Небо над Каннамгу

      — Я ненавижу капусту, — бурчит Чан, стискивая зубы. — Куда нам ее столько?       — Серьезно? — отец на мгновение останавливается и смотрит на него сверху вниз.       На держащих очередную тяжесть руках выступают вены, Чан мечтает, что у него будут такие же красивые и сильные руки, когда он вырастет. Хотя и сейчас тоже ничего — таскание тех же ящиков с чертовой капустой дает свои плоды. И хотя отец всегда контролирует, чтобы тот не поднимал слишком большой вес, Чан тайком подкладывает лишние кочаны.       Носить приходится не только капусту — довольно высокий порожек и узкий проход не дают использовать грузовую тележку. Чан переносит коробки с упаковками рамена и всяческих соусов, пакеты с сухими и свежими травами, сетки с крупными ячейками, наполненными длинными белыми торпедами острой редьки. Из мешков торчат зеленые хвосты лука и выступают кровавые пятна от недавно забитой птицы. В плетеной корзине бьют хвостами переложенные мокрой травой рыбешки, и Чан сглатывает, предвидя, что именно ему придется их потрошить. Сглатывает, пока выщипывает остатки перьев с убиенных птичьих тушек, от неловкости прорывая тонкую кожу и выпуская желтый жир.       Небо над высотками Каннамгу такое ярко голубое, что ему приходится закрывать глаза, чтобы не ослепнуть. Даже отсюда видно, как блестят стекла, отражая утреннее солнце.       Небу над Каннамгу плевать, что отец по случаю накупил овощей с хорошей скидкой и теперь нужно все занести внутрь, пока не начался ливень.       — Прости, — Чан виновато склоняет голову и подталкивает ящик снизу коленом. — Я тебе помогу.       Пока отец носит мешки с рисом, Чан успевает выложить капусту на одну из нижних полок, где хранятся овощи. Туда же отправляются гладкие, прохладные на ощупь, редьки. Пустые ящики выносит на улицу, к черному входу, и составляет друг на друга, заваливая ими каменную цветочную вазу, невесть откуда взявшуюся в их дыре. Чан не помнит, чтобы в той хоть когда-то высаживали цветы.       Последнюю коробку с соусами и приправами он вносит под громкий раскат грома.       Наскоро вымыв руки и обтерев их об собственную футболку, прилипает к окну, наблюдая, как отец втискивает опустевший фургончик между соседским микроавтобусом и двумя облезлыми велосипедами. Как бежит через узкую улочку, прикрывая голову ладонью, словно это может спасти его от обрушившегося сплошной стеной ливня.       — Ух, весь промок! — звякают ветряные колокольчики, отец смеется, встряхивая головой, как собака, обдавая Чана ледяными брызгами.       — Сделать чай?       — Лучше чего-нибудь покрепче.       Темные губы растягиваются в улыбке. Цветастый прямоугольник кухонного полотенца моментально промокает, пропитываясь влагой. Чан не может сдержать ответной улыбки — волосы отца, намокнув, закручиваются тугими пружинками.       С зеленой бутылки сдирается пробка, деревянная рюмка с кружком подставки издает легкий стук — Чан ставит их на столик, пока отец обтирает голову и плечи. Хрустит залитый соевым соусом огурец, хрустит острая, облитая огнем красного перца, капуста, которой отец закусывает соджу. Чан бы мог быстро приготовить рис с яйцом, но отцу нравится и так.       Мир снаружи становится похожим на морское дно — расплывается в текущих по стеклу струях, стирая краски, и все еще голубое над Каннамгу небо тут уже не увидишь.       Чан сидит на диванчике, подвернув под себя ногу и обхватив вторую обеими руками. Слушает, как жует и глотает отец, похрустывая капустными ребрами, как шумит дождь снаружи и гудит старый чайник, вода в котором закипает целых сто лет.       — Сегодня, наверное, никто не придет, — нарушает отец уютное молчание.       Чан вздрагивает и моргает, пытаясь стряхнуть сон с ресниц.       — Если будет лить и дальше, — уточняет отец, поднимаясь и закрывая широкими плечами половину витринного окна. — Никто не пойдет развлекаться в такую погоду.       — Угу, — Чан медленно кивает, упирается подбородком в теплое колено.       Отец за его спиной чем-то шуршит и гремит, булькает, разливая наконец-то вскипевшую воду по кружкам.       — Вот, поешь и иди спать.       Чан чувствует запах заваренной лапши и открывает глаза, когда отец ставит перед ним глубокую миску и кладет ложку и палочки. Есть совсем не хочется, но он послушно берет миску в руки — в блестящем жирными кружками бульоне плавают перья зеленого лука. Чан вспоминает, что со вчера осталось немного бульона, и удовлетворенно жмурится. Не полноценный рамен, но все лучше порошка из пакетика.       — Спасибо, — благодарит Чан и цепляет палочками лапшичные пружинки.       — Я тебя позову, если что, — отец останавливается у окна и качает головой. — Надо позвонить Уёну и сказать, чтобы сегодня не приходил. А ты поспи, я уберу посуду.       Чан сонно кивает и жует, медленно двигая челюстями. Насыщенный куриный бульон обжигает рот, но согревает — из-за дождя в закусочной становится все прохладней. Несмотря на то, что лето в самом разгаре, а на календаре — конец июля, старое каменное здание высасывает любое тепло, словно голодный вампир. Большие цифры на электросчетчике, что покрывается пылью у выхода в подсобные помещения, Чана пугают, и он старается лишний раз не включать обогрев в жилой половине дома.       — Спасибо, — повторяется Чан и покачивается, едва не выронив посуду, которую забирает отец и сгружает в мойку. Чувствует легкое касание к плечу и на мгновение замирает, впитывая тепло широкой ладони.       Чан спит на ходу — после перетасканных ящиков и горячего обеда, после намокшего под дождем отца, с торчащими во все стороны кудряшками. Улыбаясь и придерживаясь за стену, добредает до дивана, не в силах пройти оставшиеся несколько шагов до своей кровати. И, уже окончательно засыпая, чувствует, как его накрывают теплым пледом.       Дождь не прекращается до самого вечера — проснувшийся Чан слышит, как он барабанит по крыше, и как журчит вода в старом водостоке. В комнате сумрачно, маленькая настольная лампа едва справляется, делая тьму по углам еще гуще. Круглый будильник с торчащими ушками кнопок показывает десять вечера, а Чан понимает, что проспал весь день.       — Пап? — спрашивает он тишину, повернув голову в сторону отцовской комнаты. Но вместо ответа слышит только раскат грома.       Чан грозы не боится, просто неуютно.       Не обращая внимания на мигающую лампу, встает, прихватив с собой плед.       Как он и думал, отец спит в закусочной, съежившись на одном из диванчиков — подтянув ноги и скрестив руки на груди. На столике рядом две пустых бутылки и миска из-под кимчи.       Остро пахнет капустой и алкоголем, на столе вареные рисинки и опрокинутая рюмка. Тусклый свет от витрины холодильника с напитками не дает упасть, наткнувшись на мебель. Чан втягивает влажный запах беды, усилившийся из-за дождя, и накрывает отца пледом — не проснется до самого утра.       Все равно он ничем не может помочь.       Стараясь не шуметь, убирает грязную посуду, оставляя мытье до утра.       Отмахиваясь от висюлек бамбуковой занавески, что закрывает проход, подходит к черному входу и прижимается лицом к холодному стеклу.       Из-за сплошной стены воды толком ничего не видно, но Чан представляет, как сияют желтыми пятнами окон омытые дождем высотки. В младшей школе их класс возили на экскурсию, но Чан плохо помнит, куда именно они ходили. Только распирающее грудь восхищение и жар от раскаленного солнца.       