Цена её сияния

Воскресное утро началось с дождя. Не с летнего ливня, который обрушивается внезапно, шумно и почти театрально, будто небо решило высказать всё за тех, кто слишком долго молчал. Нет. Это была мелкая, серая морось — упрямая, тихая, почти незаметная, если не смотреть в окно слишком долго. Но Гермиона смотрела. Сад за стеклом потерял резкость. Листья магнолии потемнели. Каменная дорожка блестела. Небо висело низко, тяжело, и на мгновение ей показалось, что весь дом оказался внутри чужого выдоха: влажного, тёплого, неподвижного. Три дня назад она увезла детей с дня рождения Нарциссы раньше, чем планировала. Формально — потому что Скорпиус задремал прямо на диване, прижимая к груди нюхлера Люциуса, который даже во сне умудрялся держать в лапах украденную серебряную вилку. Потому что Кесси начала огрызаться на всех подряд, включая десерт. Потому что Лео стал слишком тихим для ребёнка, который уверял, что с ним всё в порядке. На самом деле — потому что Гермиона больше не могла оставаться в доме, где каждая стена, казалось, знала о её сыне больше, чем она. Драко не пошёл за ней. В тот вечер это оказалось почти милостью. Он стоял в холле, бледный, застывший, с лицом человека, который наконец понял: иногда не приближаться — единственное, что ещё можно сделать, чтобы не разрушить окончательно. Нарцисса сказала что-то на прощание. Гермиона не запомнила. Она помнила только руку Лео в своей ладони. Слишком холодную. Слишком послушную. Слишком взрослую в том, как он не пытался вырваться, не пытался оправдаться, не задавал вопросов и не просил объяснений. Просто шёл рядом, молчал и смотрел прямо перед собой, будто уже знал, что приговор где-то рядом, только взрослые пока не решили, кто именно его произнесёт. С тех пор прошло три дня. Три завтрака. Две школьные формы, выстиранные и высушенные заклинанием, потому что дождь то начинался, то прекращался, оставляя на воздухе липкую влажность. Пять писем, которые Гермиона не открыла. Два белых павлина на подоконнике гостиной. И ни одного разговора. Нарцисса пыталась связаться с ней уже на следующее утро. Патронус появился на кухонном окне ровно в восемь сорок семь: безупречный, серебристый, до болезненного красивый. Он стоял под дождём, не касаясь стекла, и ждал. Гермиона смотрела на него из-за стола, где перед ней остывал чай. Потом отвернулась. Павлин исчез. На второй раз она даже не подошла к окну. От Драко не было ничего. Ни письма. Ни патронуса. Ни попытки трансгрессировать к её крыльцу с видом человека, который “случайно гулял” через половину Сиднея. И это тоже было правильно. Невыносимо. Но правильно. Гермиона не знала, чего боялась больше: что он появится — или что больше не появится никогда. Она ненавидела себя за эту мысль. Потом ненавидела себя за то, что ненавидела. Потом вставала, резала яблоки для детских ланчей, проверяла домашние задания, отвечала на вопросы Кесси обычным голосом и делала вид, что жизнь всё ещё подчиняется спискам, часам и аккуратно сложенным полотенцам. Дети тоже делали вид. Кесси делала это плохо. Она громче обычного хлопала дверцами шкафов и спорила с Живоглотом о важности проживания в доме, где его любят. Лео делал это слишком хорошо. Вот это и пугало сильнее всего. Он вставал вовремя. Ел почти всё, что она клала ему на тарелку. Отвечал на вопросы. Не прятался. Не избегал её взгляда полностью — только на полсекунды дольше, чем раньше. И каждый раз Гермиона видела, как он ждёт. Не наказания. Не крика. Разговора. Он не знал, что она слышала Драко и Нарциссу в библиотеке. Но догадывался. Дети всегда догадываются раньше, чем взрослые успевают решить, насколько хорошо они притворяются. И это было хуже всего: Гермиона снова молчала. Она говорила себе, что ждёт подходящего момента. Что не хочет давить. Что не имеет права превращать его признание в допрос. Что если начнёт сейчас, то из неё польётся всё сразу: страх, злость, боль, вопросы, на которые он не обязан отвечать так, будто ему не девять, а сорок. Но правда была проще и уродливее. Она боялась. Боялась увидеть в его лице вину. Боялась услышать, что он ходил к Драко не только потому, что хотел узнать отца, но и потому, что рядом с ней