Под сенью алого чогори

      

На тонком канате, под крик: «Ослепни!», над бездной зияющих ран,

Он шёл сквозь ожоги и пот, разрывая сомнений тягучий туман,

Пока обсидиан в глазах господина не вспыхнул безумным огнём,

И зубы в тесьму не впились, сокрушая всё прежнее в сердце живом.

Там шёлк фиолетовый — символ высокого плена и скорбный наряд —

Сползает под ноги, где двое в безумстве друг друга до дрожи казнят.

Забыты реестры: величие предков под властным и нежным крылом

Сгорает в бреду, становясь долгожданным и вольным числом.

Пусть стонет каягым, чеканя триумф среди мёртвых и злых алтарей,

Их близость — причастье к судьбе, что любого безумства сильней.

Взметнулись лазурные ленты, спасенье в финальном круженье пророча,

Он выкупил право на вдох в тишине этой самой преданной ночи.

***

      Дни сливались в бесконечную череду изнурительных упражнений, где грань между ученическим рвением и фанатичной одержимостью стиралась. Тэхён, наблюдая за Чонгуком, томился в неразрешимом сомнении: было ли это пугающее усердие продиктовано истинной страстью к искусству или же юнец просто использовал танец как единственный легальный способ касаться своего господина. Тренировки превратились в ритуал взаимного истощения.       Они вернулись к самым истокам и к не самой приятной базе, которую Чонгуку вдалбливали и раньше, но Тэхён отверг прежние методы как поверхностные и недостойные истинного мастера. По приказу главы дома на заднем дворе Кёбанга, скрытом от любопытных глаз высокой изгородью, возвели конструкцию, более подобающую лагерю наёмников, нежели обители искусств. Между двумя врытыми в землю столбами натянули грубый канат, ставший для омеги персональным эшафотом. Теперь всё существование юноши замкнулось на этой узкой, неустойчивой линии. Под пристальным взглядом Тэхёна Чонгук проводил долгие часы, нахаживая мили по дрожащей веревке. Каждый шаг требовал нечеловеческой концентрации: нужно было не просто удержаться, но и сохранить величественную осанку, которая превращает обычного человека в подобие божества. Ветер бесцеремонно дёргал его за полы простого исподнего, ступни превращались в сплошную кровавую мозоль, но воспитанник упрямо искал свой внутренний баланс.       — Ослепни, Чонгук! — Тэхён стоял у самого столба, небрежно прислонившись к нему плечом и наблюдая, как пот крупными каплями скатывается по напряжённой спине ученика. — Чувствуй верёвку как собственную плоть. Ты птица, но пойманная в силки. Взмахни руками так, словно под твоими ладонями не пустота, а тончайший шёлк империи. Поиграй с этим ветром, подчини его! Сейчас вся твоя концентрация — это страх оступиться. В твоих жилах течёт кровь тех, кто веками смотрел на мир сверху вниз. Так хватит дрожать! Покажи мне это величие или проваливай в канаву!       На скулах Чонгука вздулись желваки — секундная вспышка ярости, которую он тут же подавил, сменив на слепую покорность, после чего кивнул и плотно сомкнул веки. Мир для него исчез, осталась лишь вибрирующая нить под стопами и жутко холодный голос господина. Младший омега сделал шаг, ловя равновесие на грани падения, и его кисти взметнулись вверх, выписывая в пустоте безупречную дугу.       — Можешь же, когда хочешь! — Тэхён, удовлетворённый редким проблеском изящества, резко развернулся, намереваясь вернуться к бесконечным счетам Кёбанга, но не успел он сделать и пары шагов, как за спиной раздался глухой удар и сдавленный вскрик. Глава обернулся, выгнув бровь: Чонгук сидел в пыли, нелепо запутавшись в собственных коленях.       — И что это было? — холод в голосе Тэхёна мог бы заморозить кипяток.       — Побудьте со мной, — Чонгук шикнул от боли, потирая ушибленное место и глядя на господина с откровенной виноватостью. — Не знаю почему, но получается только в вашем присутствии.       — Да что ты говоришь? — Тэхён вернулся, шурша тяжёлыми юбками, и совершенно неэстетично присел перед ним на корточки. Он вытянул указательный палец, коснулся лба парня, а затем с сухим щелчком отвесил ему болезненный щелбан. — Очнись, Чонгук. Через пять месяцев смотр. Если не пройдёшь его — вылетишь на задворки чистить нужники. Ты в том возрасте, когда обязан быть на голову выше остальных, а пока ты едва дотягиваешь до уровня посредственности.       — Они учатся годами! — омега взвился, вскакивая на ноги, зло растирая покрасневший лоб. — Да, они младше, но я не выбирал, когда мне становиться рабом! Я бы тоже хотел, чтобы всё выходило по щелчку пальцев, но так не бывает. Всё детство меня дрессировали быть благородным омегой: каллиграфия, стихи, изысканные речи... На смотре это даст мне баллы, но танцы? Музыка? Отец берег меня, позволяя заниматься лишь тем, к чему лежала душа!       — И ты решил, что нашёл себе нового покровителя, который будет заглядывать тебе в рот и сдувать пылинки? — Тэхён поднялся следом. — Ошибаешься. Ты будешь пахать вдвое больше остальных, потому что мои ожидания стоят дороже твоих слёз. Это была твоя идея — стать артистом. Так будь добр, возьми себя в руки. Скажу не спать — будешь тренироваться до рассвета, пока не начнёшь напоминать кисэн, а не мешок с рисом!       — Я бы лучше поучился игре на барабанах, — вдруг выдохнул Чонгук, и в его глазах вспыхнул мечтательный, почти лихорадочный блеск. — И тому танцу, что вы танцевали для министров... Это было безумно красиво. — Тэхён окончательно выпрямился, его взгляд потяжелел, обещая скорую расправу за такие изречения. Чонгук тут же сбавил тон, покорно опуская плечи. — Я понял. Сначала азы, потом — всё остальное.       — Радует, что хоть с логикой у тебя проблем нет, — бросил хозяин Кёбанга, уходя прочь и не обернувшись на одинокую фигуру у каната.       Освоение дрожащей нити растянулось на мучительные две недели, и каждый лишний день этой борьбы за равновесие высекал из Тэхёна искры бешенства. Чтобы хоть как-то загладить вину за собственную «бестолковость», Чонгук из кожи вон лез в быту: выдраивал покои наставника до зеркального блеска, выкладывал закуски в чаши с особой педантичностью. Он надеялся на мимолётную ласку или хотя бы на смягчение взгляда, но Тэхён лишь коротко фыркал, едва удостоив его старания вниманием. В мире, где на кону стояло выживание всей обители, красиво разложенная редька не стоила даже няна, если ученик не оправдывал вложенных в него ожиданий.       Разговоры по душам остались в той далёкой ночи — теперь их заменял сухой стук учебных палочек. Уроки плавно переместились в главное здание, где в просторных залах Тэхён взялся за него всерьёз. Он выправлял походку воспитанника, заставляя его часами скользить по полу с чашей воды на голове, обучал сложным связкам, обещая, что тот покорит и танец с барабанами, и каскады летящих лент. Сам Чонгук в этом успехе сомневался. Сравнивая свою манеру держаться с отточенными, почти неземными движениями старших кисэн, младший чувствовал себя медведем, которого пытаются заставить порхать, а походка самого Тэхёна и вовсе казалась недосягаемым идеалом. Омега часто ловил себя на упаднической мысли: не его эта стезя, не рождён он для услады чужих взоров.       И всё же Тэхён сдержал слово. За пять месяцев он выжал из подопечного всё возможное и невозможное, проявив такое педагогическое рвение, на которое не был способен ни один наставник. Те, хоть и учили на совесть, сами зачастую не обладали талантом, коим обладал глава. Он перекраивал саму суть Чонгука, превращая угловатого подростка в изысканную лань.       Накануне смотра Кёбанг напоминал разворошённый муравейник. Визит торговцев, доставивших отрезы и украшения, оплаченные из бездонной императорской казны, превратился в форменное безумие. Обитатели, от юных учеников до маститых артистов, плотным кольцом обступили повозки, влезая в шёлка в надежде урвать кусок покрасивее. Чонгук замер поодаль, оглушённый этим гомоном; он чувствовал себя чужаком на празднике тщеславия, не решаясь даже подойти к тюкам, хотя в глубине души понимал: без достойного наряда его танец, каким бы отточенным ни был, останется лишь наброском. Он не догадывался, что в глазах судей облик артиста составляет добрую половину успеха.       