Небо над Каннамгу

      — Дурацкое ощущение, — Чан поводит плечами, передергиваясь, и давит сигаретный окурок в каменной вазе, где отродясь не росли цветы. — Как будто у нас тайное свидание.       — Кхм, — Минхо закашливается, подавившись, и хмуро вытирает стекающую по подбородку воду. Пустая бутылочка из-под напитка отправляется вслед за окурком. — Это была плохая шутка.       — То есть, ты допускаешь такой вариант? — Чан щурится, и по его взгляду не понять — шутит или спрашивает серьезно.       — Я еще жить хочу, — бурчит Минхо, отводя взгляд. — Ты же задушишь своей опекой. Или я тебя сам придушу, через месяц.       На самом деле Минхо уже думал об этом. О них двоих. И выводы были так себе — Чану не светит с ним ни в коей мере. Хотя бы по уже вышеозвученным причинам. Минхо терпеть не может, когда его пытаются контролировать, а Чан не может жить спокойно, не зная, где и что делает его партнер. И она оба об этом знают, давно уже.       — Я что, настолько плох? — Чан громко смеется, но в голосе совсем мало смеха.       — Ты слишком любишь все контролировать.       — А ты разве нет?       — Проехали. К чему вообще этот разговор?       — Так просто, пришло в голову, — Чан пожимает плечами. — Ты ведь действительно почти никогда не заходишь через главный вход. А как бездомный кошак трешься у черного в ожидании объедков.       Чан прекрасно знает, почему Минхо себя так ведет. Но иногда забывается и напоминает, рискуя нарваться на вспышку гнева.       — Договоришься, — Минхо толкает Чана в плечо и тот охает, прикрывая место удара. — Жить надоело?       — Мне еще Чонина поднимать, пощади, — тянет Чан, шутливо складывая ладони. — Ты ведь знаешь, сколько сейчас стоит колледж, а это последний год…       — Зачем ему колледж? — Минхо вертит незажженную сигарету, переломив пополам.       — Ты серьезно? — Чан дергает себя за волосы и с силой растирает затылок. — Он очень умный и должен учиться дальше.       — Ты не потянешь, — Минхо качает головой и посылает сигаретные обломки в недолгий полет. — Чан, колледж ты не потянешь, даже если выпрыгнешь из трусов. Даже если продашь закусочную, ты не потянешь. Максимум первый курс. А дальше?       — Я что-нибудь придумаю…       — Думаешь, Чонин будет тебе благодарен, если ты увязнешь в криминале по самую шею? — Минхо сжимает кулак и бьет уже в каменную стену. — Думаешь, он скажет тебе спасибо за это?       — Я буду очень осторожным. Очень, очень осторожным…       — Не неси хуйни, — цедит Минхо. — Это планка, выше которой ты не прыгнешь.       — Не недооценивай меня, Ли Минхо, я тебе не какой-то…       — Твоя проблема в том, что ты просто не умеешь принимать помощь и все стараешься сделать сам. Ты как твой отец, и где он сейчас?       Минхо замолкает, успев придержать язык — и без того сболтнул слишком много — Чан сжимает зубы так, что натягивается кожа на скулах. Хотя это и правда.       Чистая правда.       Семейство Бан всегда старалось решить проблемы само. Даже если помощь других была необходима, отец Чана старательно игнорировал все предложения. Чан, конечно, был помягче, но наследственная черта всегда добавляла им проблем.       И про то, что он не сможет оплатить колледж Чонину без чужой помощи — тоже правда. Но Чан никогда ее не примет — даже от самого Чонина. Когда тот сказал, что будет работать и учиться, Чан устроил ему великолепный скандал. Не такой грандиозный, конечно, когда Минхо нашел репетитора и оплатил половину занятий, — вторую часть поделили между собой Феликс и Чанбин, — но достаточно серьезный, после которого Чонин с ним почти месяц не разговаривал.       А еще Минхо знает, чем можно остановить Чана, не доводя того до бешенства, но старается использовать это знание как можно реже.       