не мог задавать эти вопросы. Боялась признать, что так долго пыталась защитить детей от прошлого, что прошлое в итоге нашло их само. Только теперь — без неё. Гермиона закрыла глаза. Перед ней вспыхнуло совсем другое утро. Лео в четыре года, босой, в пижаме с кривыми звёздами, сидит на полу кухни и строит башню из пустых коробок от чая. Кесси рядом спорит с ним за право командовать строительством. Марк смеётся у плиты, потому что омлет снова прилип к сковороде. Гермиона пытается одновременно найти второй носок, подписать письмо мистеру Боллену и не наступить на игрушечного дракона. Обычное утро. Шумное. Тёплое. До невозможности живое. Тогда она думала, что справляется. Не идеально — нет. Идеально у неё не получалось почти ничего с тех пор, как две маленькие жизни закричали в её руках слишком рано, слишком громко,  вопреки всему. Но она думала, что справляется. Дети смеялись. Лео засыпал у неё на коленях. Кесси носилась по дому так, будто война закончилась лично потому, что ей так было удобно. Они были живы. А значит, Гермиона справилась. Теперь она сидела в кресле у окна, смотрела на дождь и думала: может быть, всё это время она просто не слышала, как что-то ломается. Не громко. Не сразу. По чуть-чуть. В Лео. В Кесси. В ней самой. Живоглот лежал у неё на коленях тяжёлым рыжим комком и делал вид, что оказался здесь исключительно из-за удобства кресла, а не потому, что сегодня почему-то не ушёл к миссис Уитмор. Обычно он уходил без малейшего чувства вины. С утра протискивался в проем двери, важно пересекал лужайку и исчезал за соседской калиткой, где, судя по его самодовольному виду, его ценили гораздо выше, чем в доме, полном детей, старых тайн и людей, не умеющих вовремя гладить кота. Но сегодня он остался. Свернулся у неё на коленях, поджал лапы, упёрся подбородком в её запястье и время от времени открывал один глаз, как будто проверял, не собирается ли она окончательно потерять самообладание. Гермиона медленно провела пальцами по его густой шерсти. Живоглот не замурлыкал. Только прижал уши чуть ниже. — Да, — тихо сказала она. — Я тоже считаю, что справляюсь отвратительно. Кот моргнул. Осуждающе. Разумеется. Гермиона почти улыбнулась. И именно в этот момент услышала за спиной тихий звук. Не шаги даже — скорее паузу там, где должен был быть шаг. Она не обернулась сразу. Почему-то уже знала, кто стоит в дверях. — Ты рано проснулся, — сказала она. — Я не спал. — голос Лео был ровным. — Похоже, ты тоже. Гермиона повернула голову. Он стоял у входа в гостиную босиком, с взъерошенными от ворочения волосами и лицом, на котором ещё держалась детская мягкость утра. Только глаза были не детские. Настороженные. Усталые. Будто он пришёл не спросить, можно ли включить радио или взять печенье до завтрака, а на разговор, к которому готовился все эти три дня. Живоглот приоткрыл один глаз. Лео посмотрел на него. — Он не ушёл к миссис Уитмор? — Нет. Лео помолчал. — Он, и правда все чувствует. Гермиона осторожно убрала руку с кошачьей спины. — О чем ты? Лео пожал плечом. Слишком небрежно. — Что тебе нужна компания. Гермиона почувствовала, как что-то болезненно дрогнуло под рёбрами. Живоглот снова закрыл глаз, будто счёл фразу достаточно точной и не требующей его вмешательства. — Наверное, — сказала она. Лео не вошёл. Так и стоял на пороге, будто граница между коридором и гостиной вдруг стала важнее обычного. Будто он ждал разрешения. Или приговора. Или знака, что можно наконец перестать делать вид, что ничего не происходит. — Мам. Одно слово. И Гермиона поняла: он больше не выдержит. Она знала это выражение на его лице. Видела его раньше — когда он был маленьким и слишком долго скрывал температуру, потому что не хотел, чтобы она отменяла работу. Когда случайно разбил любимую чашку Кесси и сам пришёл признаваться до того, как сестра устроила расследование. Когда в шесть лет спросил, можно ли скучать по человеку, которого ты никогда не видел. Лео умел молчать. Но не бесконечно. — Да? — спросила Гермиона. Он сжал пальцы в кулаки. — Ты ведь знаешь? Комната стала очень тихой. Дождь за окном не прекратился, но будто отступил куда-то дальше. Гермиона могла притвориться, что не понимает. Могла