Если увижу,обойду стороной…Ведь ты внутри меня стала чужой

Проснувшись после тяжёлого клубного анабиоза ближе к обеду, она поняла, что у неё нет абсолютно никакого желания выходить в этот яркий, шумный мир. Весь день Мия провела в четырёх стенах своего номера. Она не открывала шторы, спасаясь от навязчивого калифорнийского солнца, лениво листала ленту новостей и заказывала еду прямо в номер через рум-сервис, едва притрагиваясь к тарелкам. Ей нужно было просто побыть в коконе, переварить всё, что случилось, и склеить себя заново. Ближе к вечеру, чтобы хоть как-то разогнать свинцовую тяжесть в теле, Мия спустилась в спа-комплекс отеля. Часовая сессия расслабляющего массажа с аромамаслами немного вернула её к жизни. Мышцы отпустило, а вместе с ними ушло и глухое, давящее напряжение. И вот она снова оказалась в своём номере. За окном уже сгустились сумерки. Мия неспешно нанесла на лицо свой привычный вечерний уход — сыворотку, увлажняющий крем. Никакой косметики, никакой туши и помад, от которых она так устала накануне. Полная естественность. Она подошла к чемодану и выбрала самый комфортный, проверенный временем лук  —спортивный костюм. Свободные оверсайз штаны, простая белая майка и объёмное, уютное худи, в котором можно было спрятаться от всего мира. Обув удобные кроссовки, Мия скинула в карман всё самое необходимое: телефон, карточку от номера и наушники. Напоследок она натянула на голову кепку, скрывая лицо под козырьком, и тихо вышла из номера. Уже вовсю властвовала ночь. На дисплее телефона светились сообщения от Алисы, которая снова звала её тусить в очередной клуб, но Мия ответила коротким отказом. Ей не нужны были басы, коктейли и фальшивые улыбки. Ей нужен был воздух. Мия сидела на качелях в глубине парка, медленно покачиваясь взад-вперед в полумраке. Вокруг стояла оглушительная для мегаполиса тишина, нарушаемая лишь далеким гулом автострады. Погруженная в свои мысли, она держала между тонкими пальцами тлеющую сигарету и делала глубокие, редкие затяжки. На самом деле Мия искренне ненавидела сигареты. Ей был противен этот горький запах, въедающийся в одежду и волосы, этот удушливый привкус на губах. В обычной жизни она даже близко к ним не подходила. Но у нее было одно негласное, страшное правило: она притрагивалась к ним только тогда, когда внутри всё выгорало дотла. Когда было действительно, невыносимо плохо. Сигарета в её руках была своеобразным индикатором личной катастрофы — и сегодня был именно такой день. Мия выпустила тонкую струйку серого дыма в прохладный ночной воздух и горько усмехнулась. Ведь она летела в Лос-Анджелес с одной-единственной целью — просто отдохнуть. Сбежать от бешеного ритма Москвы, от бесконечной изматывающей работы, от фальшивых людей и вечных масок. Она хотела перезагрузиться на другом конце света, оставив все проблемы дома. И Мия даже близко не подозревала, какое жесткое, ломающее ребра испытание подготовила ей судьба здесь, на побережье океана. Встретить его в многомиллионном чужом городе — это казалось изощренной издевкой вселенной. Но с другой стороны, где-то глубоко в душе Мия понимала: рано или поздно этот разговор всё равно должен был состояться. Нельзя годами носить в себе тонны невысказанного яда и делать вид, что прошлого не существовало. Пускай они в итоге ни к чему хорошему так и не пришли. Пускай эта встреча не принесла им долгожданного облегчения или прощения. Они лишь в очередной раз, с мясом и кровью, подтвердили свои самые худшие догадки: они до сих пор яростно ненавидели друг друга за то, как подло и безжалостно сделали друг другу больно четыре года назад. И эта боль, как оказалось, никуда не ушла — она просто ждала своего часа в засаде. Мия сделала еще одну затяжку, глядя на то, как тлеет огонёк сигареты в темноте ночного парка. Мысли упрямо возвращались к вчерашнему кошмару в номере. Она вынуждена была признать очевидное: тем сумасшедшим, отчаянным сексом они сделали друг другу только хуже. Намного хуже. Кого они пытались обмануть? Это не было попыткой поставить точку, как красиво завернул Егор в ванной, и уж точно не было цивилизованным прощанием. Это был срыв. Дикий, контролируемый только инстинктами взрыв. Они просто вспомнили. Вспомнили с точностью до миллиметра, до каждого вздоха и прикосновения, как чертовски хорошо им было друг с другом. Вчера на этой измятой постели они без слов показали друг другу главное — они ничего не забыли. Четыре года разлуки оказались бессильны против телесной памяти. Они не забыли, как нужно делать друг другу хорошо, как их тела идеально, словно пазл, подходили друг к другу. Они вспомнили, как когда-то любили сутками напролет проводить время в постели, выпадая из реальности и плевав на весь остальной мир. Мия прикрыла глаза, и нахлынувшие воспоминания больно кольнули где-то под ребрами. Особо остро в памяти всплыл тот самый период, когда начался коронавирус. Весь мир тогда паниковал, а для Мии, как бы эгоистично это ни звучало, то время стало лучшим в жизни. Из-за жесткого карантина вечно несущаяся куда-то работа Егора впервые сильно притормозилась. Проекты встали на паузу, встречи отменились, и он оказался заперт с ней в четырех стенах. Без бесконечных звонков, без дедлайнов и съемок. Для Мии это было абсолютным, чистым счастьем просто потому, что он наконец-то был рядом. Круглосуточно. Только её Егор, который никуда не спешил. Они готовили вместе, смотрели фильмы, часами разговаривали и любили друг друга так, словно завтрашний день мог вообще не наступить. И вот вчера они снова на пару часов вернулись в ту вселенную, где существовали только они двое. И от этого осознания сейчас, на трезвую и пустую голову, Мие хотелось выть. Потому что иллюзия рассеялась, оставив после себя лишь горький привкус сигаретного дыма и понимание: они по-прежнему связаны намертво, сколько бы боли ни причиняли друг другу. Мия смотрела на Лос-Анджелес сквозь пелену ночи, чувствуя, как внутри разрастается ледяная, звенящая пустота. Она снова медленно качнулась на качелях. Цепи тихо, жалобно скрипнули, вторя её внутреннему состоянию. Карантин закончился так же внезапно, как и начался. И вместе с открывшимися границами и возобновившимися съемками к Егору вернулась его прежняя одержимость работой. Мия помнила, как постепенно, неделя за неделей, то золотое время их абсолютной близости таяло на глазах. Егор снова стал недоступным, далёким, вечно раздражённым от усталости. Он