Положение спас Тэхён. Его появление подействовало на разгоряченную толпу отрезвляюще: гомон мгновенно стих, а плотное кольцо тел расступилось, образуя ровный коридор. Омега подошёл к повозке и принялся медленно перебирать материю. Пальцы задержались на свёртке, который явно выделялся на фоне привычного красного и золотого. Это был наряд невиданного, заморского оттенка — глубокий фиолетовый, переходящий в холодное серебро, расшитый жемчугом и тончайшей вязи местных мастериц. Лазурные ленты, предназначенные для белоснежного чогори, завершали этот сложный образ. К одеянию Тэхён подобрал две шпильки и гребень, мерцание которых в точности повторяло отлив атласа.       — Остальное — в вашем распоряжении, — бросил хозяин Кёбанга, не оборачиваясь на притихших кисэн. — Это я забираю для своего ученика по праву приоритетного выбора.       Игнорируя ядовитый шёпот за спиной, Тэхён приблизился к Чонгуку и вложил в его руки тяжёлый, благоухающий благовониями свёрток, сопроводив этот жест коротким, не терпящим возражений кивком в сторону личных покоев. Оказавшись в тишине комнаты, младший омега бережно разложил подношение на циновке и принялся поспешно избавляться от старого тряпья, скидывая выцветшие, застиранные до серости штаны, но когда дело дошло до верхней части облачения, возникла заминка, так как завязки на чогори из грубого конопляного полотна затянулись намертво, вынудив Чонгука обернуться в надежде на помощь. Но вместо поддержки он наткнулся на непроницаемый, обволакивающий чернотой взгляд наставника, который молча наблюдал за каждым его движением.       — Ты заметно окреп за эти пять месяцев, — Тэхён прислонился к стене, его глаза медленно скользнули по округлившимся линиям бёдер, прежде чем вернуться к лицу ученика. — Не ты ли первым коснулся моих губ в тот вечер? К чему теперь этот внезапный стыд?       — Я лишь... не ожидал, господин, — чувствуя, как по щекам разливается багровый жар, Чонгук беспомощно указал на запутавшиеся тесёмки, моля о содействии.       Глава сократил расстояние в один шаг. Его изящные пальцы вплелись в неподатливую материю, пытаясь усмирить упрямое переплетение нитей, но жесткое волокно лишь сильнее впивалось в кожу. Секундное замешательство — и Тэхён, заставив сердце парня захлебнуться в немом крике, резко рухнул перед ним на колени. Потянувшись вперёд, он вцепился в конопляную завязку зубами, и пленённая нить наконец сдалась. Полы распахнулись, обнажая торс и оставляя юношу в одних лишь тонких сокбажи, которые в полумраке комнаты казались почти прозрачными.       — Господин... — выдохнул омега, заворожённо глядя на макушку склонившегося старшего.       — Их тоже придётся сбросить. К такому наряду полагается только шёлк, — Тэхён, не поднимая головы, принялся развязывать тесьму на талии. Когда последний барьер одежды пал, он коротко скомандовал, по-прежнему не глядя вверх: — Шагай. Выходи из этого старья. Чего ты замер? Отомри, нам нужно убедиться, что всё сидит безупречно. Если завтра обнаружится изъян, времени на замену не будет.       Чонгук послушно перешагнул через упавшую к ногам ветошь, оказываясь в опасной близости от Тэхёна, стоя полностью обнажённым под его пристальным, оценивающим взором.       — Вы хотите меня?       — Хочу, — в голосе хозяина дома не было ни капли лукавства. Он медленно поднялся, восстанавливая своё превосходство в росте, и аккуратно притянул воспитанника к себе за шею. Тэхён прижался губами к его виску, вдыхая аромат молодой кожи, но тут же отстранился, будто не желая вовсе допускать этого тактильного откровения. — Но завтрашний смотр стоит дороже наших минутных слабостей. Одевайся.       Чонгук знал, что завтра ему предстоит ослепить судей, превратив своё тело в воплощение всех чудес света, но истина была куда прозаичнее: он жаждал признания лишь одного человека. Наставник, который за эти месяцы стал для него едва ли не богом, казалось, намеренно возводил между ними стену из сухих поучений, пряча истинное «я» за маской сурового учителя, но честно брошенное признание пробило в этой броне брешь, через которую хлынуло невыносимое тепло, сковавшее низ живота. Едва Тэхён отстранился, юноша, ведомый инстинктом более древним, чем законы Чосона, качнулся вперёд. Он поднялся на носки и коснулся губ господина в трепетном, почти умоляющем поцелуе. Не было в этом жесте искушенного мастерства артиста, только жажда голодного, добравшегося до запретного плода подростка, который месяцами подавлял собственную нужду. Чонгук замер, ожидая привычного отпора, но вместо холодности встретил иное.       