попросить его объяснить. Могла выиграть ещё несколько секунд, спрятаться за уточнениями, за взрослой осторожностью, за тем самым “подходящим моментом”, который всегда появлялся в её голове ровно тогда, когда нужно было сказать правду. Она устала от подходящих моментов. — Да, — сказала она. — Знаю. Лео моргнул. Один раз. Потом второй. — Давно? — С вечера у четверга. Он чуть побледнел. Не сильно. Но Гермиона увидела. — Ты всё это время знала? — Да. — И молчала. Это не было вопросом. Гермиона опустила взгляд на Живоглота. Кот не шевельнулся, только хвост его едва заметно дёрнулся у неё на запястье. — Молчала, — признала она. Лео коротко усмехнулся. Совсем без радости. — Почему? Гермиона подняла глаза. — Потому что не хотела, чтобы ты решил, будто я собираюсь наказать тебя. Он нахмурился. — А ты не собираешься? — Нет. — Я врал тебе почти год. Слова вылетели быстро. Жёстко. Как будто он сам хотел ударить первым, пока она не успела. Живоглот поднял голову. Гермиона погладила его между ушей, больше чтобы удержать собственную руку от дрожи, чем чтобы успокоить кота. — Это уже ничего не изменит, — сказала она. — У всех нас были свои причины. Полагаю, у тебя тоже. Лео вздрогнул. Он ждал продолжения. “Как ты мог?” “Ты понимаешь, что натворил?” “Ты предал меня.” Но ничего из этого так и не было произнесено. — Но это не значит, что мне не больно, — сказала она. — У меня было время все обдумать. Твои мотивы. То, почему ты вообще это сделал. Лео стоял тихо, обдумывая её слова. Потом медленно прошёл в гостиную и сел на край дивана напротив неё. Не рядом. Не на подлокотник, как делал иногда раньше, когда хотел что-то спросить и при этом притвориться, что вопрос неважный. Напротив. Как взрослый. Живоглот, видимо, разделял её мнение, потому что поднял голову и посмотрел на Лео с выражением сурового рыжего неодобрения. Лео заметил. — Я знаю, — сказал он тихо. — Что? — Что выгляжу как Марк, когда собирается сообщить плохие новости. Гермиона не ожидала этого. Боль ударила странно — не остро, а глубоко, как будто кто-то задел старую трещину в стекле. — Немного, — признала она. Лео опустил глаза. — Если ты думаешь, что в тот момент я хотел лишь увидеть отца, то это не так. Гермиона не перебивала. — То есть и это тоже, — поправился он почти сразу. —  Я не… я не буду врать. Мне было интересно. Как он говорит. Как смотрит. Какой он человек. Он запнулся. Пальцы сжались на краю дивана. — Но это была не основная причина. Гермиона провела ладонью по спине Живоглота. Кот лежал неподвижно, тяжёлый и тёплый, будто специально удерживал её на месте. — А почему? Лео долго молчал. Потом сказал: — Из-за Скорпиуса. Гермиона замерла. — Из-за Скорпиуса? Он кивнул. — Я знал, что со мной что-то не так. Я же не слепой и не глухой. Я догадывался, что все дело в той штуке в стеклянном пузырьке, что периодически меняла цвет. И помню, как ты переживала каждый раз когда это происходило. Гермиона закрыла глаза на мгновение. — И ты знаешь, что это? Она могла сколько угодно шептаться с мистером Болленом за закрытыми дверями, убирать бумаги в ящики, обрывать разговоры, когда дети входили в комнату. Но Лео рос в доме, где воздух сам был пропитан недосказанностью. И он был её сыном. Он слушал не только слова. — Я понял, что это связано с родовой магией, — продолжил он. — Не сразу. Но понял. — Лео… — Кесси никогда этим не страдала, — быстро сказал он, будто боялся, что она остановит его. — Никогда. Хотя она моя сестра. Близнец. Если бы дело было просто во мне или в вас, она тоже должна была бы… — он запнулся, нахмурился, подбирая слово, — чувствовать это. Но она не чувствовала. Гермиона молчала. — А Скорпиус, возможно, тоже чувствовал подобное. Он произнёс имя осторожно. Не как чужое. Уже не как имя мальчика, которого когда-то просто видел рядом с Драко. Как имя брата. — Я не знал точно, — сказал Лео. — Но если моя магия как-то связана с родом Малфоев, а Скорпиус тоже Малфой, значит, это могло быть связано. Я не знал как. Я думал… если найду его, если пойму, что он знает, если пойму, какой он… — Драко? Лео кивнул. — Я не доверял ему. Гермиона посмотрела на сына. Он сказал это без ненависти. Почти виновато. — Сначала