физически находился в квартире, но мыслями был за тысячи километров от неё. И Мия, которая только-только распробовала, каково это — быть для него на первом месте, начала медленно сходить с ума от одиночества вдвоём. Вчерашняя ночь доказала, что они оба застряли в этой временной петле. Они не выросли, не переболели. Они просто научились жить с этой ампутированной частью души, а при первой же встрече бросились терзать старые раны. Мия подняла голову к звёздному калифорнийскому небу, пытаясь сдержать подступающие эмоции, но контролировать себя больше не было сил. Ресницы дрогнули, и одна-единственная, обжигающе горячая, одинокая слеза выкатилась из уголка глаза. Она медленно прочертила мокрую дорожку по её бледной щеке, смывая остатки дневного крема, и замерла у самого подбородка. Это не была слеза истерики или слабости. Это была слеза глубокого, выстраданного разочарования. Разочарования в том, что самая большая и чистая любовь в её жизни превратилась в пепелище, на котором они вчера умудрились уединиться напоследок. Она оплакивала не Егора, а их двоих — тех счастливых, запертых на карантине ребят, которых они сами же так безжалостно уничтожили. Мия судорожно вздохнула, смахнула слезу тыльной стороной ладони и сделала последнюю, самую горькую затяжку, после чего решительно бросила окурок в урну. Пора было возвращаться в реальность. Мия обхватила себя руками за плечи, пытаясь защититься от внезапно посвежевшего ночного ветра, но холод шёл не снаружи — он шёл изнутри. Когда она уходила от него четыре года назад, ей казалось, что самое страшное — это собрать чемоданы и закрыть за собой дверь. Оказалось, нет. Самым страшным было то, что началось на следующий день. Учиться жить без него заново было сродни тому, как заново учиться ходить после тяжелейшей аварии: каждое движение причиняло фантомную боль, каждый вдох давался с трудом. Первые полгода её сознание играло с ней в жестокие игры. Мия до дрожи в руках помнила, как просыпалась по утрам в своей новой, чужой квартире и на автомате поворачивала голову вправо, ожидая увидеть его взъерошенный затылок и услышать сонное сопение. Пальцы искали на простыни его тепло, но натыкались лишь на ледяную пустоту. Она училась заново ходить в магазин и ловила себя на том, что по привычке кладёт в корзину его любимый черничный йогурт или любимые орешки. А потом стояла посреди супермаркета, глядя на эту несчастную банку, и с трудом сдерживала подступающие к горлу рыдания, под недоумёнными взглядами прохожих. Она честно пыталась спастись. Пыталась вытащить себя из этого болота, как Мюнхгаузен, за волосы. Заставляла себя выходить в свет, заводила новые знакомства, соглашалась на свидания. В её жизни появлялись мужчины. Красивые, успешные, внимательные, которые дарили цветы, говорили правильные слова и искренне хотели сделать её счастливой. Мия смотрела на них, улыбалась, кивала, но внутри оставалась абсолютно мертвой. Это была самая большая трагедия её пост-кридовской жизни: она сравнивала. Сравнивала каждого из них с ним. Когда её обнимали, она подсознательно ждала того самого, до боли знакомого ощущения защищенности, от которого перехватывало дыхание, но чужие руки казались просто чужими руками. Когда её целовали, она не чувствовала ничего, кроме вежливого безразличия. Она спала в чужих постелях, искала спасения в объятиях других мужчин, но каждый раз, закрывая глаза, понимала, что занимается самым жалким в мире самообманом. Она пыталась вытравить Егора из своих мыслей другими людьми, но в итоге лишь глубже погружалась в осознание: её сердце осталось там, в их общем прошлом, и никто, абсолютно никто не способен занять его место. И вот теперь, пройдя через весь этот личный ад, научившись носить маску «сильной и независимой», которая переросла и забыла, она встретила его здесь. И одна-единственная ночь разрушила всю ту хрупкую крепость, которую она строила долгие четыре года. Мия опустила голову, пряча лицо в ладонях. Качели едва заметно подрагивали. Самая горькая, взрослая мысль, которая пришла к ней сейчас, на другом конце планеты, была проста и уродлива: время не лечит. Оно просто притупляет остроту, покрывает рану толстой коркой шрама. Но стоит человеку, который этот шрам оставил, коснуться его пальцем — и ты снова истекаешь кровью, понимая, что все твои новые отношения, новые города и попытки жить дальше были лишь затянувшимся побегом от самой себя. Но посреди этого хаоса воспоминаний и боли Мия вдруг отчётливо, кристально трезво поняла главное: она его больше не любит. Эта мысль не принесла облегчения, она просто легла на душу тяжёлым, неоспоримым фактом. Любовь — та безумная, слепая, из-за которой она когда-то была готова сгореть дотла — ушла. Мия переболела им. Перелюбила. Тот пожар, который выжигал её изнутри первые годы после разрыва, окончательно потух, оставив после себя лишь остывший пепел. Егор больше не был центром её вселенной. Ей не хотелось бежать к нему, не хотелось спасать его или обладать им. И всё же, несмотря на всю ту грязь, предательства и тонны взаимных обид, которые они щедро выливали друг на друга, внутри неё не осталось слепой ненависти. К её собственному удивлению, там жило странное, тихое уважение к их общему прошлому. Там жили те самые хорошие, светлые воспоминания — их дурацкий смех по утрам, поддержка в трудные минуты, их общие победы. Это была огромная, важная часть её жизни, которую невозможно было просто вычеркнуть или назвать ошибкой. И именно от этого сейчас было больнее всего. Ей было до безумия, до скрежета зубов обидно за то, какими они оказались трусами. Они ведь так и не смогли повести себя как взрослые, зрелые люди. Ни тогда, четыре года назад, когда их мир трещал по швам, ни сейчас, в этом проклятом Лос-Анджелесе. Вместо того чтобы сесть друг напротив друга, спокойно поговорить, выслушать и отпустить с миром, они вели себя как два эмоциональных калеки. Как настоящие моральные уроды, которые при малейшем сближении начинали изощрённо, со знанием дела бить по самым больным, незащищённым местам. Они доводили друг друга до панических атак, до срывающихся на крик истерик, до леденящего душу бессилия. Они опускались до взаимных оскорблений и дикого, животного секса, который только сильнее разрывал неостывшие раны. Они защищались нападением, пряча свою слабость за агрессией и напускным безразличием. Мия глубоко вздохнула, чувствуя, как ночная прохлада проникает под