проект «анемон»

В субботу Минхо проснулся в пять утра от того, что в оранжерее сработала сигнализация. Это был не взлом. Сигнализация в оранжерее реагировала на температуру: если ночью холодало ниже восьми градусов, включался обогреватель и издавал короткий пронзительный писк, похожий на крик новорождённой птицы. Минхо привык к нему за шесть лет. Обычно он переворачивался на другой бок и засыпал снова. Но сегодня он не стал. Сегодня он встал, накинул халат поверх пижамы (да, он носил пижаму — тёмно-синюю, в мелкую клетку, купленную три года назад в супермаркете «Хансоль») и вышел в оранжерею. Анемоны спали. Их лепестки были закрыты — ночью цветы сворачиваются, экономя тепло, и раскрываются только с рассветом. Минхо проверил термометр, поправил лампу над дальним стеллажом и уже собирался вернуться в дом, когда заметил на полу лепесток. Не с анемона. Слишком большой. Слишком мясистый. Пион. Он наклонился и поднял его. Лепесток был свежим, с каплей влаги на кончике. Но в оранжерее не росли пионы. Они цвели в другом крыле, за перегородкой, и ещё не раскрылись — сезон был ранний, апрельский пион — редкость. Минхо зажал лепесток между пальцев и отнёс в подсобку. Там, под лампой, он рассмотрел его внимательнее. Розовый, с бордовыми прожилками у основания. Сорт «Сара Бернар» — классика, которую он заказывал каждый год для одной постоянной клиентки. Лепесток был тёплым. Минхо закрыл глаза. Он знал, что ханахаки может менять цветок. Редко, но бывает — если чувства трансформируются. Если безнадёжная любовь перестаёт быть безнадёжной. Анемон означал отчаяние. Пион — совсем другое. Пион на языке цветов означал исцеление. — Ты меняешься, — сказал он в пустоту. — Ты меняешься внутри него. Пустота не ответила. Но лепесток на ладони, казалось, стал ещё теплее. Джисон пришёл в десять утра с термосом, блокнотом и синяком под левым глазом. — Что случилось? — спросил Минхо вместо приветствия. — Упал. — Джисон отвёл взгляд и начал деловито расставлять на прилавке свой арсенал: термос, блокнот, диктофон, пакет с мандаринами. — В студии. Провод от микрофона. — Провод от микрофона оставляет след от удара тупым предметом? — Это был очень толстый провод. Он даже ходит в зал. Минхо взял его за подбородок — мягко, но настойчиво — и повернул лицо к свету. Синяк был свежий, с бордовым отливом, и расплывался на скулу. Слишком высоко для падения. Слишком характерно для удара. — Джисон. — Это Чанбин, — сдался он. — Мы спорили. О тебе. Минхо отпустил его подбородок. — Чанбин ударил тебя из-за меня? — Нет, он ударил меня, потому что я сказал, что если умру — это будет нормально. — Джисон говорил быстро, словно хотел поскорее проскочить неприятную тему. — Он не согласился. Сказал, что это глупость. Что я должен сделать операцию. Я сказал, что не хочу. Он сказал — тогда я идиот. Я сказал — да, идиот, и что теперь. Он ударил. Потом извинился. Потом мы обнялись. Это нормальный ход для мужской дружбы. Минхо слушал это и чувствовал, как внутри что-то закипает — глухо, как вода в чайнике перед тем, как выключиться. Не на Чанбина. На Джисона. На его «если умру — это будет нормально». — Это не нормально, — сказал он. — Я знаю. Чанбин мне уже объяснил. — Не достаточно хорошо, судя по синяку. — Он старался. — Джисон слабо улыбнулся, и улыбка вышла кривой — улыбка №2, ироничная, но сегодня в ней было больше боли, чем иронии. — Минхо, я не собираюсь умирать. У меня есть план «Б». — Какой? — Если ты не влюбишься до того, как станет совсем плохо, — я сделаю операцию. Повисла пауза. Минхо смотрел на Джисона, Джисон смотрел куда-то в район его левого плеча. — И ты перестанешь чувствовать, — сказал Минхо. — Да. — Совсем. — Врачи говорят — полная атрофия эмоциональной привязанности. Я смогу жить. Работать. Дружить с Чанбином. Но... — Джисон наконец поднял глаза, и в них стояла такая ясность, что у Минхо перехватило дыхание. — Но я перестану любить тебя. Это будет как будто файл удалили. Щёлк — и пусто. Я не буду помнить, каково это. — Ты будешь помнить. От воспоминаний не спасают операции и храмы. — Помнить — не любовь. — Он помолчал. — Я знаю, потому что у меня есть знакомая, которая сделала операцию. Она говорит: ты помнишь, что любил, но не помнишь как. Как будто читаешь книгу от третьего лица. Минхо взял с прилавка мандарин и начал чистить — просто чтобы занять руки. — Ты не сделаешь операцию, — сказал он. — Почему? — Потому что я влюблюсь. По плану. Джисон моргнул. — Ты говоришь это так уверенно. — Я флорист. Я знаю, как выращивать цветы. И я знаю, что пионы зацветают в мае. — Он протянул Джисону очищенный