Когда самообладание главы дома дало трещину, реакция оказалась сокрушительной: послышался сдавленный рык, ладони с силой впились в обнажённую спину парня, прижигая кожу неистовым жаром. Одна рука собственнически скользнула вниз, вдоль позвоночника, пока не замерла на пояснице, вжимая податливое, дрожащее тело в шёлк одежд. Тэхён углубил поцелуй, пробуя Чонгука настолько рьяно, что у того зашлось сердце в бешеных ударах, передававшихся через грудную клетку напротив. Омега всхлипнул в чужие губы, чувствуя, как коленные чашечки превращаются в мягкий воск. Его собственные пальцы запутались в тяжёлом узле пояса, пытаясь найти лазейку к теплу чужой плоти. Исчезли призраки виселицы и суровые взгляды чиновников. Остались только горячие прикосновения, которые клеймили его, превращая покорного ученика в соучастника сладкого преступления.       Чонгук, наконец добравшись до цели, задрожавшими пальцами распустил тесьму алого повседневного чогори. Ладони, огрубевшие от бесконечного трения о канат и барабанные палки, теперь тонули в мягкой, напитанной драгоценными маслами коже. Юноша едва не захлебнулся собственным вздохом, чувствуя, как чужой жар перетекает через фаланги, плавя волю. Продолжая самозабвенно ловить губы Тэхёна, он повёл кистью ниже, к тугому сплетению на талии, мечтая сорвать этот барьер, но реакция последовала незамедлительно.       Стальной хват перехватил запястье, пригвоздив руку к груди. Мальчишка, ослеплённый нуждой, отчаянно и рвано простонал прямо в рот наставнику, пытаясь вырваться из плена, но через секунду его впечатали в стену. Лопатки встретились с твёрдым деревом, а над ним, точно грозовая туча, навис Тэхён.       — Если ты сейчас не прекратишь, я переступлю черту, за которой завтрашний день перестанет существовать. Для тебя здесь не будет места, пока тебе не выдали статус. Ты провоцируешь меня, — голос главы вибрировал, напоминая рокот барабана; он дышал тяжело, глядя в лицо Чонгука, по которому пробегали вспышки неутолённого голода.       — Возьмите меня... — омега подался навстречу, открывая шею и предлагая всё своё существо. Он всегда шёл напролом: первым коснулся господина, первым вытравил в себе страх перед ним, приходя в восторг от тембра, внешности и характера Тэхёна. Он первым принёс остатки знатной гордости в жертву любви, которую лелеял в своей неоформленной душе. — Я иссох по вам.       Глава медленно провёл большим пальцем по его нижней губе, очерчивая припухлый контур и смазывая влажный след. В глазах, затянутых дымкой возбуждения, обсидиановый лёд наконец-то раскололся, обнажая пугающую и совершенно несвоевременную потребность.       — Завтра, — выдохнул он скуляще и надломленно, что было совершенно на него не похоже, но уже через мгновение встряхнул головой, возвращая себе привычную сталь. — После того как ты заставишь их всех задохнуться от твоего таланта. Когда докажешь, что имеешь право стоять подле меня… Я обещаю: всё случится. Но я не позволю тебе осквернить твою первую ночь торопливой суетой на полу. Ты получишь то, чего достоин наследник министерского рода.       Хозяин дома непоколебимо отстранился, разрывая тугой кокон их близости и коротким жестом указывая на футон, чем дал понять: аудиенция окончена, а все вспыхнувшие чувства заперты в самый дальний ящик. У него осталась лишь одна ночь, чтобы подготовить вовсе не любовника.       С рассветом по коридорам обители пополз едва уловимый дух обречённости. Главы пяти богатейших домов столицы прибыли не за эстетикой, а ради жестокой выбраковки, где малейшая оплошность оборачивалась социальной смертью, ведь тех, кто не проходил сито отбора, беспардонно списывали в прислугу. В этом рабстве внутри рабства омеги становились бесправным расходным материалом для конюшен или вояк, выживая за жалкие гроши, которые редко доходили до рук самих несчастных.       