худи. Мысль о том, что они так и не научились разговаривать, оставляла самый мерзкий, горький осадок. Они могли бы остаться друг для друга красивой, пускай и грустной историей. Но вместо этого они раз за разом выбирали войну, в которой никогда не будет победителей — только двое израненных, опустошённых людей, которые когда-то были друг для друга целым миром. Мия настолько глубоко ушла в себя, в этот вязкий омут собственных мыслей и прошлых обид, что реальный мир вокруг неё просто перестал существовать. Она полностью отключилась от реальности: не замечала ни стемневшего до чернильной синевы неба, ни глухих шагов, которые медленно приближались к ней со стороны отеля. Она сидела неподвижно, уставившись невидящим взглядом куда-то в землю между своих ног, баюкая свою личную, тихую боль. Тишину парка нарушил резкий, отчётливый скрип мелкой щебёнки прямо перед ней. Мия вздрогнула, этот звук мгновенно выдернул её из оцепенения. Она опустила взгляд чуть ниже и наткнулась на мысы массивных кроссовок, которые замерли всего в полуметре от её качелей. Сердце испуганной птицей ударило в рёбра. Мия резко дёрнулась всем телом и вскинула голову. Козырёк кепки приподнялся, и в тусклом, рассеянном свете паркового фонаря она увидела Егора. Он выглядел уставшим, но был точной копией внешнего вида Мии,только в мужском обличии . Не говоря ни слова, удерживая её тяжёлым, нечитаемым взглядом, Егор сделал шаг в сторону и медленно, с каким-то глухим вздохом, опустился на соседнюю качель. Они сидели на соседних качелях, и между ними повисла оглушительная, давящая тишина. Никаких криков, никаких обвинений. Цепи едва слышно поскрипывали, когда они в такт покачивались в полумраке ночного парка. Этот скрип казался единственным живым звуком во всём Лос-Анджелесе. Мия не отворачивалась, но и не смотрела на него в упор — её взгляд был прикован к его рукам, которые он теперь достал из карманов и сплел их в замок. Весь его вчерашний лоск, вся эта напыщенная спесь успешного и сильного мужчины куда-то испарились. Перед ней сидел просто человек, который запутался в собственной лжи так же сильно, как и она. Егор первым нарушил молчание. Его голос прозвучал непривычно тихо, почти шёпотом: — Извини за вчерашнее, — он не поднял головы, всматриваясь в носки своих кроссовок. — Я вёл себя как ублюдок. Кричал... нёс какую-то херню. Угрожал. Самой настоящей тварью был, Ми. Мия вздрогнула от того, как мягко и надрывно прозвучало её имя из его уст — так, как он звал её только тогда, когда они были счастливы. Она промолчала, лишь крепче сжала пальцами холодную цепь качелей. — Я увидел тебя на крыльце отеля, когда из такси выходил, — продолжил Егор, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Хотел пройти мимо. Думал, ты сбежишь, если меня увидишь. А потом пошёл за тобой... И видел, как ты курила. И как плакала, тоже видел. Он наконец повернул к ней голову. В его тёмных глазах, отражавших тусклый свет фонаря, плескалась такая глухая, беспросветная тоска, от которой у Мии на секунду перехватило дыхание. — Мы ведь стали какими-то моральными калеками, да? — тихо спросил он, озвучивая её собственные мысли, которые она прокручивала в голове всего пару минут назад. — Четыре года прошло, а мы при первой же встрече начинаем рвать друг друга на куски. До истерик, до паники. Почему мы не можем просто... нормально поговорить? Как люди, которые когда-то делили одну постель и одну жизнь на двоих? Мия медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё начинает рушиться последняя стена глухой защиты. На смену злости пришла только безграничная, всепоглощающая усталость. — Потому что нам обоим так проще, Егор, — её голос прозвучал чисто и спокойно, без единой капли прежней ярости. — Проще ненавидеть друг друга и орать, чем признать, что мы сами всё уничтожили. Тогда, четыре года назад. Ты ушёл в работу, а я просто не выдержала одиночества и ушла от тебя. Мы ведь даже не попробовали спасти то, что у нас было. Егор судорожно вздохнул, закрывая глаза, и кивнул. Слова Мии били наотмашь, но это была та самая трезвая, взрослая правда, в которой он так боялся себе признаться. Больше не нужно было кричать «ты должна быть только моей». Сейчас, в этой звенящей тишине, они оба понимали: то, что умерло, уже не воскресить. Но, возможно, это был их единственный шанс закопать топор войны и перестать быть друг для друга палачами. Егор долго молчал, перебирая пальцами ткань своих спортивок, а потом тихо, почти умоляюще произнес, назвав её старым, коротким прозвищем: — Я изменился, Ми. Правда. Я... я пытаюсь быть другим. Всё то, что было тогда — эта моя безумная гонка за контрактами, эгоизм, вечное отсутствие... Я многое переосмыслил. Я стал старше. Я больше не тот парень, который мог неделями не замечать твою боль. Мия слушала его, не перебивая, и внутри неё не пробежало ни единой искры надежды. Она лишь грустно, понимающе улыбнулась, продолжая плавно покачиваться на качелях. Козырек кепки по-прежнему бросал тень на её лицо, но голос звучал удивительно спокойно, зрело и взвешенно. — Егор, люди не меняются, — тихо, но твердо сказала она, переводя взгляд на темные силуэты пальм. — Это самая большая иллюзия, в которую мы все отчаянно хотим верить, чтобы не сойти с ума от разочарования. Человек в своей основе, в своем внутреннем стержне остается прежним от рождения и до конца. Она сделала небольшую паузу, подбирая слова, и продолжила, делясь мыслями, которые выстрадала за годы одиночества: — Меняются только наши привычки. Меняются взгляды на какие-то конкретные вещи, приоритеты, жизненный опыт накладывает свой отпечаток, учит нас маскировать свои темные стороны. Мы просто учимся контролировать своих демонов, надеваем более удобные маски, чтобы выжить или казаться лучше. Но суть... Суть человека неизменна. Ты остался всё тем же Егором — властным, одержимым своим делом, привыкшим брать от жизни всё и ломать то, что не поддается твоему контролю. Вчера в номере ты это прекрасно доказал. Ты просто на пару лет спрятал это поглубже, а стоило мне появиться на горизонте — и всё вылезло наружу. Егор слушал её философские, холодные рассуждения, и каждое слово Мии оседало в его груди тяжелым свинцом. Он хотел возразить, хотел кричать, что она не права, но понимал: эта девочка, которую он когда-то считал наивной, сейчас видела его насквозь. Она больше не поддавалась на его эмоции. Она выросла, а он так и остался стоять