просто знакомым. Всю жизнь. И я никому не позволю стоять между нами.       По щеке Феликса скатилась одинокая слеза — от испуга, от облегчения, от того, что он наконец позволил себе поверить в эти слова.       — Я… я боюсь, — выдохнул он. — Это так быстро… так много…       — Я знаю, — Хёнджин мягко улыбнулся и большим пальцем стёр солёную каплю с его щеки. — Мы будем идти медленно. Так медленно, как ты захочешь. Но сегодня, — он оглянулся на зал, где кипела праздничная суета, и снова посмотрел на Феликса, — сегодня я не отойду от тебя ни на шаг. Я буду рядом, чтобы защищать тебя от всех этих альф, которые не умеют держать руки при себе.       Феликс шмыгнул носом и тихо рассмеялся сквозь слёзы.       — Какой же ты всё-таки… невыносимый.       — Зато твой, — Хёнджин подмигнул, и его улыбка стала прежней — лукавой, дразнящей, обаятельной. Он взял Феликса за руку, переплетая их пальцы, и повёл его вглубь зала, к столу с пирожными. — Давай, покажи мне, какие чудесные кексы вы испекли. И, Ликс-и… — он наклонился к уху омеги и прошептал едва слышно, — я горжусь тобой. Ты справляешься прекрасно.       Феликс почувствовал, как в груди разливается то самое тёплое, сладкое тепло, и на этот раз он не захотел от него прятаться. Он сжал пальцы Хёнджина в ответ, позволяя себе просто быть рядом. Позволяя себе чувствовать себя защищённым.       Они простояли так ещё несколько минут, пока к ним не подбежала радостная Юи с подружками, чтобы показать свой костюм — ярко-зелёное платье феи, которое ей так шло. Феликс рассмеялся, когда она закружилась перед ним, а Хёнджин стоял рядом, положив руку на поясницу омеги и не сводя с него влюблённых глаз.       Фестиваль продолжался. Но для Феликса этот день разделился на «до» и «после». До того, как он услышал зловещий рык Хёнджина. До того, как он увидел его тёмную сторону — и не испугался, а, наоборот, понял, что перед ним альфа, ради которого он готов отпустить свои страхи. До того, как он позволил себе поверить, что случайный резонанс в супермаркете стал началом чего-то настоящего.       Фестиваль завершился ближе к вечеру. Зал постепенно пустел: родители разбирали детей по машинам, учителя сворачивали гирлянды, а запах свежей выпечки медленно выветривался, уступая место обычному школьному воздуху — мелу, бумаге и старому паркету.       Феликс стоял у стола, аккуратно складывая в коробку оставшиеся бумажные салфетки с мятными листочками. Пальцы двигались механически, а мысли были где-то далеко — всё ещё в том моменте, когда Хёнджин зарычал, и воздух вокруг превратился в раскалённый металл. Каждый раз, когда Феликс закрывал глаза, он слышал этот звук — низкий, вибрирующий, собственнический. И каждый раз по позвоночнику пробегала дрожь.       — Ликс-и!       Он вздрогнул и обернулся. Хёнджин стоял в проходе между столами, держа за руку сонную Юи, которая уже почти клевала носом, уставшая от долгого дня. На плече альфы висело пальто, а в другой руке он держал небольшой бумажный пакет.       — Я хотел сказать спасибо, — улыбнулся Хёнджин, и его голос был мягким, спокойным, без намёка на ту тёмную ярость, что полыхала в нём всего несколько часов назад. — Юи в полном восторге. Она уже всем друзьям рассказала, что её сенсей — лучший кондитер в мире.       Феликс слабо улыбнулся, чувствуя, как усталость тяжестью оседает на плечи.       — Это вы зря… дети сами старались. Я только помогал.       — Ты слишком скромен, — Хёнджин сделал шаг ближе, и Феликс инстинктивно напрягся, но альфа остановился на безопасном расстоянии, уважая его личное пространство. — Я провожу тебя до метро? Уже поздно.       — Не нужно, я справлюсь, — слишком быстро ответил Феликс и тут же пожалел об этом, когда увидел лёгкую тень разочарования в карих глазах. — То есть… я не хочу вас затруднять, у вас Юи…       — Юи спит на ходу, — тихо рассмеялся Хёнджин, кивая на дочку, которая уже практически висела на его руке. — Я посажу её в машину, а сам провожу тебя. Всего пять минут. Пожалуйста.       Феликс сдался. Это «пожалуйста» было таким тёплым, таким искренним, что отказать было невозможно.       — Хорошо, — кивнул он и начал собирать свои вещи.       Они вышли из школы вместе. Сумерки уже опустились на Токио, окрашивая небо в глубокий фиолетово-синий цвет. Воздух был прохладным, с лёгким ветерком, который шевелил светлые волосы Феликса. Юи крепко спала на заднем сиденье машины, которую Хёнджин вызвал заранее, и теперь стоял рядом с Феликсом на тротуаре, глядя, как омега нервно теребит край своего кардигана.       — Спасибо за сегодня, — нарушил тишину Хёнджин. — Ты был великолепен. Я горжусь, что ты учитель моей дочери.       Феликс покраснел до корней волос.       — Хван-сан, я просто делал свою работу…       — Знаю, — Хёнджин мягко улыбнулся и сделал то, чего Феликс не ожидал. Он протянул руку и накрыл его ладонь своей — легко, почти невесомо, и сжал на секунду, прежде чем убрать. — Ты устал, иди домой. Отдыхай. Я позвоню тебе… если позволишь.       Феликс замер. Это прикосновение — короткое, но такое значимое — отозвалось теплом в груди. Он поднял глаза на альфу и кивнул, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка.       — Позвоню, — прошептал он. — Я…       Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто улыбнулся шире и развернулся, направляясь ко входу в метро.       Хёнджин смотрел ему вслед, пока фигура омеги не скрылась в подземном переходе. В его груди разливалась странная, тёплая тяжесть.