не доверял, — уточнил Лео. — Я же не знал его. Совсем. Только обрывки старых воспоминаний когда мне было два и рассказы бабушки. Я видел его фото и Скорпиуса у нее дома. Было бы глупо делать вид, что это простое совпадение. Гермиона почувствовала, как эти слова легли между ними тяжело и точно. Она всегда думала, что он был слишком мал и ничего не запомнил из того злосчастного дня, когда прятался в шкафу семь лет назад. Оказалось, что это не совсем так. — Мерлин... — тяжело выдохнула она и прикрыла рот ладонью. — Так ты помнишь тот день? — Только свои ощущения и пару фрагментов, ничего конкретного. Гермиона прикрыла глаза, стараясь держаться. Он уже многое знал о Драко от Нарциссы. Но никогда не спрашивал у нее об отце напрямую. Это ранило. Но возможно причина куда глубже, чем она думает. — Я видел, как ты напрягаешься, когда речь заходит о нём, — продолжил Лео. — Как будто всё нормально, но не нормально. Как будто ты специально делаешь голос спокойным. Я не знал, что между вами было.  Но понял, что причины должны быть… весомыми. Он произнёс это слово почти по-взрослому. Слишком аккуратно. Слишком бережно к ней. Гермиона сглотнула. — Поэтому ты решил сам проверить, можно ли ему доверять? Лео не сразу ответил. — Да. Одно короткое слово. И Гермиона вдруг увидела всю невозможную тяжесть этого решения: девятилетний мальчик, который не просто ищет отца, а оценивает его надёжность. Смотрит, насколько тот опасен. Насколько способен услышать. Насколько можно приблизить его к матери, к Кесси, к их дому, к их тайне. Ребёнок, который решил стать щитом до того, как взрослые вообще признали, что щит нужен. — Я хотел убедиться, — сказал Лео. — Что он не причинит тебе вреда, если узнает. Живоглот тихо фыркнул. Гермиона не смогла ни улыбнуться, ни заплакать. — И убедился? Лео опустил взгляд. Вот это молчание было ответом. Не полностью. Не так, как она боялась. Но достаточно. — Не сразу, — сказал он. — Иногда он был… нормальный. Даже хороший. Он слушал. Не давил. Я думал, что он будет задавать больше вопросов, но он почти не спрашивал, если видел, что я не хочу отвечать. Он злился, но не на меня. — А потом? Лео сжал губы. — Потом всё стало сложнее. — Почему ты не сказал ему обо мне сразу? Он посмотрел на неё резко. — Потому что боялся за тебя. Гермиона перестала гладить Живоглота. — За меня? — Да. — Лео… — Я не знал всего, — перебил он. — Я не знал, что именно случилось. — он осёкся. Но я знал достаточно, чтобы понять: если он столько лет думал, что ты мертва, а потом узнает, что ты жива, и у тебя есть мы… он мог бы натворить глупостей. Гермиона медленно вдохнула. Воздуха всё равно не хватило. — Поэтому ты молчал. — Да. — Ты пытался защитить меня от него. Лео покачал головой. — Не только от него. — От чего ещё? Он посмотрел ей прямо в глаза. — От того, что случится, когда он узнает. Гермиона почувствовала, как сердце ударило где-то в горле. Не Драко. Не просто Драко. Вся цепочка после правды. Шок. Гнев. Нарцисса. Скорпиус. Малфои. Родовая магия. Прошлое, которое ворвётся в их жизнь не через дверь, а через стены. Лео не знал всех деталей. Но он чувствовал достаточно. — А потом он рассказал, что бабушка дала ему наводку на счет болезни Скорпиуса, — сказал Лео тише. — Что нужно ехать в Сидней в больницу, где ты работаешь. Понимаешь? Гермиона не шелохнулась. — Откуда ты знаешь? — Он сказал. Что есть клиника, исследование, шанс. Что бабушка уверена, что здесь могут помочь. И я понял, она отправила его к тебе намеренно. — И тогда ты рассказал? Лео кивнул. — Не сразу. Я пытался понять, сколько он уже знает. Он был… странный. Будто держался из последних сил. И я подумал, что если он увидит тебя сам, без предупреждения, он может сорваться. Гермиона закрыла глаза. Сиднейская клиника. Семь лет назад. Палата. Драко. Его лицо. Шкаф. Лео. Та секунда, когда прошлое снова стало телом, голосом, дыханием, палочкой в чужой руке. Лео не помнил всей картины. Но он был прав. Драко действительно сорвался. И Лео тогда снова оказался рядом. Слишком рядом. — Поэтому я сказал, что ты жива, — прошептал он. — Не потому, что хотел выдать тебя. Я просто… я хотел, чтобы он не узнал это вот так. Гермиона открыла