По гРоб жиЗНи

***

— Ты, Серый? Напугал. — Тебя напугаешь. Серый попробовал навести резкость, чтобы рассмотреть соседа. Даже в темноте Олега Манилу нельзя было перепутать ни с кем. Даже едва различимым в черноте неосвещенного двора был он нагло красив. И в подъебках равных ему не было. — Сидишь, как тот сыч на сукУ. Или на сукЕ?.. Я чуть не ссыканул, когда ты с насеста дёрнулся. Зад у Серёги затёк и, верняк, уже имел на себе след по форме и размеру профиля железного забора. В оцепенении были и тело, и мысли. Голова взяла выходной, оно бы давно пора, только — не вовремя: как раз сейчас не помешала бы верная схемка. Но поздняк. Так что зад терпел. Тоже, кстати, заслуженно. И вмятина, пожалуй, там знатная. Жаль показать некому. Не Маниле уж точно. — Точно, поссать надо — пивас давит. Мой двор: хочу — сижу. Про Сыча на сУке вот только от тебя я и не слышал, Маня. Говорю сразу: похуй на Сыча. А про блядину ебливую уже и забыл. — Витка классная и… — Тоже хочешь ей вдуть? — Дебил. И когда-нибудь тебя бросит. — Забыл. И забил. — Застегнул ширинку и отошёл от тополя Серёга неспеша, встал рядом с Манилой, рассматривающим единственное освещённое окно пятиэтажки — окно кухни его, Серёгиной, квартиры. — Мне любая даст. - На раз. С детской площадки пронзительно и противно заорали коты. По двору потянуло холодом. До зудящих зубов Серёге хотелось курить. Вот почему Манила не курит? — Ты домой чего не идёшь, Серый? Мать твоя звонила, ищет тебя. Папка, говорит, из рейса пришёл. Джинсы привёз. Пирамиды. — Нахуй пирамиды. Не в джинсах счастье. И если ты заржал сейчас, а ты заржал, Маня, то больше крышевать свои гастроли меня не зови. — Гонишь, Ньюс. Договор на десять конов. В мыловарню вкладывался кто? А кто на долю дал? Или и это забыл? — Напомни. — Сбавь. Субботу пропускать нельзя. Базарный день — деревня подвалит. И я шариков новых наточил — как живые. Опробовать хочется. — Манила мечтательно выдохнул, запрокинул голову, оголив тонкий кадык. Даже ночью этот блядский маланец выглядел так, будто только что с моря приехал! И кадык, и загар, не сходящий круглый год, Серёга, скорее, нарисовал в воображении, чем увидел, но тело все равно пошло мурашками. Если Ньюс чего-то и боялся в этой жизни, так это когда Манила хотел что-нибудь «опробовать». А хотел он редко, метко и всегда «по-взрослому» — обдуманно, взвешенно и, сука, беспроигрышно. — Опробуешь… — Размочил сухость во рту и сплюнул в темноту. — Хотя по уму, завязывать с напёрстками надо. Кипиш сходит, лох умнеет, а менты давят уже реально конкретно — на долю разводят и… криминал шить пытаются. А я не спешу. — Так завязывай. Ты же хотел валить на столицу — так вали! Собрал же бабок — вали! Вали, Маня! — разозлился Серый, как всегда, вспышкой, с хуя завёлся только — неясно. — Я ковёр выкупил. — А? — Ковёр, говорю… — Батя меня убьёт. — Нервак прошиб разрядом тока и Серёга ожил — в извилинах тоже что-то чиркнуло, но не завелось, только колени задвигались в бешеном ритме фирменной ньюсовой тряски. — Всё, всё, всё, всё, всё должно было получиться! Дело было плёвое, Мань, в курсе же! И верное!.. Кто знал, что нас повяжут и нужен будет откуп? — Удивительно, правда. Два придурка с тремя мешками соломы в электричке. У одного в кармане переделка, а у другого в паспорте фамилия Анашкин. Носов довольно заржал, вспоминая эпопею с ганжубасом. А ещё Серёга знал, что Манила сейчас закатил глаза — его всегда реакция на Серёгины «истории идиота». — Ковёр этот долбанный бате я бы вернул, по-любасу. Шпик, сука, барыга, в долг не отдал и до кучи вдвое цену заломил. И у него покупатель уже был… — Ковёр у тебя дома. Я ещё днём завёз. — Мань… Олег, я б хуй его знал, что он «раритет», и батя его для аукциона пригнал!.. — Всё ты знал. И Шпик знал. — То есть это ты — «покупатель»? Твоих всех денег там — только на бахрому. Как?! — Сделал предложение от которого он не смог отказаться. — Манила засунул руки в карманы и качнулся на носках. Во рту у Серёги снова пересохло, и горло перехватило туже, чем удавкой тогда на Меловой косе, когда с Северскими пиздились на пятерых двадцать. — Отсосал? — Блядь, не догадался. А тебя, чтобы посоветовать, рядом не было. — Сказал, как высек — лучше бы въебал. Не выносил Серёга этой убийственной насмешки. А кому понравится почувствовать себя тупым недоноском? Но было что-то ещё, для Серёги неопределяемое, но насторожившее. Олег замер. Не растворился, наоборот, стал резче, острее. Будто вырезал себя из пространства двора тупым ножом. И будто дышать перестал. — Обиделся? Ты чего? Я же — никому. Слово давал. — Ну так забери обратно. Засунь в свою золотую жопу. И прости, разочарую: раз — уже пидорас, Серёжа. Теперь можешь рассказывать. — Манила, с цепи сорвался? Эй, куда рванул?.. Олег! Стой! Во сколько завтра на точку?.. — Забудь. И забей.

*