мандарин. — Сегодня утром я нашёл в оранжерее лепесток пиона. Розовый, с бордовыми прожилками. Тёплый. Джисон взял мандарин. Его пальцы дрожали. — Пион — это исцеление, — прошептал он. — Я знаю. — Ты думаешь, цветок меняется? — Я думаю, что-то меняется. В тебе. В чувствах. — Минхо вытер руки о фартук. — Анемон — безнадёжная любовь. Пион — выздоровление. Ты сам сказал, что теперь у тебя есть план «Б». Может быть, этого достаточно, чтобы цветы стали другими. Джисон смотрел на мандарин в своей ладони так, будто тот был не фруктом, а маленьким оранжевым чудом. — Я не кашлял пионами, — сказал он. — Пока. — Значит, это только начало. — Или ошибка. Может, лепесток занесло ветром. — В оранжерее нет пионов. Они за перегородкой. Джисон замолчал. Потом разломил мандарин пополам, протянул половину Минхо и принялся есть свою. Они стояли у прилавка, жевали мандарин и молчали, но это было хорошее молчание — не напряжённое, а задумчивое. Как будто оба переваривали новую информацию. — Я хочу провести эксперимент, — сказал наконец Джисон. — Опять? — Другой. Не со стрессом. С позитивным подкреплением. — Он вытер липкие пальцы о джинсы и открыл блокнот на новой странице. — Смотри. У меня есть теория. Если ханахаки реагирует на эмоциональное состояние, то позитивные события должны замедлять рост цветов, а негативные — ускорять. Я хочу проверить. — Как? — Мы проведём день, делая только приятные вещи. Никаких допросов. Никаких стресс-тестов. Просто... хороший день. — Джисон запнулся. — Это не свидание, — добавил он поспешно. — Это контролируемый эксперимент. — Контролируемый эксперимент по получению удовольствия. — Да! Минхо подумал, что последний раз он делал «приятные вещи» примерно... никогда. Его жизнь была размеренной и спокойной, но «приятной» в том смысле, какой вкладывал в это слово Джисон — с горящими глазами и мандариновым соком на подбородке, — не была. Он не умел развлекаться. Он умел работать, ухаживать за цветами и молчать. — Хорошо, — сказал он. — Но у меня условие. — Какое? — Никаких записей в процессе. Только в конце дня. Это должно быть... настоящее. Не материал для блокнота. Джисон замер с ручкой в руке. Потом медленно, почти торжественно закрыл блокнот и отложил его на край прилавка. — Договорились, — сказал он. — Никаких записей. Только ты, я и хороший день. — С чего начнём? — С музыки. *** Они спустились в подвал. Минхо не был в студии Джисона с того самого дня в начале апреля, когда пришёл с платком и лепестками. Тогда он не рассматривал помещение — он смотрел только на Джисона. Теперь у него было время оглядеться. Студия была маленькой, но обжитой. Стены, обитые поролоном для звукоизоляции. Микшерный пульт с наклейками в виде звёзд. Синтезатор, накрытый шарфом. На столе — кружка с надписью «Лучший продюсер» (подарок Чанбина, догадался Минхо) и ноутбук, экран которого светился в темноте, как аквариум. В углу — матрас с подушкой, на которой отпечатался след головы. Джисон явно жил здесь больше, чем где-либо ещё. — Садись, — сказал Джисон, указывая на единственный стул. — Я покажу тебе кое-что. Минхо сел. Джисон поколдовал над ноутбуком, открыл какой-то файл и протянул ему наушники. — Это новый трек. Я закончил его вчера. Он... про тебя. Минхо надел наушники. Сначала был тихий шум — кажется, ветер в оранжерее, записанный на диктофон. Потом вступил бит — медленный, как сердцебиение. А потом голос Джисона, поверх всего: «Я искал тебя в храме, хотя не знал, что ищу». Трек длился три минуты сорок семь секунд. Когда он закончился, Минхо снял наушники и несколько мгновений сидел молча. — Ну? — спросил Джисон. Он стоял, прислонившись к стене, и грыз колпачок ручки — видимо, вытащил её из кармана машинально. — Это красиво, — сказал Минхо. — «Красиво» — это всё? — Это не всё. — Он подбирал слова, как подбирают цветы для букета — осторожно, чтобы не повредить стебли. — Когда я слушал, я чувствовал... будто меня видят. По-настоящему. Как человека, который пахнет анемонами и не умеет развлекаться. — Ты умеешь развлекаться. Просто ты этого ещё совсем зеленый. — Джисон отлепился от стены и протянул ему руку. — Пойдём. — Куда? — На улицу. Я покажу тебе, как развлекаются обычные люди. — Я не обычный. — Я тоже. Поэтому у нас получится что-то особенное. Они гуляли по Хондэ. Джисон тащил Минхо от одной точки к другой с энтузиазмом гида, который впервые за долгое время получил благодарного слушателя. Они съели уличный токпокки, от которого у Минхо заслезились глаза. Они зашли в магазин виниловых пластинок, где Джисон показал альбом, вдохновивший его стать продюсером. Они посидели