глаза. Лео сидел напротив неё, сгорбившись, сжав руки между коленями. Такой маленький в этом огромном признании. — Ты мог прийти ко мне, — сказала она. Он вздрогнул. — Я знаю. —  Если ты хотел встретиться с ним, если думал, что это связано со Скорпиусом, если боялся, ты должен был прийти ко мне. Я могла помочь. Он посмотрел на неё почти отчаянно. — Ты бы запретила. — Возможно. — Ты знала, что у него то же самое, что у меня? — Я думала, что, если смогла остановить процесс у тебя, то и у него тоже, — честно призналась она, не понимая, почему вообще говорит это девятилетнему мальчику. Лео долго смотрел на неё. Слишком внимательно. — А если ты не остановила? Гермиона почувствовала, как внутри всё стало неподвижным. — Что? — Если ты просто… — он нахмурился, подбирая слово, — задержала. На время. Живоглот перестал шевелить хвостом. Гермиона не сразу нашла воздух. Лео не мог знать. Не должен был знать. Он не видел её расчётов, не читал закрытые записи, не сидел ночами над таблицами распределения родовой магии, не сравнивал показатели его резонанса с показателями Скорпиуса. Он не знал, как много раз она сама за последние дни возвращалась к той же мысли и каждый раз отталкивала её от себя, потому что боялась до конца признать даже себе, что спасение могло быть временным. Что естественный процесс невозможно остановить. Только задержать. — Почему ты так сказал? — спросила она. Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Лео сразу заметил. — Потому что чувствую это. — Что именно? Он опустил взгляд на свои руки. — Не знаю. Оно… движется. Где-то внутри. Не как раньше. Гермиона сжала пальцы на подлокотнике. — Ты чувствуешь магию? Лео пожал плечом. — Не уверен. Но думаю, это она. — Когда началось? Он задумался. — После того, как Скорпиус приехал. Сначала редко. Как будто что-то тянет. А потом сильнее. Гермиона медленно вдохнула. Её пальцы сами потянулись к несуществующей папке, к пергаментам, к пузырькам, к цифрам — ко всему, что можно было измерить, сравнить, разложить по строкам и сделать хоть немного менее страшным. — Боль? — Нет. Не совсем. Скорее… будто меня зовут. Только не голосом. Живоглот тихо поднял голову. Гермиона посмотрела на Лео. — И ты думаешь, Скорпиус тоже это чувствует? — Думаю, да. Просто он маленький и не понимает. Может, думает, что это сон. Или страх. Или что ему просто плохо. — Почему ты не говорил мне раньше? Лео отвёл глаза. — Я сам не понимал, что это. А сейчас… сейчас это кажется чем-то естественным. Будто я становлюсь сильнее. Не знаю, как объяснить. Гермиона встала слишком резко. Живоглот недовольно спрыгнул с её коленей и сел у кресла, распушив хвост. — Я снова проверю ваши сыворотки, — сказала она. — Сейчас? — Да. Лео тоже поднялся, но не подошёл. — Это плохо? Гермиона уже почти сказала “нет”. Слишком привычно. Слишком быстро. Вместо этого остановилась и посмотрела на него. — Пока не знаю. Лео побледнел. — Но узнаю, — добавила она. — Это что-то новое. И если ты действительно начал чувствовать движение родовой магии, мне нужно увидеть, изменились ли показатели у тебя и у Скорпиуса. — А если изменились? Гермиона сжала палочку в пальцах. Она не помнила, когда успела взять её со столика. — Тогда будем думать дальше. Лео молчал. Живоглот снова фыркнул — тихо, сердито, будто считал ответ недостаточно убедительным. Гермиона была с ним согласна. Но другого у неё пока не было. Пока — только проверить. Сравнить. Увидеть цвет. Зацепиться за цифры, за реакцию сыворотки, за любую закономерность, которая ещё могла оказаться не приговором, а направлением. Где-то за окном дождь всё так же стекал по стеклу тонкими неровными дорожками, размывая сад, дорожку, край соседской калитки, за которой обычно исчезал Живоглот. Дом снова наполнился тем особым напряжением, которое возникало не от крика, а от внезапного понимания: тишина закончилась. Правда начала двигаться. И если в доме Гермионы она двигалась внутри ребёнка — невидимо, страшно, почти беззвучно, — то за девять сотен миль от Сиднея другая её часть упрямо не двигалась вовсе. Лежала мёртвой строкой в старом медицинском деле. 14 Church Street, Richmond Без штата. Без магического округа. Без пояснений. Без