Чонгук замер перед диском начищенной бронзы, вглядываясь в своё передёрнутое отражение, которое казалось ему безжизненным и чужим. Для него этот день не был просто очередным порогом — он ощущался финальной точкой в затянувшемся сражении за право дышать одним воздухом с наставником. Юноша понимал: если Тэхён не разглядит в нём обещанного величия, он без сомнения вычеркнет «заморыша» из своих планов, обратив взор на более достойных кандидатов. Масла в огонь подливал Сонхва, чьи пальцы, втиравшие белила до ощущения неподатливой корки, порхали у самого лица, пока отвратительный, сладко-тошнотный шёпот умерщвлял остатки уверенности. Тот вкрадчиво рассуждал о трёх «истинных бриллиантах» среди учеников, которые этим вечером должны были ослепить комиссию и навсегда затмить собой нелепые потуги бывшего аристократа.       Сам же Тэхён, вопреки обещанию быть рядом, исчез в предрассветном тумане, не явившись к Чонгуку ни в час утренней молитвы, ни когда солнце взобралось на самый зенит, раскаляя крыши Кёбанга. Омега судорожно оправдывал это отсутствие бесконечными делами или внезапным срывом планов, которые вечно преследовали наставника, но пустота вместо поддержки пугала его гораздо больше, чем предстоящий суд чужаков.       Когда пришло время выходить, Чонгук, едва справляясь с дрожью в коленях, обернулся к Сонхва в поисках одобрения, но в ответ получил лишь колючий, исполненный скепсиса взгляд. Холодный прищур заставил ком паники окончательно застрять в горле, мешая сделать даже самый простой вдох перед тем, как двери в главный зал с мерзким скрипом распахнулись.       Вокруг царила неестественная тишина; казалось, всё живое в Кёбанге в одночасье исчезло, оставив лишь экзаменаторов и застывших в ожидании воспитанников. Омега занял своё место в ряду претендентов, лихорадочно выискивая глазами знакомый силуэт, но Тэхёна нигде не было. Лишь музыкальные инструменты, сиротливо выставленные поодаль от центра площадки, напоминали о том, что здесь должно развернуться действо.       — Раз все в сборе, полагаю, мы можем начинать? — голос главы другого дома, омеги лет на двадцать старше Тэхёна, прозвучал чуть отстранённо. Его почтенный возраст выдавала седина, которую он, вопреки моде омег после двадцати пяти, уже не пытался прятать под фальшивыми прядями и громоздкими украшениями. — Где господин Ким? Его отсутствие вносит досадную неопределённость.       — Он просил не ждать, возникло неотложное дело, — отозвался другой член комиссии, вальяжно поправляя рукав. — Раз господин Ким всё равно не участвует в оценке своих подопечных, начнём без него. Показывайте сначала «средних», чтобы под конец мы могли сполна насладиться истинными талантами.       Чонгук едва успевал переводить взгляд с одного лица на другое, видя в этих людях лишь бывших фаворитов и министров, которые выиграли свои должности интригами, а теперь с удвоенной жестокостью вершили чужие судьбы. Смотр начался. Кандидаты один за другим выходили в центр, демонстрируя сухую базу, но больше всего парня озадачило отсутствие музыки: ученики танцевали в абсолютной тишине, где был слышен лишь шорох ткани о пол и их сбивчивое дыхание. Осознание того, что ему придётся выступать в таком же вакууме, заставило холодный пот выступить под слоем грима.       Очередь медленно двигалась к финалу, где остались лишь трое фаворитов и он — притаившийся в самом конце списка. Чонгук чувствовал себя белой вороной, поскольку его фиолетовый ханбок, вызывающе яркий на фоне чужих одежд, притягивал к себе недоумённые взгляды со всех сторон.       — Похоже, у нас остался последний, — голос одного из экзаменаторов прозвучал с явным разочарованием; «бриллианты» Кёбанга, несмотря на всю свою выучку, так и не смогли зажечь в пресыщенных душах и искры интереса. Теперь пять пар глаз, холодных и оценивающих, уставились на Чонгука, который, если бы мог, прижал бы уши, скуля от вопиющей несправедливости момента. — Проходи, чего замер? Видимо, весь этот смотр был лишь предлогом, чтобы заманить нас для обсуждения слияния домов; ну и прохвост же этот Ким.       — А вы, как и всегда, предпочитаете ядовитые речи за моей спиной, — двери распахнулись, и на пороге возник наставник, чей облик заставил присутствующих невольно подобрать полы своих одежд. На Тэхёне было нечто ослепительное: под струящимися прядями волос мерцало изумрудное чогори, переходящее в иссиня-чёрную юбку, которая превращала его в утончённую, опасную в своей красоте статуэтку. Приглашённые гости обменялись выразительными взглядами — глава Кёбанга пришёлся им явно не по вкусу. — Запугали моего подопечного своими непомерными требованиями, вон как дрожит. Не откажетесь ли послушать мою скверную игру на каягыме, раз уж я соизволил явиться вовремя?       — Да пожалуйста, тем забавнее будет наблюдать за вашими общими трепыханиями, — один из омег, явно затаивший давнюю обиду, расслабленно откинулся назад. — Говорят, этот мальчишка не проучился у тебя и полных шести месяцев, а мы только что оценивали двухгодичную подготовку. Неужели есть хоть тень надежды?       — Вам судить, я же здесь лишь ради музыки, — Тэхён с обманчиво мягкой улыбкой прошествовал к инструментам. Он опустился подле каягыма с присущей ему воздушностью и, коротко размяв пальцы, вскинул взор на Чонгука, в котором более не было льда — лишь едва уловимый, подбадривающий кивок.       — Я готов, — Чонгук посмел ответить вслух, послав учителю ответную, едва заметную улыбку.       Ком паники в горле растворился, уступая место решимости. Поправив выбившийся локон, он застыл в центре зала, приняв начальную позу и уверенно встретив взгляды гостей. Первый аккорд каягыма ударил по нервам присутствующих, и в тот же миг Чонгук сорвался с места, выплескивая из широких рукавов белоснежные ленты, которые послушно взметнулись в воздух, очерчивая идеальный полукруг. Тэхён намеренно усиливал звук, заставляя струны рокотать и стонать, и в этом громогласном сопровождении шаги омеги казались абсолютно бесшумными, словно тот не касался пола, а парил над ним. Тандем был безупречен: под пальцами главы инструмент мучился, выдавая страстные ритмы, на которые Чонгук откликался каждым изгибом тела. Бывшие кисэн закончили свои гляделки друг на друга, не в силах отвести глаз от этой гармонии, где музыка была не фоном, а зовом, на который ученик отвечал с запредельной точностью.       В танце не было ни уникальности, ни той строгой выучки, которую только что демонстрировали «бриллианты» Кёбанга. Чонгук просто самозабвенно наслаждался тем, как звучит каягым в руках Тэхёна, а тот, не скрывая мягкой улыбки, отвечал ему полной взаимностью, не сводя глаз со своего маленького ученика. Юноша кружил по центру зала, с каждым оборотом всё длиннее вытягивая белоснежные ленты, которые послушно свивались в воздухе, создавая для изумлённых гостей каскад мимолётных впечатлений.       Под финальные аккорды Чонгук замер: его грудь часто вздымалась, а взгляд, полный благоговения и тихой благодарности, был прикован к наставнику. Тэхён, не снимая рук со струн, медленно перевёл взор с омеги на присутствующих, наконец одарив их вниманием, которого они так ждали.       — Мы закончили. Полагаю, вам пора принять решение, а мы, пожалуй, отлучимся, — совершенно наглым образом обрывая едва зародившийся ропот обсуждений. Поднявшись, омега неуловимо изящным жестом отряхнул ткань от несуществующей пыли и, подойдя к Чонгуку, ловко извлёк ленты из его рукавов. Мягко подтолкнув парня к выходу, он бросил через плечо застывшей комиссии: — Встретимся на обеде. Я велел подать угощения прямо в этот зал, так что можете не утруждать себя прогулками — на улице начался жуткий дождь.       Так и не дождавшись реакции ошеломлённых судей, Тэхён выпроводил Чонгука и в полном молчании довёл его до своих личных покоев. Стоило створке двери с тихим щелчком закрыться, как глава наткнулся на застывшую фигуру ученика, почти уткнувшись носом в его макушку.       — Нервничал? — выдохнул Тэхён в самую шею, не касаясь, лишь опустив взгляд на то, как дрожащие пальцы мальчишки судорожно теребят узел на чогори.       — Вы оставили меня одного, — таким же надломленным шёпотом отозвался Чонгук, не смея пошевелиться.       — Я должен был уладить возникшие трудности.       — Почему мне кажется, что всё это было подстроено? — Чонгук наконец нашёл в себе силы развернуться, глядя в лицо наставнику. — Этот контраст... Безмолвие других и ваша музыка для меня одного. Вы ведь всё знали и предугадали заранее, чтобы я выглядел иначе... Господин...       — Отныне не «господин», а Тэхён — когда мы наедине, — взгляд внезапно изменился, наполнившись неприкрытым флиртом и хитрым прищуром. Прежде чем омега успел осознать перемену, Тэхён собственническим жестом обхватил его лицо ладонями, притягивая к себе почти вплотную, мгновенно глубоко целуя.