на месте, пытаясь склеить то, что она уже давно переросла. Егор горько усмехнулся, поправив кепку рукой, и в его голосе снова прорезалась та самая мальчишеская, отчаянная обида, которую он так тщательно пытался скрыть за маской взрослого мужчины: — Ладно, пусть так, — выдохнул он, повернувшись к ней всем корпусом. — Пусть мы не меняемся. Но зачем тогда всё это, Ми? Зачем стирать то, что было? Нам же, блять, было хорошо. Действительно хорошо. Почему мы должны превращать всё наше прошлое в пепелище, поливать его грязью и делать вид, будто этих трёх лет вообще не существовало? Зачем уничтожать эти воспоминания? Мия повернула к нему голову. Она медленно сняла кепку, позволяя ночному ветру растрепать её волосы, и посмотрела на него — прямо, открыто, с той бесконечной, щемящей нежностью, которую невозможно сыграть. В её глазах больше не было войны. — А я ничего и не стираю, Егор, — тихо, но удивительно мягко ответила она. — Сколько бы дерьма мы друг на друга ни вылили за эти годы, сколько бы боли ни причинили вчера в этом номере... Ты всё равно дорог моему сердцу. Ты никогда не станешь для меня чужим человеком. Из всех миллиардов людей на этой планете именно ты когда-то был моей вселенной. И это глупо отрицать. Она на секунду притихла, прислушиваясь к тихому скрипу качелей, а затем произнесла слова, которые так долго зрели внутри неё: — Воспоминания никуда не исчезают, Егор. Сколько всего мы видим, слышим и чувствуем за жизнь — куда все эти моменты денутся? Они хранятся глубоко в сердце. И даже если мозг когда-нибудь всё забудет, сердце бережно сохранит каждое мгновение. Наш карантин, твои сонные глаза по утрам, наши глупые шутки... Ужины с нашими родителями.Всё это там. Целое и невредимое. Егор замер, всматриваясь в её лицо, и его дыхание перехватило. Эти слова, сказанные без капли фальши или желания уколоть, подействовали на него сильнее любого вчерашнего крика. Они не уничтожали прошлое — они наконец-то давали ему право быть просто красивым прошлым. Егор долго переваривал её слова, а потом тихо, с какой-то затаённой надеждой в голосе произнёс: — Знаешь… а я ведь до сих пор помню, как ты смеялась, когда мы в ливень бежали к подъезду и ты упала в лужу.Я часто это вспоминаю, Ми. Особенно когда совсем паршиво. Мия слушала его, но ничего не ответила, лишь слабо и понимающе улыбнулась. От долгого сидения в одной позе на прохладном ночном воздухе у неё уже банально затекло и онемело всё тело. Ей жизненно необходимо было размяться. Она медленно поднялась на ноги, потягиваясь и расправляя затёкшие плечи. Уходить обратно в душный номер не хотелось, да и мысли всё ещё требовали какого-то действия. Мия автоматически полезла в глубокий карман своего оверсайз худи, нащупала там картонную коробочку и достала пачку сигарет. Открыв её, она обнаружила, что внутри осталась всего одна-единственная сигарета, а дальше — лишь пустая фольга. Она покрутила пачку в руках, задумчиво посмотрела на неё и негромко произнесла, скорее вслух для себя, чем обращаясь к нему: — Понятно… Последняя. Придётся дойти до какого-нибудь круглосуточного супермаркета или заправки, а то до утра не дотяну. Егор, который всё это время наблюдал за каждым её движением, тоже поднялся с качелей. Он отряхнул спортивки и, засунув руки в карманы худи, негромко спросил: — Не против, если я составлю тебе компанию? Всё равно не усну уже. Мия посмотрела на него из-под козырька кепки. В его глазах не было вчерашнего напора или требования — только тихое, человеческое желание просто побыть рядом ещё немного, без драмы. — Если хочешь — пошли, — спокойно ответила она, пожав плечами. Они вышли из парка и пошли по пустынной, залитой неоновым светом улице ночного Лос-Анджелеса. Сначала они шли в абсолютном молчании. Слышно было только, как их кроссовки синхронно шуршат по асфальту. Но это молчание больше не было тяжёлым или враждебным. Напряжение, которое душило их последние дни, окончательно рассеялось, уступив место странному, почти позабытому чувству безопасности. А потом, слово за словом, они снова начали разговаривать. Они шли мимо закрытых витрин и спящих пальм, обсуждая какие-то совершенно простые, теплые вещи. Они начали вспоминать сам Лос-Анджелес — ведь когда-то они безумно любили прилетать сюда вдвоем. Город ангелов когда-то был их личным убежищем от суеты. Проходя мимо неоновых вывесок, они то и дело ловили флешбэки: «А помнишь, как мы в той кофейне на углу залили твою белую футболку айс-латте?» или «Смотри, этот прокат велосипедов у пляжа до сих пор стоит». У них было столько общих любимых мест, секретных смотровых площадок и уютных ресторанчиков, что, казалось, весь этот город был негласно пропитан их прошлым. Мия шла, глядя перед собой на дорогу, и в какой-то момент, повернув голову к Егору, тихо спросила: — А в целом… как ты вообще, Егор? Как у тебя всё в жизни? Ну, если отбросить всю эту мишуру. Ты счастлив? Вопрос не был подколкой, в нем слышался искренний интерес к человеку, который когда-то делил с ней одну душу. Егор на секунду задумался, подбирая слова, и начал рассказывать. Спокойно, без пафоса и желания казаться лучше, чем он есть. Он говорил о том, чем сейчас живет, что его радует, а от чего по ночам бывает так же паршиво и одиноко, как и раньше. Они общались удивительно легко. Без прежней ядовитой агрессии, без надрыва в голосе и без обоюдных колкостей. Как два близких человека, которые слишком долго не виделись, пережили вместе целую жизнь и теперь просто заново учились разговаривать, не причиняя друг другу боль. Они подошли к дверям большого круглосуточного супермаркета. Стеклянные двери с тихим шурхом разъехались в стороны, впуская их внутрь. После прохладного ночного воздуха Лос-Анджелеса помещение встретило их ярким, слегка бьющим по глазам люминесцентным светом и мерным гулом холодильников. Они вместе подошли к табачной стойке у касс. Пока Егор подзывал продавца, чтобы купить нужную пачку, Мия почувствовала, как от долгой прогулки и сигаретного дыма у неё пересохло в горле. — Я возьму ещё водички, — тихо сказала она Егору и отошла к стеллажам с напитками. Выбрав бутылку прохладной негазированной воды, она вернулась к кассе. Егор уже держал в руках пачку. Они встали друг напротив друга у стойки, ожидая кассира: Егор повернулся спиной к стеклянным дверям и панорамному окну супермаркета, а Мия стояла к ним лицом, лениво рассматривая пустынную парковку за стеклом. И вдруг