милосердия к тем, кто спустя почти пятьдесят лет пытался понять, куда исчезла семья Эшборн. Последний материковый адрес оказался в Виктории. К тому времени слово “Ричмонд” окончательно перестало быть для Марка названием места. Теперь оно означало старые карты, мокрые дороги, переименованные улицы, снесённые или перестроенные дома и Агнесс, которая уже на пятый день сказала, что если увидит ещё одну Church Street, то начнёт подозревать Австралию в личной неприязни. На этот раз всё выглядело почти многообещающе. Улица существовала. Номер четырнадцать — тоже. Марк, когда они подъезжали, позволил себе несколько секунд почти невозможной роскоши — надежды. Машина остановилась у невысокой калитки. Агнесс не сразу вышла. Сначала ещё раз посмотрела на карту, потом — на улицу, на соседний поворот, на табличку с номером четырнадцать у аккуратного фасада. Марк проследил за её взглядом. — Это он? Агнесс помолчала. — Кажется, да. По крайней мере, если верить карте, он должен быть здесь. — Если верить карте? — Марк, этой карте почти пятьдесят лет. На нашем этапе “кажется, да” — это уже почти интимная близость. Он посмотрел на дом. Аккуратный фасад. Чистые окна. Небольшой сад. Табличка с номером четырнадцать, слишком свежая и слишком уверенная в себе. Дом оказался слишком новым. Не просто отремонтированным. Не старым строением, которому за десятилетия сменили крышу, окна и фасад. Новым настолько очевидно, что даже Марку, за эту неделю научившемуся ненавидеть любые приблизительные выводы, пришлось признать: в пятьдесят восьмом он здесь стоять не мог. Ничего. Ни следа старой британской семьи. Ни ощущения, что это место когда-либо хранило историю, которую кто-то пытался спрятать. Сосед через дорогу, пожилой магл в садовых перчатках, на вопрос Агнесс только пожал плечами и сказал: — Я живу здесь меньше двадцати лет, а до этого что-то старое вроде бы сносили, но это было давно, милая. Давно. За неделю это слово стало отдельным видом пытки. Давно снесли. Давно переименовали. Давно поменяли нумерацию. Давно никто не помнит. Давно ничего нельзя проверить быстро, если у тебя нет официального запроса, трёх печатей и сотрудника, который вернётся из отпуска в следующий четверг. У них не было настоящего архива в распоряжении. Не было списков владельцев, домовых книг, земельных записей и аккуратной ведомости, где кто-то заботливо указал бы: “семья Эшборн проживала здесь, пожалуйста, не мучайтесь”. Была только старая строка в медицинском деле. И несколько карт Австралии пятидесятых годов, старые атласы, городские планы, справочники населённых пунктов — всё то, что редко интересовало кого-то, кроме историков, краеведов и людей, достаточно отчаявшихся, чтобы искать исчезнувшую семью по одной строке в медицинском деле. Агнесс сложила карту неровно, раздражённо, будто именно она была виновата в том, что дом оказался слишком новым. — Тебе повезло, что моя мама-магл работает в Национальном музее, — сказала она. Марк повернул к ней голову. — Если честно, я даже не знал об этом. — О том, что она магл? — О том, что работает в музее, — уточнил он. — Разумеется, я помню, что она магл. Мы знакомы с университета, Агнесс. Она убрала карту в папку, но пальцы всё ещё держались за край бумаги, словно отпускать последний найденный ориентир было физически неприятно. Марк посмотрел на её руки. На усталость в плечах. На тёмные круги под глазами, которые она, конечно, делала вид, что не существуют, потому что признать усталость означало бы дать этой неделе ещё одну маленькую победу. — До сих пор не понимаю, как тебе удалось достать всё это так быстро, — сказал он. — Из-за меня вы с матерью почти всю ночь не спали. Я даже не знаю, как её отблагодарить. Надеюсь, у неё из-за этого не возникло проблем. Агнесс фыркнула. — Мы не выносили из музея корону последнего австралийского короля, Марк. Расслабься. — В Австралии не было королей. — Вот именно. Поэтому корона в полной безопасности. Он почти улыбнулся. — Агнесс. — Никаких проблем, — сказала она уже спокойнее. — Она не брала закрытые документы. Только копии старых карт и справочников из фондов, к которым у неё и так есть доступ. Большая часть этих материалов лежит