***

      Домой Феликс добрался на автопилоте. Он механически разделся, принял душ и упал на кровать, глядя в потолок. В комнате пахло мятой и — совсем слабо, едва уловимо — табаком. Запах въелся в его кардиган, в волосы, в кожу.       «Он назвал меня своим омегой», — пронеслось в голове. — «При всех. Он рычал на того альфу. И он сказал, что хочет, чтобы я был его».       Сердце пропустило удар.       Феликс перевернулся на бок и прижал подушку к груди, как делал всегда, когда думал о чём-то важном. Он хотел этого? Он боялся этого? Омежья суть внутри него тихо, но настойчиво мурлыкала: «Да. Да, хотим. Мы хотим его».       Но голос разума был строже.       — Это слишком быстро, — прошептал он в пустоту. — Мы знакомы всего пару недель. Он альфа, он влиятельный, у него дочь. А я просто учитель. Что я могу ему дать?       Ответа не было. Только тиканье часов и далёкий шум города за окном.

***

      На следующий день в школе Джисон налетел на Феликса с самого утра, едва тот переступил порог учительской.       — Ну?! — воскликнул Хан, сверкая глазами. — Я всё видел! Этот твой Хёнджин рычал на Танаку, как разъярённый лев! А потом он держал тебя за руку! Я всё видел через окно, пока убирал гирлянды!       Феликс закатил глаза, но улыбнулся.       — Хани, у тебя слишком бурная фантазия…       — Ничего подобного! — Джисон упёр руки в бока. — Ты краснеешь! Ты всегда краснеешь, когда врёшь! Вы встречаетесь?       — Нет! — слишком громко ответил Феликс, и тут же зашептал, оглядываясь на дверь: — Нет, мы не встречаемся. Он просто… проявляет внимание. И я…       — Ты влюблен, — закончил за него Джисон с довольной улыбкой. — Я знаю этот взгляд. Ты смотрел на него весь вечер, как на луну. И он смотрел на тебя так же.       Феликс тяжело вздохнул и сел на диван, пряча лицо в ладонях.       — Хани, я не знаю, что делать. Это всё так сложно. Я боюсь, что это просто какая-то иллюзия. Что я ему не нужен по-настоящему.       — Дурачок, — Джисон плюхнулся рядом и обнял друга за плечи. — Если альфа рычит на другого альфу из-за тебя — это не иллюзия. Это инстинкт. Ты ему нужен. И ты нужна ему, — он подмигнул. — А если ты всё ещё сомневаешься, подожди немного. Если он не исчезнет через неделю, значит, ты ему действительно дорог.       Феликс поднял голову и улыбнулся другу.       — Спасибо, Хани. Ты у меня лучший.       — Знаю, — самодовольно фыркнул Джисон. — А теперь идём пить чай, пока не начался второй урок.