в кофейне «Синяя дверь» — той самой, над студией, — и Джисон рассказал, как наблюдал за Минхо через окно. — Ты сидел у витрины и читал книгу, — говорил он, размешивая латте. — Я думал: «Что он читает? Наверное, что-то очень умное. Канта. Или ботанический атлас». А потом я зашёл в магазин и увидел, что это был томик манхвы про еду. — Там интересный сюжет, — сказал Минхо, чувствуя, как теплеют щеки. — Я не осуждаю! Я был в восторге! Ты стал ещё более настоящим. — Из-за манхвы? — Из-за того, что ты не стеснялся. Сидел в витрине цветочного магазина, с лицом буддийского монаха, и читал комикс про еду. Это лучшее, что я видел. Минхо спрятал улыбку за чашкой кофе. Он помнил тот день. Он действительно читал манхву — её забыл кто-то из покупателей, и Минхо машинально пролистал, а потом втянулся. Он не знал, что за ним наблюдают. — Ты сталкер, — сказал он. — Я исследователь. — Ты следил за мной три дня. — Я собирал данные. И я уже извинился за это. В треке. Минхо вспомнил строчку из того трека — про храм и поиск. Про круг, который замкнулся. И подумал, что это, наверное, и есть прощение: когда недостатки человека становятся частью мелодии, и ты слушаешь её не для того, чтобы судить, а для того, чтобы понять. К вечеру они оказались в парке у реки Хан. Джисон сказал, что это обязательная программа: закат, вода, ветер. Минхо не спорил. Он устал — не физически, а эмоционально, как устают люди, которые слишком долго были закрыты и вдруг распахнулись настежь. Они сидели на траве (Джисон — на своей толстовке, Минхо — просто так, потому что «трава не пугает») и смотрели, как солнце садится за мост. — Спасибо, — сказал Джисон тихо. — За что? — За сегодня. За то, что согласился на эксперимент. За то, что слушал трек. За то, что ешь токпокки, хотя тебе было остро. За всё. — Это был хороший день, — признал Минхо. — Я не ожидал. — Чего ты не ожидал? — Что мне понравится. Я думал, будет... неловко. Или скучно. Или я устану от людей. Но было нормально. — «Нормально»? — Джисон повернулся к нему, и в его глазах плясали отблески заката. — Ты опять говоришь «нормально»! — Это высшая оценка. — Нет, высшая оценка — это «хорошо». Или «мне понравилось». Или «Джисон, ты лучший, я тебя обожаю». — Последнее — это уже не оценка. — А что же? Минхо посмотрел на него — на синяк под глазом, на взлохмаченные ветром волосы, на губы, всё ещё чуть липкие от мандарина. И почувствовал, как в груди сдвинулось уже не на миллиметр — на целый сантиметр. Может быть, на два. — Это признание, — сказал он. — К которому я пока не готов. Джисон кивнул — без обиды, без разочарования. — Я подожду, — сказал он. — У меня есть план «Б», но я не хочу его использовать. Я хочу план «А». — План «А» — это я? — План «А» — это мы. Вдвоём. Без цветов в лёгких по возможности. Солнце село. Над рекой зажглись фонари. Джисон положил голову Минхо на плечо — молча, без предупреждения, просто потому что устал и хотел тепла. Минхо не отстранился. Он сидел неподвижно, чувствуя чужой вес на своём плече, и думал о том, что когда-то в храме его учили: всё проходит. Радость проходит. Боль проходит. Привязанность — тоже. Но сейчас, с головой Джисона на плече и лепестком пиона в кармане, он подумал, что, возможно, есть вещи, которые не должны проходить. Возможно, некоторые корни стоит оставить даже когда они заражены. Позже, уже в магазине, когда Джисон ушёл домой (настоятельно попросив не провожать, «я сам, я взрослый, синяк уже не болит»), Минхо достал свой блокнот цвета хаки и сделал запись. День 6 (суббота). Проведён эксперимент «позитивное подкрепление». Объект показал студию, новый трек, Хондэ, парк у реки. Эмоциональный отклик: устойчивый. Природа отклика: радость. Да, я узнал это чувство. Это была радость. Дополнительное наблюдение: объект уснул на моём плече. Я не отстранился. Продолжительность контакта: приблизительно 20 минут. Когда он дышит во сне, его ресницы подрагивают. Новый параметр: желание, чтобы ему не было больно. Не как цель проекта. Как личное желание. Он закрыл блокнот и долго сидел в тишине, перебирая лепестки — анемона и пиона, — которые лежали теперь в одной коробочке на подоконнике. За окном гудел город. В оранжерее спали цветы. Где-то в подвале в Хондэ Джисон, наверное, уже сидел за микшерным пультом, сводя новый трек — тот самый, где Минхо был садовником. И всё это складывалось в странную, асимметричную, но цельную картину. Как букет из разных цветов, которые на первый взгляд не сочетаются, а потом — вдруг — оказываются созданными друг для друга. Наверно именно поэтому иногда стоит покупать по одному цветку.