прямо там, на тёмной парковке за окном, на долю секунды ослепительно ярко разрезав ночную темноту, загорелась и погасла вспышка. Следом — ещё одна. Кто-то притаился за припаркованной машиной и целенаправленно снимал их через стекло. Мия мгновенно дёрнулась. Сердце испуганно пропустило удар, а к горлу подступил старый, до боли знакомый по Москве ком тревоги. Она тут же резко опустила голову, натянув козырёк кепки практически до самого носа, чтобы спрятать лицо. — Егор… — едва губами прошептала она, подавшись чуть вперед. — Егор, там на парковке… нас кто-то фоткает. Егор даже не обернулся назад, чтобы не привлекать лишнего внимания и не давать папарацци сделать удачный кадр в упор. По его челюсти лишь пробежал тяжёлый желвак. Он спокойно, отточенным до автоматизма движением поднял руку и накинул на голову капюшон своей худи, ещё сильнее скрывая лицо в тени. — Не обращай внимания. Хрен с ними. Они быстро расплатились, стараясь не смотреть в сторону окон, и поспешили выйти через боковую дверь, срезая путь через неосвещённые переулки обратно к отелю. Дорога назад казалась ещё более тихой. Эта внезапная вспышка из их прошлой жизни словно подтолкнула их к той теме, которую они раньше всегда обходили стороной, боясь обжечься. На тему их настоящих чувств. Мия остановилась у раскидистой пальмы в тени, подальше от возможных камер, повернулась к нему и, глядя прямо в его уставшие глаза, произнесла то, что окончательно должно было сорвать все замки... Вспышка телефона на секунду вернула её в ту уродливую реальность, где каждый их шаг взвешивался и обсуждался посторонними людьми, но здесь, в темноте переулка, этот глянец моментально осыпался. Остались только они. — Знаешь, Егор… — её голос прозвучал удивительно тихо, мягко, но каждое слово отчетливо резало ночную прохладу. — Я ведь правда больше не люблю тебя. Это всё в прошлом, это уже действительно не актуально. Моя любовь к тебе когда-то наделала кучу ошибок. Она принесла нам обоим столько проблем, столько дикой, ломающей боли, что в какой-то момент просто выжгла саму себя изнутри. Я переболела. И сейчас я говорю это с абсолютно чистым сердцем. Мне больше не больно от мысли, что мы не вместе. Егор замер, засунув руки глубоко в карманы худи. Пауза затянулась так сильно, что казалось, можно было услышать, как разбиваются о землю его внутренние иллюзии. Он долго смотрел на неё, ловя каждую интонацию, а потом глухо, с каким-то надрывным облегчением выдохнул: — Я знаю, Ми. И… наверное, у меня то же самое. Та сумасшедшая, больная любовь тоже прошла. Мы слишком сильно ранили друг друга, чтобы она выжила. Они снова медленно побрели в сторону отеля. Мия шла рядом, искоса наблюдая за тем, как напряжена его челюсть и как сильно он сжимает кулаки в карманах. Его слова звучали правильно, цивилизованно, но всё его поведение последних дней — этот эгоистичный срыв в номере, эти собственнические, ревнивые замашки, эти отчаянные попытки что-то ей доказать — дико, кричаще перечило тому, что он сейчас произнес. Она остановилась прямо у входа на территорию гостиницы, вынуждая его тоже затормозить. — Только твоё поведение, Егор, немножко противоречит твоим словам, тебе не кажется? — Мия грустно усмехнулась, качнув головой. — В тебе сейчас говорит не любовь. И даже не её отголоски. Это просто твой уязвленный, раздутый мужской эгоизм. Тебе просто до безумия обидно. Обидно, что я смогла уйти. Что я научилась дышать, улыбаться и жить без тебя. Обидно, что твоя абсолютная власть надо мной закончилась. Ты ведь привык всегда быть победителем, Егор, брать всё, что хочешь, а тут игрушка сама ушла с доски и построила свой мир. Это всего лишь задетое самолюбие, Егор. Не путай его с чувствами. Егор резко выпрямился, словно его наотмашь ударили под дых. В его глазах на мгновение вспыхнул тот самый привычный, опасный огонь, он открыл рот, чтобы привычно пойти в атаку, огрызнуться, разбить её доводы... но наткнулся на её спокойное, умиротворенное лицо. На её взрослый, понимающий взгляд из-под козырька кепки. И весь его запал моментально испарился, оставив после себя лишь глухое бессилие. Плечи Егора опустились. Ему действительно было чертовски, невыносимо обидно. И то, что она так легко, без крика и драмы, в паре предложений разложила его внутренний эгоистичный ад по полочкам, заставило его впервые за долгие годы просто заткнуться, сглотнуть ком в горле и молча признать её правоту. Егор долго молчал, глядя куда-то мимо неё, на мерцающие вдали огни ночного города. Напряжение в его плечах сменилось какой-то сокрушительной, финальной покорностью. Он медленно вытащил руки из карманов, поднял голову и посмотрел на Мию — уже без эгоизма, без злости, просто с глубокой, осознанной грустью. — Нам, наверное, лучше больше вообще не видеться, Ми, — тихо, но удивительно твердо произнес он. Мия ничего не ответила, лишь слегка повела плечом, ожидая продолжения. Егор горько усмехнулся, покачав головй, и в его голосе прорезалась едва уловимая дрожь: — Даже так… даже когда судьба с каким-то садистским удовольствием сталкивает нас на другом конце планеты. Вот так, просто лбами. В одном отеле, в одной постели, в пяти часах утра. Это какая-то дурная шутка. Каждый раз, когда мы оказываемся рядом, мы просто уничтожаем всё то, что так долго строили по отдельности. Мы опасны друг для друга, понимаешь? Мы как две радиоактивные частицы — вместе создаем только взрыв. Он сделал шаг назад, увеличивая между ними дистанцию, словно проверяя свои же слова на прочность. — Нам нужно научиться проходить мимо, даже если мы окажемся в одной комнате, — продолжил Егор, всматриваясь в её лицо из-под капюшона. — Забыть дорогу назад. Потому что если мы не остановимся сейчас, мы просто добьем друг друга окончательно. Мия слушала его, и внутри неё воцарился абсолютный, штилевой покой. Эти слова, которые раньше показались бы ей приговором, сейчас прозвучали как единственно верный, спасительный выход.  