там десятилетиями, и их достают примерно три человека в год. Два из них — скучающие аспиранты. Третий теперь я, видимо, в состоянии дорожного отчаяния. Марк снова посмотрел на дом. Слишком новый. Слишком чистый. Слишком бесполезный. — Всё равно передай ей мою благодарность. — Передам. — И извинения. — Не передам. Он нахмурился. — Почему? — Потому что она решит, что ты вежливый, измученный и приличный человек, а это чревато сватовством. Марк негромко рассмеялся. — Честно говоря, никогда об этом не думал в таком плане. Ты не похожа на девушку, у которой с этим проблемы. — У меня и нет с этим проблем. Но её это не останавливает. Марк выдохнул — не совсем смех, но что-то близкое. На несколько секунд стало легче. Не потому, что они нашли ответ. Ответа по-прежнему не было. Но рядом стояла Агнесс с папкой под мышкой, мокрой прядью у лица и упрямым выражением человека, который мог устать, замёрзнуть, разозлиться на половину континента — но всё равно не бросить карту, пока оставался хотя бы один последний лист. Когда они вернулись в машину, время близилось к полудню. Снаружи дом номер четырнадцать продолжал стоять за аккуратной калиткой — новый, чистый, совершенно бесполезный. Такой дом не мог ничего помнить. И если даже на этом месте когда-то действительно стояло что-то другое, то след от него давно стёрли дождь, время и чужие решения. Марк положил руки на руль, но двигатель не завёл. Агнесс молча убрала карту в папку. — Это был последний адрес, — сказал он. — Нет. Он повернул к ней голову. Агнесс достала из папки ещё один лист. Не такой потрёпанный, как остальные. Они почти всю неделю откладывали его в сторону, как вариант, до которого не хотелось доходить. Не потому, что он казался невозможным. Потому что он казался слишком далеко. — Остался ещё один, — сказала она. Марк посмотрел на карту. — Тасмания? — Да. — Серьёзно? Ты же в курсе, что это остров. Агнесс закатила глаза, будто он сказал глупость. Он откинулся на сиденье и провёл ладонью по лицу. — Не думаю, что Эшборны выбрали настолько отдалённое место, чтобы спрятаться. — Именно поэтому его и нужно проверить. Марк посмотрел на неё. На лице Агнесс оставалась только усталость и то упрямое выражение, с которым она всю неделю находила очередной Ричмонд, очередную Church Street, очередную причину не сдаваться. — Если след хотели сделать незаметным, — сказала она, — Тасмания не самый глупый вариант. Далеко и настолько неочевидно, что может быть правдой. Марк посмотрел на часы. — Я никогда там прежде не бывал. А ты? — Тоже. Но, думаю, нам придётся отправляться через региональные управления Австралийского Министерства магии. Сначала — в Викторианское региональное управление. Там есть официальный пункт межрегиональной трансгрессии. Оттуда мы сможем перейти в Тасманское. — Где оно? — В Лонсестоне. Не полноценное министерство, конечно. Скорее несколько кабинетов, каминная комната, стойка регистрации и дежурный сотрудник, который наверняка будет делать вид, что мы разрушили ему весь день одним своим появлением. Но это безопасная точка прибытия. Там отметимся, возьмём машину и поедем дальше. — Агнесс. Она медленно подняла глаза. — Мне уже не нравится ход твоих мыслей. — Просто выслушай. — Обычно после этих слов следует что-то неприятное. — Ты устала. Я устал. Мы оба измотаны. Это не тот отпуск, о котором ты мечтала. — Бред. — Не перебивай. Она фыркнула, но почти без сил. Марк посмотрел на папку у неё на коленях, потом снова на дорогу перед собой. — Завтра тебе нужно вернуться на работу. Если мы сейчас поедем в Викторианское региональное управление, ты ещё успеешь трансгрессировать в Сидней и хотя бы полдня нормально отдохнуть. Агнесс некоторое время смотрела на него молча. — Ты меня отправляешь домой? — Нет. — Странно, а очень похоже, что да. — Я не хочу, чтобы ты выходила на смену в таком состоянии. — Тебе тоже нужен отдых. — Это другое. — Почему? — Потому что ты не обязана ехать со мной дальше. Это мое расследование. И ты не обязана... Она моргнула. Потом коротко, зло рассмеялась. — Чушь. — Агнесс… — Нет, правда. Чушь. Ты не разбираешься в картах. В Тасмании куча старых дорог, которые на современных схемах либо отмечены