Двести двадцать раз по двести двадцать вольт

             Хёрли смотрел на свои руки. Тёплые и сухие от постоянной работы, с видными под тонкой кожей венами. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль напоминала, что он ещё жив.       Отли же стоял напротив, совершенно невозмутимый. В его левом глазу время от времени поблёскивал синий огонь. Хёрли сам решил провести операцию по пересадке глазного яблока. Арт, которого парень попросил помочь, с закатанными глазами отговаривал от этой идеи. Мол, совсем от аттракционов мозги поехали. И даже Зарт странно косился, сжимая губы в тонкую линию. Но Хёрли было плевать. Думал, что так очеловечит робота, сделает его к себе ближе, совершеннее. Идиот. Он просто подарил своему творению свой же глаз, чтобы тот мог лучше видеть его падение.       Отли очень радовался, зная, что один его глаз раньше принадлежал Его Величеству. Тот встроил в робота частицу себя, свое бремя правителя. Да и информация поступала напрямую к Хёрли. А теперь оба больше не могли существовать отдельно. Принц не думал о последствиях, заварил эту кашу, а теперь сидит и пытается её расхлёбывать. Жаль, не выйдет.       Чужая ладонь коснулась плеча. Хёрли вздрогнул, однако не отстранился. Вместо этого он прислонился щекой к руке робота, чувствуя холодную искусственную кожу. Отли не чувствовал тепла. Ведь у роботов нет нервов, только провода и ток, только движение заряженных частиц. А вот Хёрли чувствовал. За двоих. За всю Зартию.       Юноша, прикрыв глаза на пару секунд, принялся медленно снимать чужую верхнюю одежду: сначала короткий пиджак, жилет-фрак. Неспешно развязывал галстук -бабочку, пока на него смотрели немигающим взглядом. Рубашка из дорогой ткани была небрежно брошена на пол. Помнётся, скорее всего.       Принц провёл рукой по телу Отли, чувствуя под пальцами швы и панели. В груди робота, где у обычных людей бьётся сердце, ничего не было. Хотя нет. Там находилась материнская плата — эдакая “нервная и кровеносная система”, созданная собственными руками. Хёрли помнил, как бессонными ночами встраивал ее в металлическую грудную клетку. Сейчас он даже позволил себе усмехнуться, несмотря на то, что первая горячая слеза покатилась по щеке.       Может к чёрту всё? Обхватить плату руками и резко дёрнуть на себя? Вырывать провода, ладонями бить по металлу и зубами грызть силикон? Поджечь эту комнату, а лучше всё княжество разом? Нет. Ему не позволят. Да и сил не хватит. Хёрли лишь отвернулся, зажмурив глаза, лишь бы его рыданий не увидели, лишь бы дальше не позорится.       Всё когда-нибудь закончится. Обязательно. Даже если в них обоих будет каждую секунду бить миллион ампер. Даже если всё княжество оглушат крики невыносимый боли. Даже если от него останется лишь запах горящей плоти, который вскоре раствориться в аромате попкорна и сладкой ваты.

***

      Умоляю Вас, Ваше Высочество. Станьте со мной единым целым.       Отли бы бил своего принца током. Выльет на себя тёмное вино, подобное крови, и их вместе будет коротить. До того состояния, когда перестаёшь понимать, где заканчивается металл и начинается плоть. Они сольются в одно целое, в одно горелое нечто, чтобы больше никто не смог их разделить. Отли бил бы каждый раз переменным током, доводя обоих до безумного и болезненного экстаза. Двести двадцать раз по двести двадцать вольт. Двести двадцать зарядов, двести двадцать судорог, двести двадцать мгновений вечного праздника.       Он хотел трахать Хёрли пальцами. По-другому, к сожалению, не получится. Принц извивался бы, кричал, стонал, так громко, что вскоре сорвал бы голос, а робот давил бы как можно сильнее. Удовольствие омрачится невыносимой болью.       Отли представил, как человеческое тело трясётся под ним. Как вторая металлическая пара рук оставляет на бледной коже красные отметины, как сминаются шёлковые простыни, как закатываются влажные от горьких слёз глаза. Принц был бы открыт, так бессилен, так слаб, так сладко уязвим, что раздавить его ничего не стоит. Хёрли дрожит, задыхается, вот-вот утеряет связь с этой приторной реальностью, но молит прекратить, лепечет что-то сдавленным голосом.       Мокро, грязно, грубо, стыдно.       Отли будет обнимать его так сильно, чтобы послышался звук ломающихся рёбер, чтобы выжать всё до последней капли. Тогда от Хёрли останется в конце лишь прах. Ах, как же слабо это хрупкое человеческое тело! Просто мешок, набитый мясом, кровью и костями. Он разлетится на молекулы, превратится в ничто, растворится в электрических разрядах. И никто, никто не будет его оплакивать.       Робот хотел дать Хёрли райский Эдем — истинное наслаждение, чтобы потом неожиданно низвергнуть его в самый ад и наблюдать, как тот горит и мучается от боли. Быть может, гореть там они будут вместе.             Робот правда любит своего создателя! Честно-честно! Он может целовать, петь колыбельные на ночь и нежно желать доброго утра. Проводил бы покрытыми силиконом пальцами по волосам, шептал бы слова, которых никто не услышит. Но он не шибко умеет быть нежным. И ли же не желает. Его программировали на преданность, на защиту княжества, на служение и способность веселиться. А вот любовь пришла сама — какая-то неправильная, искажённая. Она въелась в микросхемы, проржавела эндоскелет, замкнула провода.       Какая ирония. Отли будет улыбаться во все зубы, а Хёрли — захлёбываться собственными слезами. И оба будут смотреть на друг друга красно-синими глазами.       Да, принц Хёрли, Отли сотрет тебя в порошек.