Мия молча смотрела на него несколько секунд. Все слова были сказаны, маски сброшены, и эта внезапная, выстраданная честность между ними смыла последние остатки гордости. Вместо ответа Мия просто сделала шаг вперёд, сокращая разделявшее их расстояние, и уткнулась лбом в его плечо, мягко обвивая руками его шею. Она просто обняла его. Без подтекста, без попытки вернуть прошлое — так обнимают кого-то очень родного перед долгой, вечной разлукой. Егор от неожиданности сначала весь натянулся как струна. Его тело окаменело, а руки застыли вдоль туловища — он явно не ожидал от неё такой безоружной нежности после всего, что они друг другу высказали. Но это напряжение длилось всего секунду. С глухим, рваным вздохом Егор расслабился и крепко, до хруста в рёбрах, прижал её к себе в ответ. Капюшон слетел с его головы, и он зарылся лицом в её волосы, вдыхая такой знакомый, сводящий с ума запах. Его ладони легли ей на поясницу. Сначала они просто неподвижно покоились там, словно он никак не мог поверить, что она действительно рядом, а затем Егор начал медленно, бережно водить руками по её спине. Его пальцы очерчивали изгиб талии, мягко сминая ткань оверсайз худи, и поднимались всё выше и выше, проходя вдоль позвоночника к лопаткам. Его прикосновения были жадными, но удивлённо чуткими, словно он пытался навсегда запомнить её тело через пальцы. Мия прикрыла глаза и тихо выдохнула ему в шею. Ей прямо физически, до мурашек стало хорошо от этих прикосновений. По телу разлилось тягучее, убаюкивающее тепло, а весь тот внутренний холод и тремор, который мучил её последние дни, наконец-то отступил. Ей было так спокойно и правильно в этих руках, словно она после долгого, изнурительного шторма на какую-то минуту причалила к родному берегу. Они стояли так еще несколько минут, растворившись в этом внезапном, спасительном тепле. Первыми мягко отстранились руки Мии. Она сделала шаг назад, поправляя капюшон худи, но её взгляд, сонный и непривычно мягкий, остался прикован к Егору. Он тоже не спешил отпускать её далеко, его пальцы на секунду задержались на её запястье, прежде чем соскользнуть. — Пошли обратно? — тихо спросил он. Голос после долгого молчания и объятий звучал совсем низко. Мия просто кивнула. Они вместе вошли в стеклянные двери отеля. Вестибюль встретил их ночной прохладой кондиционеров и абсолютной пустотой — даже на стойке регистрации никого не было. Шаги гулко отдавались от пола, пока они шли к лифтовой зоне. Двери лифта плавно разъехались, впуская их внутрь. Металлическая кабина была залита приглушенным зеркальным светом. Поскольку Егор жил на несколько этажей ниже, чем Мия, он первым протянул руку к панели и нажал кнопку своего этажа, а следом — её. Внутри воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Но это была уже не та враждебная тишина, а густая, наэлектризованная до предела. Они не разговаривали. Они просто молча смотрели друг на друга сквозь зеркальные стены лифта. Мия видела, как потемнели его глаза, как он прерывисто дышит, а Егор не отрывал взгляда от её приоткрытых губ и раскрасневшихся от его недавних прикосновений щек. Расстояние между ними в замкнутом пространстве казалось критическим. Всё то, что они только что так правильно и логично разложили по полочкам на улице, сейчас, на бешеной скорости лифта, стремительно летело к чертям. Они оба понимали, что нарушают собственные правила, но остановиться уже не могли. Дзинь. Лифт мягко замер, и электронное табло загорелось цифрой этажа Егора. Двери начали медленно расползаться в стороны. Егор сделал шаг к выходу, но перед самой рампой остановился. Он резко повернулся к Мие, секунду всматриваясь в её колеблющиеся глаза, а затем просто протянул руку, перехватил её пальцы и уверенно, мягко потянул за собой. Мия замерла всего на долю секунды. Разум кричал ей остаться в кабине и уехать на свой этаж, но тело выбрало другое. Ведомая его теплой, крепкой рукой, она сделала шаг вперед и вышла вслед за Егором в пустой коридор, покорно ища продолжения этого безумия в его номере. Они быстро пошли по длинному коридору, устланному мягким ковролином, который полностью крал звук их шагов. Егор не выпускал её руку ни на секунду, сжимая её пальцы так крепко, словно боялся, что Мия передумает, развернётся и сбежит обратно к лифту. Сама Мия шла как в тумане — сердце колотилось где-то в горле, а в голове не осталось ни одной связной мысли. Только чёткое, пульсирующее осознание: они делают глупость, но эта глупость сейчас была нужнее всего на свете. Они остановились у двери его номера. Егор судорожно, слегка прижав Мию спиной к стене рядом с косяком, полез свободной рукой в карман худи за электронным ключом. Карточка никак не хотела доставаться, он тихо выругался сквозь зубы, и этот короткий момент заминки лишь сильнее наэлектризовал воздух между ними. Мия смотрела на его профиль, на то, как тяжело вздымается его грудь, и чувствовала, как внутри неё сладкой болью стягивается узел. Наконец пластик пискнул, на замке загорелся зелёный огонёк. Егор толкнул тяжёлую дверь внутрь, заходя первым, и буквально втащил Мию за собой. Дверь за их спинами захлокнулась с глухим щелчком, отрезая их от всего остального мира, от паранойи из-за парарацци, от здравого смысла и от прошлых четырёх лет разлуки. В номере царил полумрак, сквозь плотные шторы пробивался лишь слабый уличный свет. Егор бросил ключ-карту куда-то на тумбочку, даже не вставив её в прорезь для общего света, и сразу же повернулся к ней. На секунду они замерли в полушаге друг от друга, тяжело дыша. — Ми… — глухо, почти предупреждающе позвал он её по имени. Но Мия не дала ему договорить. Она сама сделала этот последний шаг, сокращая расстояние, и потянулась к его губам. Егор перехватил её инициативу мгновенно, с каким-то голодным, отчаянным стоном. Он впечатал её спиной в закрытую дверь, ладонями обхватив её лицо, и впился в её губы жестким, глубоким и безумно соскучившимся поцелуем. В этом поцелуе не было нежности — в нём была вся та ярость, обида, страсть и недосказанность, которую они копили годами. Мия до боли впилась пальцами в его плечи, отвечая ему с такой же жадностью. Они словно пытались доказать друг другу, что всё то, о чём они спорили на улице — про остывшие чувства и уязвлённый эгоизм — прямо сейчас не имело вообще никакого значения. Оторваться друг от друга было выше их сил. Егор срывал с неё одежду, путаясь в плотной ткани, а Мия лихорадочно стягивала с его плеч худи, которая с глухим стуком полетела прямо на пол. Их движения были резкими, рваными, почти дикими. Это не было похожей на красивую романтичную сцену воссоединения. То, что происходило между ними в этом полумраке, было сравнимо с чистой, первобытной одержимостью. За те четыре года, что они провели в разлуке, они оба, казалось, повзрослели. Они действительно научились жить друг без друга. Строили карьеру, заводили новые романы, встречались с другими