криво, либо не отмечены вообще. — Она подняла дорожный справочник и помахала им перед ним. — А это, между прочим, теперь наш лучший друг. Неприятный, устаревший, но лучший. — Я справлюсь. — Ты заблудишься на первом же повороте. Признай уже. Я нужна тебе. Марк выдохнул. Она была права. И он действительно осознавал, что сейчас она нужна ему здесь. — Мы не успеем вернуться до завтра. Дорога от Лонсестона до Ричмонда займёт около двух часов в одну сторону, если не будет объездов. А они скорее всего будут. Потому что, судя по этой неделе, дороги тоже участвуют в заговоре против нас. — Я всё это понимаю. — Тогда ты понимаешь, что это ещё минимум день. Скорее два. — Да. — И всё равно хочешь ехать? Агнесс посмотрела на него так, будто вопрос был почти оскорбительным. — Я могу вернуться в Сидней, поговорить с мистером Болленом о продлении отпуска ещё на несколько дней и трансгрессировать обратно. Или через камин. Или через что угодно, что не потребует от меня снова сидеть в машине шесть часов подряд, хотя это, кажется, уже невозможно, учитывая, что нас ждет впереди. — Ты уверена, что хочешь этого? — Конечно. — Почему? Она посмотрела на папку. На карты. На последний лист. — Потому что нужно закончить то, что мы начали. Нельзя вот так все взять и бросить. Мы потратили на это неделю. Марк молчал. Агнесс нахмурилась. — Что? — Ничего. — У тебя лицо человека, который уже всё решил и теперь пытается понять, как сообщить это так, чтобы его не ударили дорожным справочником. — Если ты действительно уверена, — сказал он медленно, — то тебе не нужно возвращаться в Сидней. Она застыла. — Что? — Я уже поговорил с отцом. Агнесс несколько секунд смотрела на него, не мигая. — Когда? — В то утро, когда увидел тебя со всем этим. Он кивнул на заднее сиденье, где лежали карты, справочники, пометки, пустые стаканы из-под кофе, карандаши, пара сложенных не тем образом курток и дорожная сумка, которая за неделю успела приобрести вид предмета, пережившего войну. — И понял, что это, вероятнее всего, займёт недели три. — Недели три? — переспросила Агнесс. — Это была моя первая мысль. — Мы почти уложились в неделю. — И это поразительно. Она фыркнула. — Ты меня недооценил. — А еще я недооценил твою способность воевать с географией пятидесятых годов. — Я полна сюрпризов. — Поверь, я впечатлен. Агнесс отвернулась к окну, но он заметил, как дрогнул уголок её губ. — Что ты сказал отцу? — Что мое исследование затянулось. И что мне, возможно, понадобится твоя помощь ещё на несколько дней. — И он согласился? — Он сказал, что оформит это как выездную исследовательскую работу. — Умно. — Я старался. Она посмотрела на него уже мягче. Не совсем без раздражения. Но без прежней защиты. — То есть ты всё это время знал, что я могу остаться? — Догадывался. — И всё равно предлагал мне вернуться домой? — Да. — Почему? Марк завёл двигатель, но с места не тронулся. — Потому что ты устала, Агнесс. И потому что мне не хотелось, чтобы ты оставалась только из чувства долга. Она помолчала. Потом опустила взгляд на справочник у себя в руках. — Я остаюсь не только из чувства долга. Марк посмотрел на неё. Агнесс тут же щёлкнула справочником по колену и отвернулась. — И не смотри так. Я имела в виду научный интерес, дорожное отчаяние и необходимость проследить, чтобы ты не умер от передозировки кофеином вместо ужина. — Ну конечно. Марк улыбнулся. Почти незаметно. — Тогда что теперь? Агнесс открыла справочник, будто этим можно было немедленно вернуть разговор в безопасную рабочую зону. — Для начала — Викторианское региональное управление. Оттуда межрегиональный переход в Тасманское региональное управление в Лонсестоне. Потом машина. Потом Ричмонд. — И если там ничего? Она посмотрела на последний лист карты. — Тогда Австралия официально нас ненавидит. — Сильное заявление. — Заслуженное. Марк выехал с обочины. Дом номер четырнадцать остался позади — слишком новый, слишком чистый, слишком бесполезный. А впереди была Тасмания. Последний адрес. Последняя карта. И последняя возможность доказать, что семья Эшборн не исчезла бесследно. Или признать, что кто-то очень постарался, чтобы даже спустя пятьдесят лет их всё ещё было невозможно найти.