Под снегами Парижа

Утро кануна Рождества в Париже пахло жареными каштанами и чем-то сладким, что Гермиона не могла опознать. Она шла по узкой улочке Монмартра, засунув руки в карманы пальто, и смотрела под ноги. Брусчатка была мокрой от ночного снега, теперь его сменила мелкая морось - не падала, а висела в воздухе, делая мир размытым, словно акварель, которую кто-то слишком сильно намочил. Вчера она разговаривала с Роном. Вчера её жизнь раскололась на «до» и «после». Сегодня было «после», и оно оказалось пустым. Она не знала, что делать с собой. В отеле было душно, стены давили. Она вышла без цели - чтобы просто двигаться. Ноги несли её сами, по инерции. В Лондоне в такое утро она бы сидела в своей квартире, пила кофе и смотрела в окно. Но квартиры больше не было. Рон ушёл к матери. А она - она улетела в другой город, где её никто не знает. Где её никто не ждёт. Кофейню она нашла случайно. Маленькая, на углу, с вывеской, написанной от руки мелом на чёрной доске. Из открытой двери тянуло жареными зёрнами и корицей. Внутри было тепло, тесно, пахло деревом и старыми книгами. Столики стояли вплотную друг к другу, на подоконниках горели свечи. Гермиона выбрала столик у окна. Сняла пальто, сложила его аккуратно на спинку стула. Осталась в сером свитере с высоким воротом - в том самом, в котором летела сюда. На запястье тикали магловские часы. Стрелки показывали десять утра. До вечера ещё целая вечность. Она заказала кофе. Чёрный, без сахара. Официантка, молодая француженка с пирсингом в носу, кивнула и ушла. Гермиона обхватила ладонями край стола. Дерево было тёплым, отполированным годами локтей. За окном проходили люди. Пары, державшиеся за руки. Мать с ребёнком на руках, закутанным в объемный шарф. Пожилой мужчина с букетом омелы. Все они куда-то шли. К кому-то. У всех было место, где их ждали. Гермиона отвернулась к стене. Кофе принесли быстро. Чашка была маленькой, фарфоровой, с отбитым краем. Она сделала глоток. Горький, крепкий, обжигающий. На языке остался привкус дыма. Она достала из кармана книгу - магловскую, в мягкой обложке, которую купила в аэропорту, чтобы было что держать в руках. Раскрыла наугад. Глаза скользили по строчкам, но смысл не цеплялся. Слова были как шум. Фоновый. Она перечитала одну и ту же фразу трижды и поняла, что не запомнила ни слова. Закрыла книгу. Положила рядом с чашкой. Сидела так, глядя в окно, не думая ни о чём. Просто дышала. Просто была. *** Дверь кофейни открылась с тихим звоном колокольчика. Гермиона не подняла глаз. Просто отметила периферийным зрением - вошёл кто-то. Высокий. В тёмном пальто. Снег на плечах. Он небрежно стряхнул его у двери, снял тёмно-серый кашемировый шарф и провёл рукой по волосам. Светлым. Пульс дёрнулся где-то под ключицей. Коротко, резко - от неожиданности. Она подняла глаза. Он стоял спиной, разглядывая меню на доске у стойки. Светлые волосы - растрёпанные ветром, несколько прядей прилипли ко лбу, он их не убирал. Плечи широкие, пальто сидело хорошо, но на спине ткань чуть морщилась - видимо, он надел его поверх чего-то тёплого, и теперь слой давал лишнюю толщину. Он повернулся. И она узнала его. Не сразу. Мгновение ушло на то, чтобы сопоставить черты с тем образом, который хранился где-то на задворках памяти - мальчишка с высокомерной ухмылкой, бледный, острый, злой. Потом - подросток в мантии с зелёной змеёй. Потом - тот, кто стоял в Малфой-мэноре и не смотрел ей в глаза, пока Беллатриса... Она стиснула чашку. Пальцы побелели. Это был Драко Малфой. Но не тот. Тот был тощим, нервным, с впавшими щеками и глазами, в которых плескался страх. Этот был - другим. Шире в плечах. Лицо не похудело, а оформилось - скулы стали резче, челюсть тяжелее. Кожа не бледная, а скорее светлая, с тем особенным оттенком, который бывает у людей, проводящих много времени на воздухе. В уголках глаз - тонкие морщинки, которых не было в семнадцать. И он смотрел на неё. Пауза. Грудную клетку сжало. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Просто смотрела. И он смотрел. Он не двинулся. Не отвернулся. Не сделал вид, что не узнал. Просто стоял - в трёх шагах от её столика, с колокольчиком, всё ещё звенящим у двери, и смотрел. В его глазах не было ухмылки. Не было высокомерия. Было что-то другое - она не успела разобрать, что именно, потому что он уже шёл к ней. Она не встала. Не сбежала. Просто сидела и смотрела, как он приближается. Как останавливается у её столика. Как смотрит на неё сверху вниз - он был выше, чем она помнила. Намного выше. — Грейнджер, - сказал он. Голос был ниже, чем она помнила. Глубже. С хрипотцой, которой не было в школе. — Малфой, - ответила она. Слова вышли ровными. Она сама удивилась, насколько ровными. Внутри всё дрожало, но снаружи - ничего. Тренированная интонация целителя. Та, с которой она сообщала пациентам плохие новости. — Можно? - коротко кивнул ок. Это не было вопросом. Это было ожиданием. Он ждал, пока она разрешит. Гермиона посмотрела на свободный стул напротив. Потом на него. Потом снова на стул. — Садись, - сказала она. Он сел. Двигался иначе, чем она помнила. Без той резкости, которая была в нём в Хогвартсе, а плавно и уверенно. Он сидел напротив. Она видела его руки на столе - длинные пальцы, гладкие. Не такие, как у Рона. У Рона руки были рабочие, шершавые. У Малфоя - нет. Но на тыльной стороне левой ладони - тонкий белый шрам. Она не успела рассмотреть. Официантка подошла к их столику. Малфой заказал эспрессо, не глядя в меню. Официантка ушла. Он смотрел на неё. Она смотрела в окно. За стеклом прошла женщина с коляской. Снег продолжал висеть в воздухе. — Я не ожидал тебя здесь увидеть, - сказал он наконец. — Я не ожидала тебя здесь увидеть, - парировала она. Уголок его рта дрогнул. Не ухмылка - что-то более мягкое. — Я живу здесь. Уже... несколько лет. — Я не знала. — Разумеется. - Он помолчал. - А ты? — В отпуске. — В Париже? — А почему нет? Он пожал плечами. Жест был ленивым, но в нём не было той показной небрежности, которую она помнила. Это был настоящий жест - человека, которому не нужно никому ничего доказывать. — В канун Рождества? - спросил он. Она не ответила сразу. Посмотрела на свою чашку. Кофе остыл. На поверхности - тонкая плёнка. — Да, - сказала она. - В канун Рождества. Он кивнул. Медленно. — Понятно. Он не стал расспрашивать. Не стал допытываться, почему она одна, почему в Париже, почему именно сейчас. И это - больше всего её поразило. Тот Малфой, которого она помнила, обязательно бы уколол. Обязательно нашёл бы, куда ткнуть. Этот - молчал. Официантка принесла его эспрессо. Он поблагодарил, кивнув. Взял чашку, но не стал пить. Просто держал в руках, обхватив пальцами. Тишина. За окном прошёл мужчина с подарочными коробками и пакетами. Где-то далеко заиграла музыка. Малфой поставил чашку. Пальцы его чуть дрогнули - она заметила. — Грейнджер, - сказал он. Она подняла глаза. Он смотрел на неё прямо. Серые глаза были ясными и пронзительными. И в них было что-то, чего она никогда