людьми, искренне пытаясь обрести с ними покой и нормальные, здоровые отношения. Им обоим казалось, что они излечились, вырвали эту заразу из-под кожи. Но всё это было лишь иллюзией. Стоило им всего один раз увидеться — пусть даже так, абсолютно случайно, на другом краю света — как эта затаившаяся одержимость вспыхнула с новой силой. И теперь она переросла во что-то ещё более ненормальное, пугающее и страшное. Это была не просто страсть; это была ментальная катастрофа. Они разрушали собственные жизни своими же руками, понимали это, но остановиться были не в состоянии. Егор подхватил её под бёдра, заставляя Мию обвить ногами его талию, и в несколько размашистых шагов перенёс её к огромной кровати, толкая на прохладные простыни. Он навис сверху, тяжело, хрипло дыша, и снова впился в её губы, зарываясь пальцами в её волосы и до боли оттягивая их назад. Мия выгнулась навстречу его телу, запуская ладони под его футболку, обжигая пальцы о горячую кожу его спины. Ей было страшно от того, с какой лёгкостью этот человек снова разрушил её внутренний замок, но этот первобытный, сумасшедший кайф полностью перекрывал любой здравый смысл. Они были как два наркомана, добравшихся до самой сильной дозы после долгой завязки — безжалостные друг к другу, ведомые одной лишь тёмной, разрушительной тягой. В полумраке номера Лос-Анджелеса время словно свернулось в тугую, звенящую точку. Их одежда летела на пол — рваными, нетерпеливыми движениями, оголяя кожу, которая мгновенно покрывалась мурашками от резкого контраста с прохладным воздухом кондиционера. Но стоило их телам соприкоснуться полностью, как эта прохлада сгорела. Егор навис над ней, упираясь крепкими руками по обе стороны от её головы. В его потемневших, почти черных глазах, зафиксированных на её лице, читалось безумие напополам с ошеломляющим обожанием. Он смотрел на неё так, словно четыре года голодал, и теперь перед ним была его единственная, самая желанная в мире жизнь. Егор медленно опустил ладонь к её шее, слегка сжал, заставляя Мию чуть запрокинуть голову, и прошелся горячими, влажными поцелуями по бьющейся жилке, спускаясь ниже — к ключицам, очерчивая их губами и языком до тихого, рваного вздоха, сорвавшегося с её губ. Его прикосновения были тяжелыми, собственническими, но в то же время невероятно чуткими. Ладони Егора — широкие, с чуть шершавыми пальцами — скользили по ее ребрам, очерчивали тонкую талию и поднимались выше, жадно сминая ее грудь, заставляя Мию выгибаться ему навстречу. Она не оставалась пассивной: ее пальцы с силой впивались в рельефные мышцы его плеч, очерчивали напряженную спину, оставляя едва заметные красные полосы от ногтей. Она вела руками выше, запуская их в его короткие волосы, притягивая его к себе для нового, глубокого поцелуя, в котором они буквально делили один кислород на двоих. Когда он вошел в нее — единым, мощным и плавным движением — Мия судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, а ее пальцы на его плечах сжались до белизны в костяшках. Это было до боли острое, заполняющее изнутри чувство, от которого у обоих на секунду перехватило дыхание. Егор замер, сдерживая дикий порыв, давая ей привыкнуть, вглядываясь в ее лицо. В его взгляде было столько немого вопроса и нежности, что Мия, не выдержав этого накала, сама потянула его за шею вниз, шепча его имя прямо в губы. И тогда начался их личный, ненормальный ритм. Егор двигался внутри нее — уверенно, глубоко, с каждым толчком отдавая всего себя без остатка. В его движениях была первобытная сила, но он с ювелирной точностью ловил каждый ее полувздох, каждое движение бедер. Мия двигалась в такт, полностью подстраиваясь, обвивая его ногами, утягивая еще глубже. Это было идеальное, пугающее соитие, в котором их тела помнили друг друга до мельчайшего миллиметра, несмотря на годы разлуки. Кожа к коже, влажный стук сердец, бьющихся в сумасшедшем синкопированном темпе, и тихие, хриплые звуки, срывающийся в тишину комнаты. Светлеющее небо за окном бросало первые синие блики на их переплетенные тела, подчеркивая капли пота на его лопатках и то, как красиво изгибалась ее шея, когда Егор перехватывал ее запястья, прижимая их к подушке над головой. Этот жест доминирования заставил Мию вспыхнуть изнутри: она смотрела на него снизу вверх, сквозь пелену подступающего экстаза, видя над собой его сосредоточенное, до предела напряженное лицо …Мия чувствовала, как внутри неё закручивается тугая, невыносимо горячая спираль. Но прежде чем эта волна успела накрыть её окончательно, Егор резко изменил траекторию. Одним мощным, единым движением он перехватил инициативу, подмял её под себя, а затем плавно перекатился на спину, увлекая Мию за собой. Опомниться она успела лишь тогда, когда оказалась сидящей на нём сверху. Прохладный воздух комнаты снова коснулся её обнажённой спины, но жар, шедший от его тела, моментально компенсировал этот контраст. Егор лежал на подушках, тяжело и глубоко дыша, а его широкие ладони переместились на её бёдра, мягко, но ощутимо сжав их. Он чуть приподнял голову, заглядывая ей прямо в глаза. В этом потемневшем, горящем взгляде больше не было доминирования — теперь там читалось безоговорочное, почти гипнотическое подчинение. Он замер, давая ей полную свободу действий, и этим коротким, красноречивым жестом ясно дал понять: теперь процессом руководит она. Он отдавал себя в её руки,полностью…Как когда-то. Мия, удерживая этот сводящий с ума зрительный контакт, медленно выпрямила спину, слегка прогибаясь в пояснице. Её ладони легли на его крепкую грудь, чувствуя, как под кожей бешено, словно пойманная птица, стучит его сердце. Ей до безумия льстила эта его внезапная покорность. Видеть, как этот всегда уверенный, контролирующий всё вокруг мужчина сейчас послушно замер под ней, ожидая её милости — это вызвало у неё новую, ещё более мощную вспышку возбуждения. Она сделала первое, медленное и тягучее движение вверх-вниз, заново вбирая его в себя. Егор прерывисто выдохнул, его пальцы до белизны в костяшках впились в её бёдра, направляя, но не перехватывая контроль. Мия поймала этот ритм и начала двигаться увереннее, рвано и глубоко, сама задавая темп этой сумасшедшей гонке. Она опускалась на него, заставляя его тихо и хрипло стонать при каждом толчке, и запрокидывала голову, ловя губами ускользающий воздух. Каждый её прогиб, каждый скользящий взгляд сверху вниз делал Егора абсолютно беспомощным перед ней. Он