Дождь барабанит по старой мостовой, стекает по стенам домов. Дождь не серый, а чуть желтоватый — из-за тусклого фонаря у дома соседей, единственного фонаря на этой части улицы. Чан слабо удивляется, что тот вообще работает в такую погоду. Дождь барабанит по краю каменной вазы и разлетается брызгами, попадая и на без того вымокшие ящики, сваленные в углу. Тонкие дощечки наверняка насквозь пропитались водой. Но спасать ящики уже поздно, и Чан только вздыхает — поставщик снова отругает отца за испорченную тару. Если бы он не поленился и занес их внутрь…       Вздрагивает, заметив движение в одном из ящиков — горб темноты шевелится, словно ожила сама ночь. И тут же смеется над собой — наверняка одна из бродячих собак, что постоянно трутся вокруг в ожидании отбросов, решила укрыться от непогоды.       Но ведь собаки не плачут, верно?       Закусив губу, Чан рывком распахивает дверь и наклоняется над ящиком, игнорируя ледяные струи, ударившие в голову и спину. Даже если он ослышался и все перепутал, даже если это бездомная собака, нельзя оставлять живое существо на улице в такую погоду. Перебарывая дрожь, он вытягивает руку и касается чего-то мягкого и теплого.       — Папа! — Чан кричит очень громко, но шум дождя гасит все звуки. — Помогите!       Чан кричит и кричит, безуспешно пытаясь докричаться хоть до кого-то, но ночью, да еще в такой ливень, их район становится глух и слеп к любым мольбам о помощи.       Замолкает только когда цепкие пальцы хватают его за палец, едва не сломав.       Смаргивая текущие слезы, Чан садится на корточки рядом с ящиком, уставившись на неизвестно как появившегося тут ребенка, вцепившегося в его руку. Даже свежесть дождя не может скрыть ужасную вонь, от которой его едва не выворачивает прямо в ящик.       Чан плачет вместе с дождем, разглядывая человеческого детеныша, и не понимает, как такое могло случиться.       Чан вообще без понятия, как обращаться с детьми — единственный ребенок, он в свои десять сам еще ребенок. Но то, что найденыша нужно отмыть, переодеть в чистое и сухое и накормить — соображает быстро. Тот невозможно легкий, даже мешок с рисом кажется тяжелее. И все еще плачет, не громко, больше похоже на щенячий скулеж.       Чан подхватывает ребенка на руки и тащит в дом, отгоняя мысли о том, что будет дальше. Стирать тряпье, которое на нем, бессмысленно, поэтому Чан попросту все сдирает и сматывает в мокрый вонючий узел. Усаживает мальчика — никакого сюрприза — в тазик для стирки и включает воду.       Мыло справляется плохо, размазывая грязь по бледной коже, и Чан насыпает в руку порошок для белья. Дело тут же идет веселее — вода в тазике становится мутно-серой. Приходится наливать свежую еще два раза — после шампуня и для ополаскивания.       Чан заворачивает мальчика в большое полотенце и подхватывает на руки, прижимая к себе. Варить рисовую кашу слишком долго, а молоко у них не пьет никто. То, что отец проснется на шум, Чан и не надеется — после двух бутылок крепкой соджу тот проспит до самого утра, и будить бесполезно, он уже знает. Поэтому просто идет в зал, намереваясь приготовить хотя бы рамен.       Усадив хныкающего ребенка на диванчик, Чан торопливо осматривает холодильник в поисках остатков еды, что можно дать без особого опасения. И едва не кричит от радости, найдя комок вчерашнего риса и немного куриного бульона, на котором отец делал ему рамен.       — Давай, малыш, — бормочет он, помешивая бульон, закинув туда рис. — Я тебя накормлю и ты ляжешь спать.       Чан старается говорить как можно мягче и тише, чтобы не напугать мальчика еще больше. О том, как его зовут и где его мама сейчас тоже лучше не спрашивать. Лучше дождаться утра, когда проснется отец. Он точно знает, что делать в таких ситуациях.       Чан пробует импровизированный суп и кивает сам себе — есть можно. Вот только будет ли есть это найденыш?       — Куда нам столько капусты? — бурчит Чан, подталкивая ящик снизу коленом. — Ты что, решил сам сделать кимчи?       — Ты задаешь слишком много вопросов, — отмахивается отец, и по тону его голоса понятно — лучше промолчать. — Откуда синяки?       — Упал, — Чан как можно равнодушнее пожимает плечами.       Он вообще не очень умеет и не любит врать, тем более в лицо. Но и признаться в том, что его побил пацан на год младше — такое себе удовольствие. Отец смеяться не будет, как не будет и ругать, но многозначительного молчания Чан и сам не выдержит.       — Он дразнил Нини! — Чан почти швыряет ящик на пол — несколько капустин вываливаются и укатываются под полку. — И он говорил про тебя плохие вещи!       Они все говорят.       Почти весь район открыто смеется над ними, не стесняясь говорить мерзости в лицо. И если отцу все равно, Чан просто не может дальше терпеть…       — Всегда найдется тот, у кого чешется язык, — отец кладет свой мешок с рисом и присаживается, выуживая из тесноты укатившуюся капустину. — Будешь на всех с кулаками?       — Ёнху мой друг, — Чан шмыгает носом и с облегчением разжимает ноющие пальцы — отбил, когда ударил Ёнху в лицо. — Почему говорит такие вещи?       — Друзья способны и не на такое, — отец пожимает плечами. — Жизнь вообще сложная штука. И кулаков на всех не хватит       Чану хочется выпалить, что заливать эти сложные штуки соджу тоже не дело, но вовремя прикусывает язык. Отец и так был слишком добр, позволив оставить Чонина у них. Не читал нравоучений о том, что за маленьким ребенком нужен присмотр. Или что его мать все еще жива и может в любой момент усложнить им жизнь своим появлением. Или про длинные языки соседей, которые тоже любят устроить пакости тем, с кем живут бок о бок столько лет.       Чану много чего хочется сказать, но он молчит. Отбитые пальцы ноют и он облизывает костяшки, словно это может уменьшит боль. Но если Ёнху снова откроет рот, он поступит так же — никто, просто никто на свете не смеет судить их, вот и все.       — Уён хочет уволиться, — говорит отец, сталкиваясь с Чаном в проходе.       — Что?       — Я не могу платить ему больше, — отец пожимает плечами. — А он не хочет работать за те же деньги.       — И… что? — Чан сейчас плохо соображает — гнев на Ёнху ворочается внутри тяжелым комом. Гнев — и жалость к Чонину, который слишком мал и хрупок для своего возраста. Словно чахлый рисовый росток, который он недавно обнаружил на пустыре возле брошенных домов.       — И ничего, — отец пожимает широкими плечами и замолкает.       Дальше объяснять не надо — Чан понимает и сам.       Давно уже понимает — отец не скрывает растущих ежедневно счетов — за свет, за воду, за бесконечный ремонт, который длится столько лет, сколько Чан себя помнит. Ни того, что уменьшившийся поток посетителей едва покрывает затраты на закупку продуктов и зарплату Уёна. А ведь надо платить не только за школу Чана, но и Чонина — пусть те и считаются бесплатными, но ежемесячная сумма на всякие ненужные, но так важные для учителей штуки, растет, словно дикий рис после затяжного дождя. Одежда для них обоих, и коррекция зрения — для Чонина. И налоги — за крохотный клочок земли, на котором стоит не менее крохотный дом — подбирающийся с каждым годом все ближе Каннамгу обдает жарким дыханием жадности. И за торговлю, хотя толку от той торговли все меньше и меньше.       Ели бы не учеба, Чан мог бы помогать в закусочной, пусть повар из него такой себе. Да и нельзя несовершеннолетнему торговать алкоголем — благодаря «небезразличным» соседям в дом частенько наведываются из службы опеки, хотя отец Чана не оформлял на Чонина никаких документов и за все шесть лет ни получил ни одной воны от государства.       — Я могу бросить школу, — решается Чан, провожая взглядом широкую спину. — Зачем мне колледж?       Он все равно пропускает уроки, помогая в закусочной, или сидя с внезапно заболевшим посреди лета Чонином. Пропускает, жертвуя своим личным и не только временем ради липнущего к его боку молчаливого лисенка с тонкими руками. Его отсутствия в классе никто и не заметит — слишком часто напротив фамилии Бан ставится значок отсутствия. А если он не вернется в класс после летних каникул, никто переживать не станет. Может, придет пару раз классный руководитель, неодобрительно поджимая губы — учителя вообще не любят заглядывать в эту часть района. И на этом все.       — Я рассчитаю Уёна в конце месяца, — отец виновато отводит взгляд, избавляясь от ноши. — Это последний.       Мешок с рисом укладывается на свое место, а Чан отмечает, что свободного пространства еще много, и некоторые полки полупустые. Не то чтобы он и раньше этого не видел…       — Тогда я пошел, — Чан сглатывает внезапный комок в горле и снимает черный фартук, вешая на ржавый гвоздик у входа. — Я обещал встретить Нини после школы.       Больше они не разговаривают, понимая друг друга без слов.       Жарким осенним полднем воскресенья, когда в синем небе над Каннамгу сияет солнце, Чонин чистит зеленый лук, обрывая пожелтевшие кончики перьев, а Чан спускает тонкую стружку светлой кожуры с длинной редьки. Они не разговаривают, только молча переглядываются, улыбаясь. Чонин — стеснительно, густо краснея, Чан — одобрительно, чувствуя себя настоящим родителем. То, что они с отцом официально забрали документы, отговорившись домашним обучением по семейным обстоятельствам, не может не радовать. И хотя заботы у Чана прибавилось, ему кажется, что так даже лучше. Застыв с тяжелой редькой на весу, он разглядывает новую стрижку Чонина — выгоревшие за лето концы срезали и волос выглядит здоровым как никогда.       Чан просто уверен, что мать Чонина никогда бы не следила за собственным сыном так, как делают это они вот уже несколько лет. А потому Чан все еще несказанно счастлив, что теперь может уделять и лисенку, и отцу больше времени. Даже Ёнху, который покрутил пальцем у виска, узнав о том, что Чан забрал документы, вроде бы смирился…       — Эй! А ну иди сюда! — от звонкого голоса Чонин вздрагивает и роняет нож, что втыкается вертикально в бортик пластикового тазика. — Куда ты бежишь?       Чан переглядывается с Чонином, удивленный шумом — слишком рано для их района, и слишком громко. Тем более что и голос незнакомый — высокий и достаточно детский.       — Стоять, я тебе говорю! — кричат уже совсем рядом, но пара разросшихся кустов у старого забора скрывает приближающегося нарушителя спокойствия.       Чан снова переглядывается с Чонином и удобнее перехватывает наполовину очищенную редьку. И едва только верхушки кустов начинают шевелиться, с силой запускает редьку в сторону шума.       — Ой, бля! — комментирует голос на той стороне.       — Ой, Чан, — Чонин растерянно смотрит на Чана.       Залезший наверх мальчишка Чану не знаком, но явно его младше. На пухлой щеке — длинная глубокая царапина, с выступившими каплями крови.       — Ты чего кидаешься? — незнакомец ловко справляется одной рукой и перекидывает ногу через забор. Под мышкой второй беззвучно раскрывает клюв пестрая курица с закатившимися, подернутыми пленкой, глазами.       Как есть вылитая белка, у которой решили решили поживиться зимними запасами.       — Я думал, ты вор, — Чан не может сдержать смех — тот действительно смешной, как и его полудохлая на вид курица. Да и все равно не попал — на незнакомце не видно никаких повреждений.       — Разве я похож на вора? — мальчишка пожимает плечами и прижимает птицу к себе еще сильнее. — И вообще, у вас не найдется свободной кастрюли? Есть хочется.