Например, как только что.       — Инфа про Гису правдивая? — видно, что Чану трудно остановиться, но он все же берет себя в руки.       Спорить с Минхо на улице, на глазах у соседей, не лучший вариант. Да и спорить с Минхо, у которого в наличии всегда тысяча весомых аргументов — такое себе удовольствие.       — Более чем, — Минхо кивает и недовольно морщится. — Я сам его видел с какими-то девками в кафе рядом с банком.       Ему пришлось сидеть в этом чертовом кафе, потому что чертов юрист перепутал время и Минхо пришел раньше на целый час. И самоуверенность Гису, словно забывшего про осторожность и без стеснения флиртующего с девушками, его выбесила. Впрочем, он никогда не любил этого парня, и вовсе не из-за его вызывающе красивой внешности, про которую вечно болтает Джисон. Просто не любил, и в эту нелюбовь столько всего намешано, что Минхо даже не собирается разбираться. Не его проблема, а Чанбин давно самостоятелен, чтобы присматривать за своими.       — Блядь, — выдыхает Чан и достает новую сигарету. — Это нехорошо.       — Скажи это Чанбину, — Минхо засовывает кулаки в карманы джинсов и прислоняется плечом к стене. — Ты слишком много куришь, Чан. Хочешь избавиться от своих легких через рот?       — Думаешь, они мне нужны? — Чан затягивается и невесело усмехается, спалив сразу половину сигареты.       — В человеческом теле нет ничего лишнего, — качает головой Минхо.       Они так давно и так хорошо, даже слишком хорошо, друг друга знают, что можно почти не разговаривать. И от этих знаний обоим только хуже.       — Хочешь, найду несколько ненужных органов? — под его пристальным взглядом Чан тушит недокуренное в многострадальном вазоне и неловко трет щеку.       — Лучше приходи сегодня, — говорит Минхо, решаясь и отгоняя навязчивую мысль о том, что Джисона придется сплавить к Чанбину на всю ночь под каким-нибудь предлогом. — Придешь? Я буду ждать.       Конечно, Чан приходит.       Он всегда приходит на этот зов, но только когда Минхо приглашает, и никогда сам. Это не Джисон, что может торчать в его квартире даже в отсутствие хозяина. Чан соблюдает давно установленные границы и никогда их не нарушает, в отличие от Минхо, что иногда поддается собственной слабости.       — Я купил нам поесть, — Чан показывает тяжелый пакет с коробками и щелкает замком — еще одно негласное правило, соблюдаемое обоими. — Взял острую пряную курицу, как ты любишь. И пиво.       Они едят молча, сидя напротив друг друга и сталкиваясь взглядами. Так же молча пьют, сдерживая рукавом рвущиеся наружу пивные пузырьки. Минхо сглатывает, счищая щекочущее движение в горле. Смотрит на Чана поплывшим взглядом. Не то чтобы ему было страшно, так, на всякий случай. Если с Джисоном можно просто молчать, то с Чаном молчание превращается в затянутые, пустые паузы. Это ни хорошо, ни плохо. Это просто по-другому, и Минхо предпочитает залить эти паузы пивом. Ну и расслабляет немного, это да. Пиво легко проваливается внутрь, оставляя после себя теплый, согревающий след.       — У тебя все хорошо? — проклятый диван продавливается под весом Чана. Продавливается, как и сам Минхо — все еще глупый и бесполезный.       На этот вопрос можно не отвечать — Чан всегда задает его каждый раз. И после этого — целует. Жгучий перец на его губах заново обжигает Минхо рот. Чан не любит острое, но каждый раз берет перченое, потому что так любит Минхо. Джисон же никогда не задумывается о таких вещах. Живет, как безмозглая птичка, скачущая по ветке…       — Может, вернешься? — низкий голос вибрирует в шею, разливаясь по грудной клетке. Чан как зверь, чует сразу, если Минхо отвлекается. — Я пока еще на этой планете.       — Поцелуй меня, — просит Минхо, обнимая его за шею обеими руками.       Рук едва хватает — настолько в нем все широкое. Наверное, именно поэтому Минхо каждый раз сдается и позволяет себе слабость. Чан даже внешне выглядит крепко стоящим на земле. Попирающим ее твердь. Тяжелый и широкий, ничего общего с изящной, какой-то женской, хрупкостью, что можно сломать ненароком неверным движением.       Минхо тянет Чана к себе и закрывает глаза, чтобы не видеть его взгляда. Такого же расплывшегося и потерянного. Хватается за него всеми конечностями, пытаясь удержаться на этой стороне как можно дольше.       Протестует только, когда горячие ладони ложатся на спину, поглаживая между лопатками. Минхо от этого движения всегда вздрагивает и отодвигается слишком резко.       — Не надо, — просит тихо, но Чан всегда его слышит.       Слышит, но никогда не может сдержать вздох.       Минхо не понимает, почему так себя ведет. Просто не понимает — прошло много времени, да и посещения психотерапевта вроде бы не пропали даром. Но не может пересилить себя — от этих касаний все внутри переворачивается с ног на голову. Хорошо, что Чан никогда не настаивает. Только утыкается ему в шею лицом и громко сопит, обжигая дыханием.       — Так мы будем или как, — не выдерживает Минхо, вжатый в узкий диван.       Чан все-таки тяжелый и давит. Не только на грудь, но и на живот. Давит, вжимаясь в него всем телом, словно пытается стереть мешающую прикосновениям ткань.       — Будем, — Чан ловко всовывает пальцы между ними и тянет чью-то футболку наверх. Оставляет дорожку жгучих, как перец, отметин на ребрах Минхо.       Чан всегда уступает, и Минхо, каждый раз почти готовый переступить через свои страхи, испытывает желание его ударить. Даже бьет, в плечо, сжатым кулаком, который тут же целуют, заставляя раскрыться.       Минхо послушно подставляет шею, хотя потом придется всю неделю носить что-то с высоким, закрывающим засосы, воротом. Зарывается пальцами в тугие колечки мягких волос. Вздрагивает и шипит, когда острые зубы прихватывают тонкую кожу. Ему этого вполне достаточного. Этого — и собственных ног, скрещенных под обтянутой джинсами чановой задницей. Пусть даже щелкает в суставах раздвинутых бедер. Минхо этот звук терпеть не может, но с Чаном всегда забывает об этой нетерпимости. Только с ним — почти полностью доверяя, потому что хоть кому-то в этом мире он должен доверять.       Тянет за край футболку Чана, задирая и вздрагивая от такого знакомого ощущения кожи к коже. К двойному, почти синхронному дыханию. И поднимает бедра, помогая Чану стянуть с себя штаны.       Холодная острая курица такая же вкусная, как и горячая. И без всякого пива — Минхо молча берет протянутую Чаном куриную грудку и кивает, благодаря. Красные от маринада пальцы обжигают губы под пристальным взглядом Чана, который тут же перестает есть. Минхо дергает плечом и сдерживает улыбку — Чан повторяет движения, облизывая свои.       На его шее — розовые следы, оставленные зубами Минхо. Ответная метка, спускающаяся по животу вниз и теряющаяся под резинкой выуженных из глубин стенного шкафа спортивных штанов. Минхо и не помнит, как и когда эти вещи оказались в его шкафу, но не против — все лучше, чем голый Чан в его квартире.       — Спасибо, я наелся, — Минхо выпрямляется и вытирает жирные перченые пальцы влажными салфетками.       Сильный вроде бы голод успокаивается парой кусков мяса и несколькими глотками холодной газированной воды. Минхо двигает в сторону Чана коробку с остатками курицы и смотрит, как тот ест, подперев щеку ладонью.       — Надо поговорить с Чанбином насчет Гису, — вставляет он между кусочком крылышка и отломанной от костяка ножки. — На всякий случай. От этого идиота можно ожидать подставы в любой момент.       — Угу, — Чан кивает, отводя взгляд.       Ему неловко и он пытается спрятать это смущение так неумело, что Минхо все-таки улыбается. Он и сам не знает, почему в этот раз не вытолкал Чана за дверь, получив нужное. Почему позволил себе и ему зайти чуть дальше установленных границ. Но смотреть на жующего, такого домашнего, Чана, действительно приятно. И совсем не хочется выгонять его в ночь.       — Я поговорю, — Чан снова кивает и сдувает упавшую на глаза кудряшку челки.       Слишком безобидный и слишком домашний.       Такой, каким бы мог его видеть Минхо каждый день, если бы не взращивал своих тараканов так тщательно.       Слишком не его — Минхо знает, почему никогда не позволит себе что-то большее. Этот спокойный, насытившийся Чан никогда ему не принадлежал. Только защищающий свое зверь с окровавленной битой в руках — на короткие, но разрушающие мгновения. Для него только та часть, из-за которой будет плохо всем — и Чонину, и самому Чану и даже Минхо.       И особенно Джисону.       — Мне уйти?       Хриплый голос вырывает Минхо из раздумий, и он снова нарушает собственные правила.       Всего один раз.       В последний.       — Не надо, — Минхо отрицательно качает головой и встает с треклятого дивана. — Я в душ. Ты со мной?       Чан уходит, пока Минхо крепко спит, как происходит всегда, когда остается до самого утра. Уходит так тихо, что обычно чуткий к посторонним шумам, насытившийся Минхо не реагирует ни на что. Уходит, оставляя входную дверь открытой — ни один здравомыслящий человек сюда не полезет, пусть даже соседи Минхо далеки от идеала. А остальным на эту территорию входа нет.       Проснувшийся враз, словно от толчка в спину, Минхо по привычке сразу же проводит ладонью по постели слева от себя, нащупывая холодную пустоту, и отворачивается. У Чана полно забот, в отличие от самого Минхо, живущего по принципу полумертвого кактуса в горшке. Джисон, намучившись с его поливом и уже не раз порывавшийся выкинуть, переместил несчастное растение на подоконник и благополучно про него забыл. Минхо же забыл себя сам.       Он переворачивается на живот, утыкаясь лбом в сгиб локтя, и не шевелится, когда слышит знакомые легкие шаги. Когда вошедший в незапертую дверь хозяином ходит по комнате, шурша пакетом с куриными костями и пустыми пивными жестянками.       — Эй, ты живой? — кровать прогибается под тяжестью другого тела, а в образовавшуюся щель под рукой Минхо видит блестящие глаза. — Минхо?       Тонкие пальцы касаются его руки и несмело поднимаются по предплечью вверх, застывая возле заломленной пряди волос. Словно Минхо уличный пугливый кот и может сбежать от любого резкого и не только движения. Но Минхо не кот и бежать ему некуда.       — Не так много вы и выпили, — говорит Джисон стене за спиной Минхо. — Поэтому не делай вид, что все еще спишь. Ты не спишь.       — Уйди, а? — просит Минхо хрипло. Но просить такое у Джисона, все равно что пытаться остановить ветер.       — Размечтался, — парирует Джисон и облегченно выдыхает.       Иногда после таких гостей Минхо с ним неделями не разговаривает, отделываясь короткими фразами. Да еще и в дом не пускает, и если сейчас ответил так быстро, то все в порядке. Если можно назвать порядком вот все это.       На самом деле Минхо сейчас не хочет никого видеть, даже Джисона. Но до Джисона его невысказанная просьба не доходит. Джисон ведет себя как глупый и бестолковый щенок, увидевший хозяина после долгой разлуки. Иногда Минхо становится за него страшно — сам он так и не научился отключаться от реалий жизни. А Джисон может, и Минхо ничего не остается, как терпеть его такую особенность.       — Хочешь, я сделаю тебе суп? — Джисон подкладывает под по-детски пухлую щеку кулак и моргает. — Или сбегаю до круглосуточного?       Минхо не отвечает, но Джисона подобные вещи никогда не смущали и не останавливали. Он спрашивает всякую ерунду, не замолкая ни на секунду, еще какое-то время, и Минхо странным образом становится легче. Даже не вслушивается в звонкий, чуть выше, чем обычно, тональностью, голос, выдающий волнение Джисона. Просто слушает, позволяя сознанию складывать произносимые слова в легкий ритмичный напев. С такими особенностями Джисону нужно работать с детьми, но кто подпустит к детям необразованного психопата и истерика?       — Ладно, давай просто полежим, — соглашается Джисон, завершая свою тираду, смысл которой Минхо как всегда упустил. — Хорошо?       И на это тоже можно не отвечать. Минхо только вздыхает, когда цепкие пальцы касаются его плеча и спускаются ниже. В ребра Джисон его не тыкает, понимая неуместность ситуации, но в остальном себе не отказывает, перебираясь на свободную половину кровати прямо через Минхо.       Нормальный человек мог бы встать и обойти, любой нормальный, но не Джисон, рискующий нарваться на вспыхнувшего раздражением Минхо. Перебравшийся Джисон возится за его спиной, что-то бормочет себе под нос и не собирается успокаиваться. Рука у Минхо уже затекла и ноет, но он не собирается шевелиться, вслушиваясь в эту в возню. И едва не вздрагивает, когда горячий выдох обжигает ему шею.       Джисон словно не замечает оставленных на его коже пятен. Словно внезапно ослеп, утыкаясь подбородком между лопаток. Тонкая ткань растянутой футболки пропускает его тепло, согревая, и Минхо расслабляется. Это не страшно, потому что это Джисон. Бестолковый и липучий Джисон, который всегда делает то, что хочет, не спрашивая чужого мнения, как и сам Минхо. Джисону позволяется многое, потому что запрещать что-либо ему бесполезно. А Минхо давно научился быть терпеливым и не обращать внимания на подобные мелочи.       Джисон неспокойно шебуршится, умудряясь протолкнуть правую руку между Минхо и постелью, и у того появляется новая точка опоры. Не слишком надежная — Джисон может сорваться в любую секунду, но при этом придающая уверенности. Заземляющая Минхо куда сильнее, чем руки Чана ночью.       Словно они меняются местами — Джисон с приступом панической атаки и Минхо, совершенно не понимающий, что нужно делать в подобных ситуациях, и при этом инстинктивно совершающий верные действия. Словно Джисон действительно чувствует ту тьму, что клубится внутри Минхо, выплескиваясь наружу вспышками ярости и раздражения.       Джисон, что при всей своей внешней поверхностности и пофигизме настроен на Минхо так чутко, что даже Чану недоступно.       — Скажи ему, — Джисон наконец перестает возиться и замирает, обнимая Минхо ниже талии свободной рукой. А Минхо понимает, что не сможет пошевелиться при всем желании — Джисон держит его крепко, придавив своим весом.       Немаленьким, в общем-то, для расслабленного Минхо, весом. И откуда у такого тощего Джисона столько силы?       — Что и кому? — уточняет Минхо, не дождавшись продолжения.       У Джисона в голове так же тесно, как и в его карманах, куда Минхо не сунется по доброй воле. И не вычистишь, вывернув наружу и вытряхнув ненужное барахло. Но Джисон умудряется отыскивать в ее глубинах нужные вещи, не прилагая никаких усилий.       — Скажи ему, — повторяется Джисон, дергая Минхо за плечо и заставляя развернуться к себе. Заглядывая в лицо и щуря темные глаза. — Скажи Чану, чтобы больше сюда не приходил. Или я скажу сам.