лишь выше выгибал навстречу ей таз, полностью растворяясь в её движениях и подчиняясь той дикой, первобытной магии, которую она сейчас творила над ним в синеватом полумраке номера. Мия двигалась на нём, полностью отдаваясь этому безумному ритму, и с каждым новым толчком понимала: эти четыре года разлуки стёрлись, словно их никогда и не было. Её тело не забыло ничего. Она помнила всё до единой капли — каждую его слабость, каждую скрытую эрогенную зону, всё, от чего у Егора срывало крышу и отключался остаток контроля. Она наклонилась ниже, почти касаясь своими губами его губ, но не целуя, а лишь дразня горячим дыханием. Мия скользнула ладонями с его груди выше, к шее, и мягко, но уверенно запустила пальцы в его волосы на затылке, слегка оттягивая их назад — именно так, как он обожал. Егор под ней судорожно втянул воздух, его глаза расширились, а по телу пробежала крупная дрожь. Она знала, что его сводит с ума, когда она меняет глубину и темп. Мия намеренно замедлила движения, делая их мучительно тягучими, круговыми, едва заметно покачивая бёдрами. Она опускалась на него до самого предела, заставляя его кожу гореть, а затем так же медленно поднималась вверх, ведя его по самому краю невыносимого блаженства. — Ми… чёрт, Мия… — хрипло, сорванным голосом вытолкнул он из себя, теряя всякую способность дышать ровно. Его руки на её бёдрах сжались сильнее, оставляя явственные следы от пальцев, он пытался податься тазом вверх, чтобы ускорить этот адский круг, но Мия удерживала его, заставляя подчиняться своему темпу. Она прекрасно помнила, как сильно он любит чувствовать её полную власть в такие моменты. Чтобы добить его окончательно, она наклонилась к его уху и слегка прикусила мочку, обжигая шею прерывистым шёпотом, а затем спустилась поцелуями к его челюсти, которая была напряжена так, что казалось, вот-вот треснет. Она двигалась на нём с такой отчаянной, жаркой самоотдачей, зная каждую струну его тела, что Егор просто зажмурился, глухо и раскатисто стоная под ней. Вся его напускная сила, весь его мужской эгоизм, о котором они спорили час назад, окончательно расплавились в этом огне. Он был полностью в её власти, уничтоженный тем, насколько идеально эта девушка до сих пор умела читать его тело. Мия смотрела на него сверху вниз, и внутри неё разливался какой-то дикий, триумфальный восторг. Ей льстило то, как легко она смогла сломать его броню, перечеркнув всю его гордость и весь этот холодный эгоизм всего за несколько минут. Она видела, что у Егора действительно полностью отключилась голова. Здравый смысл покинул его, уступив место чистому, первобытному инстинкту. Взгляд Егора изменился — он стал каким-то затуманенным, поплывшим, будто он упоролся чем-то невероятно сильным. Этот стеклянный, отрешённый взгляд был сфокусирован только на её глазах, не отрываясь ни на секунду, словно Мия была его единственной зацепкой за реальность в этом шторме. Для неё этот его пустой, гипнотический взор значил только одно — ему было слишком, невыносимо хорошо. Он был на пределе. Понимая это, Мия победно усмехнулась прямо ему в губы и резко, без предупреждения, сменила медленный темп на быстрый, жесткий ритм. Она начала опускаться на него до упора, рвано и глубоко, вбивая его в матрас. Егор под ней глухо, утробно зарычал, его стеклянные глаза на секунду закатились, а пальцы мертвой хваткой впились в её бёдра, прижимая к себе так сильно, что их тела слились в единое, неразрывное целое. Воздух в комнате окончательно раскалился, ведя их обоих к неминуемому взрыву. Стеклянный, поплывший взгляд Егора на секунду прояснился, когда до его сознания дошло это резкое изменение ритма. Он почувствовал, как сознание окончательно уплывает, а тело плавится от невыносимого, концентрированного удовольствия. Он понимал: они оба уже на самом пике, на волоске от падения, и тянуть эту сладкую пытку больше просто не имело смысла. Потеряв остатки своей вынужденной покорности, Егор перехватил инициативу. Его широкие ладони спустились с её бёдер на талию, намертво фиксируя её тело, и он сам начал бешено, мощно наращивать темп. Он с силой выталкивал таз навстречу каждому её движению, подбрасывая Мию вверх и заставляя её принимать его полностью, до самого предела. Это были сокрушительные, глубокие толчки, от которых у Мии мгновенно перехватило дыхание, а из груди вырвался высокий, прерывистый стон. Кожа к коже, влажные удары тел, бешено колотящиеся сердца — всё слилось в один сплошной, оглушительный гул. Егор двигался под ней с неистовой, почти яростной скоростью, его челюсть была сведена судорогой, а на шее вздулись вены. Он смотрел на неё снизу вверх сквозь пелену подступающего финала, видя, как Мия запрокидывает голову, как судорожно сжимаются её пальцы на его плечах. Они неслись к развязке на полной скорости, не сдерживая больше ни звуков, ни движений, готовые вот-вот вместе сорваться в эту неизбежную, горячую пропасть. Мия держалась за его плечи как за спасательный круг, полностью отдавшись той яростной скорости, которую он задал. Внутри неё всё стянулось в одну звенящую, невыносимо горячую точку, и в какой-то момент этот барьер просто рухнул. Она судорожно выдохнула его имя, содрогаясь всем телом от мощной, ослепительной волны оргазма, которая накрыла её с головой. Почувствовав, как её тело внутри сжимается в финальном спазме, Егор издал низкий, утробный рык. Он сделал последнее, самое глубокое и сокрушительное движение вверх, и выплеснулся внутри неё, окончательно теряя связь с землёй. Его пальцы на её талии расслабились, руки бессильно упали на простыни. Егор тяжело, со свистом дышал, глядя в потолок абсолютно пустым, обессиленным взглядом. Мия в изнеможении опустилась сверху на его грудь, уткнувшись лицом в его влажную от пота шею. В номере воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их рваным, синхронным дыханием и стуком двух сердец, которые, казалось, бились на пределе человеческих возможностей. Прошло минут пять, прежде чем первый шок от произошедшего начал спадать, уступая место возвращающемуся сознанию. Воздух в комнате постепенно остывал, и реальность медленно, но безжалостно возвращалась на свои места. Егор осторожно поднял руку и начал медленно, почти механически перебирать пальцами её влажные от пота волосы, глядя в пространство перед собой. — И что мы только что сделали, Ми?.. — негромко, с какой-то глухой, опустошённой усмешкой спросил он в темноту комнаты.