в нём не видела. — Я хочу... - он запнулся. Провёл языком по нижней губе. - Извиниться. Внутри у неё что-то сжалось. Резко, неожиданно. Она не была готова. — Не надо, - сказала она быстро. Слишком быстро. — Надо, - он покачал головой. - Я не прошу тебя принять. Не прошу простить. Я просто... хочу сказать. Он посмотрел на свои руки. На чашку. На стол. — За Малфой-мэнор, - он говорил медленно, подбирая слова. - За то, что происходило в той гостиной. Пауза. — За... за Беллатрису. Его голос стал тише. — За то, что я стоял и бездействовал. Он поднял взгляд. Встретился с её глазами. — За то, что я вообще... был тем, кем был. Он замолчал. Гермиона сидела неподвижно. Внутри у неё было странно - не боль, не облегчение, а что-то среднее. Как будто кто-то тронул старый, давно заживший шрам. Не больно. Но ощущаешь. Она не знала, что сказать. — Почему сейчас? - спросила она наконец. - Почему... здесь? Он пожал плечами. — Увидел тебя. И понял, что если не скажу сейчас - больше не будет возможности. Ты уедешь и я не увижу тебя больше. Тишина. Он наконец взял чашку, сделал глоток. Эспрессо был, видимо, горячим - он слегка поморщился, но не поставил. — Ты не обязана отвечать, - сказал он. - Я не для того это говорил, чтобы ты что-то сказала. — Я понимаю. — Хорошо. Он допил эспрессо. Поставил чашку. Посмотрел на неё снова. — Грейнджер, - он помолчал. - У меня сегодня вечером вечеринка. Небольшая. Друзья. Коллеги по команде. — Команде? — Квиддич. Я играю за французскую сборную. Ловец. Она моргнула. Этого она точно не ожидала. — Ловец? — Да. - Уголок его рта снова дрогнул. - Удивлена? — Немного. Он откинулся на спинку стула. — Вечеринка у меня дома. Небольшая. Человек двадцать. Никто из них не знает, кто мы друг другу. Для них я просто Драко. А ты... - он повернулся к ней. - Ты можешь быть кем угодно. Там нет... того, что было. Там нет войны, нет прошлого, есть просто люди. Он посмотрел на неё. — Если хочешь. Гермиона смотрела на него. Пыталась понять - зачем он это говорит. Зачем приглашает. Что в этом подвох. Но подвоха не было. Она видела это - не умом, а чем-то другим. Тем, что в ней было целителем. Умение видеть, когда человек говорит правду. Он говорил правду. — Почему? - спросила она. — Потому что, - он пожал плечами. - Ты одна. Я вижу. И я... не хочу, чтобы канун Рождества ты провела, глядя в стену отеля. Она не стала отрицать. Не стала говорить, что у неё есть планы. Что она не одна. Что ей не нужно его приглашение. Просто молчала. — Я не обижусь, если откажешь, - добавил он. - Правда. Она посмотрела на свою чашку. На остывший кофе. На книгу, которую не читала. На окно, за которым чужой город, чужие люди, чужая жизнь. Потом на него. — Во сколько? - спросила она. Он моргнул. Видимо, не ожидал согласия. — В восемь, - сказал он. - Я напишу тебе адрес. — Хорошо. Она кивнула. Сама не веря, что согласилась. Он достал из кармана пальто сложенный пергамент и ручку. Написал что-то быстро, ловко. Оторвал лист, протянул ей. — Вот. — Спасибо, - сказала она. — Не за что, - он встал. - До вечера, Грейнджер. — До вечера, Малфой. Он кивнул. Пошёл к двери. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Гермиона сидела. Смотрела на листок в руках. Адрес был написан аккуратным, острым почерком. Она положила листок на стол и посмотрела в окно. Снег всё ещё висел в воздухе. Но теперь он казался не таким серым. Она допила остывший кофе. Горький. Холодный. И впервые за два дня - улыбнулась. Чуть-чуть. Одними уголками рта.