***

      Прошло три дня. Хёнджин не звонил. Феликс сначала был спокоен, потом начал нервничать, а к четвергу уже ловил себя на мысли, что каждые пять минут проверяет телефон, ожидая сообщения.       «Он сказал «позвоню», — думал Феликс, сидя за столом в пустом кабинете. — Но прошло уже три дня. Может, я ему не нужен? Может, он передумал?»       Мятный запах омеги стал горьковатым, тревожным.       В пятницу утром Феликс вошёл в класс, готовясь к уроку, и увидел на своём столе маленькую шкатулку из светлого дерева. Рядом лежала записка, написанная аккуратным, уверенным почерком:       «Это для тебя. Просто чтобы напомнить, что я думаю о тебе каждый день. Прости, что не звонил — хотел дать тебе пространство. Но если ты готов, я буду ждать твоего звонка. Всегда. Х.»       Феликс застыл. Он открыл шкатулку — внутри лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном в форме маленькой звезды. Такая же, как те заколки, что Юи вплела в его волосы в тот вечер.       Он прижал кулон к груди, чувствуя, как к горлу подступает ком.       — Сенсей, а что это? — раздался голос Юи, которая уже сидела за партой и с любопытством смотрела на учителя.       Феликс обернулся, пряча шкатулку в ящик стола, и мягко улыбнулся.       — Это… подарок от одного хорошего человека.       — От папы? — Юи хитро прищурилась, и Феликс почувствовал, как краска заливает щёки.       — Юи-тян, садись, начинаем урок, — строго, но с улыбкой сказал он, отворачиваясь к доске, чтобы скрыть румянец.       Но в груди разливалось тепло.

***

      Вечером пятницы Феликс, наконец, набрал номер Хёнджина. Его руки дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, когда в трубке раздался знакомый, бархатный голос:       — Ликс-и? Ты позвонил.       — Я… — Феликс судорожно сглотнул, сжимая кулон в пальцах. — Спасибо за подарок. Он… он прекрасен. Но зачем? Зачем ты это сделал?       — Потому что я не мог просто сидеть и ждать, — ответил Хёнджин, и в его голосе слышалась лёгкая улыбка. — Я хотел, чтобы у тебя была вещь, которая напоминала бы тебе о нас. Даже если ты пока не готова решиться. Я хочу быть рядом, Ликс-и. Не торопя тебя. Просто быть рядом.       Феликс закрыл глаза и выдохнул.       — Я хочу увидеть тебя, — прошептал он.       — Ты знаешь, где меня найти, — тихо ответил Хёнджин. — Хочешь, я приеду к твоему дому через час? Мы можем просто погулять. Никаких обязательств. Просто прогулка.       — Да, — выдохнул Феликс, и улыбка наконец коснулась его губ. — Через час. Я буду ждать.

***

      Они встретились у входа в небольшой парк недалеко от дома Феликса. Вечер был тёплым, в воздухе пахло цветущей сакурой — последней, весенней, которая уже осыпалась с деревьев, создавая на асфальте розовый ковёр. Хёнджин стоял у фонаря, без пальто, в простом белом свитере, и выглядел одновременно небрежно и идеально.       Феликс подошёл к нему, чувствуя, как мятный аромат смешивается с табачным.       — Привет, — улыбнулся Хёнджин, и его глаза засветились той самой теплотой, от которой у Феликса подкашивались колени.       — Привет, — ответил Феликс, и они пошли по аллее, постепенно углубляясь в парк.       Они говорили о пустяках: о погоде, о школе, о Юи. Но в паузах между словами было что-то большее — тишина, в которой слышалось взаимное притяжение. Хёнджин рассказывал о своих проектах, о том, как ему нравится создавать красоту из обычного. Феликс слушал, затаив дыхание, и вдруг понял, что хочет знать о нём всё.       — А что ты любишь больше всего? — спросил он, когда они остановились у маленького пруда, в котором отражался свет фонарей.       Хёнджин повернулся к нему, и его взгляд стал серьёзным. — Я люблю всё, что связано с тобой, — тихо ответил он.       Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар. Вместо того чтобы отвести взгляд, он посмотрел прямо в карие глаза альфы и прошептал:       — Хван-сан… я боюсь.       — Чего?       — Что ты разочаруешься во мне. Что я не такой, какой ты меня представляешь.       Хёнджин сделал шаг вперёд и осторожно взял его за руку, переплетая их пальцы. Медленно, спрашивая взглядом разрешения.       — Ликс-и, — сказал он мягко, — я вижу тебя. Ты — тот самый омега из супермаркета, который смущённо выбирал йогурт. Ты — тот учитель, который волнуется за своих учеников больше, чем за себя. Ты — тот человек, который держит в руках потрескавшуюся кружку, потому что её подарила мама. И я хочу знать тебя такого. Со всеми твоими страхами, со всей твоей теплотой. Ты не можешь меня разочаровать.       По щеке Феликса скатилась слеза — первая, за которой последовала вторая.       — Ты… ты запомнил кружку? — всхлипнул он.       Хёнджин улыбнулся и большим пальцем стёр солёные дорожки с его щек.       — Я запомнил всё. Каждый момент, каждую улыбку. Ты — лучшее, что случилось со мной за последние годы.       Феликс сжал его руку в ответ и прошептал:       — Я тоже хочу тебя узнать. По-настоящему. Не торопясь.       — Договорились, — Хёнджин улыбнулся, и в его улыбке была целая вселенная. — Мы будем идти так медленно, как ты захочешь.       Они стояли у пруда, держась за руки, и молчали. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.