Если увижу,обойду стороной…Ведь ты внутри меня стала чужой

Его движения были резкими, рваными. Он схватил горлышко и щедро, не жалея, плеснул виски сначала в стакан Мии, а затем в свой. Янтарная жидкость плескалась через край, капли падали на полированное дерево, но обоим было плевать. Он молча поднял свой бокал. Мия, не сводя с него взгляда, в котором слёзы застыли стеклянной плёнкой, медленно подняла свой. Они снова не стали чокаться. Это был не тост. Это была необходимая доза анастезии перед тем, как окончательно вскрыть грудную клетку друг другу. Они одновременно опрокинули стаканы. Крепкий алкоголь обжёг искусанные губы Мии, прокатился огнём по горлу и тяжёлым комком упал в желудок. Она со стуком поставила стекло на стол, вытерла тыльной стороной ладони губы и шумно, рвано выдохнула. Обида, запертая внутри на четыре года, под воздействием виски рванула наружу, снося все барьеры. Теперь пришла её очередь говорить. — Трус, — тихо, но с такой звенящей силой произнесла она, что Егор даже замер. — Какой же ты трус, Егор. Ты вылил на меня сейчас столько дерьма, обвинил во всех грехах мира, просто потому что так легче, да? Легче сделать из меня эгоистичную тварь, чтобы оправдать собственную слабость. Она подалась вперёд, упираясь ладонями в колени. Её опухшее лицо сейчас горело лихорадочным румянцем, а глаза блестели опасным, раненым блеском. — Ты говоришь, я сбежала, потому что испугалась трудностей? Серьёзно?! — её голос сорвался на крик, но она тут же сжала зубы, заставляя себя говорить тише, отчего слова звучали ещё страшнее. — Да я четыре года жила в персональном аду, зная, что человек, которым я дышала, считает меня предательницей! Ты говоришь, ты прокручивал наши ссоры? А ты не хочешь вспомнить, почему они происходили? Ты не хочешь вспомнить свой вечный недосып, паранойю, как ты срывался на мне после каждого большого хейта в твою сторону или скандала, а я глотала это, потому что «Егору тяжело, у Егора тур, Егора все прессуют»! Мия вскочила со стула, не в силах больше сидеть на месте. Огромная футболка болталась на её похудевшей фигуре, полотенце сползло на плечи, оголяя мокрые волосы. — Я не заставляла тебя ненавидеть себя, ты сам прекрасно с этим справлялся! — она зашагала по комнате, заламывая пальцы. — Ты говоришь, мы бы справились? Нет, Егор. Не справились бы. Ты был на пике своего эгоцентризма. Твоя любовь ко мне превратилась в манию. Ты хотел владеть мной безраздельно, запереть в четырёх стенах, чтобы я принадлежала только тебе, пока ты завоевываешь мир. Ты перестал видеть во мне человека, я стала твоим трофеем, твоей таблеткой от одиночества. И когда я поняла, что растворяюсь, что от меня прежней не осталось ничего, кроме вечного страха сделать что-то не так и спровоцировать твой очередной взрыв… я ушла. Она остановилась прямо перед ним, тяжело дыша, и посмотрела на него сверху вниз. В её взгляде смешались колоссальная любовь и такая же колоссальная, выстраданная злость. — Да, я выбрала себя, Егор! Потому что если бы я тогда не ушла, сейчас не было бы никаких стадионов. Ты бы сидел в рехабе, а я — в психушке. Или хуже того. Я спасала остатки своей психики и твою грёбаную жизнь. И то, что ты за четыре года не смог научиться жить без меня и превратил свой успех в траурный марш — это не моя вина. Это твой выбор. Не смей, слышишь, не смей перекладывать на меня ответственность за то, что ты до сих пор не научился быть счастливым! Егор слушал её, сцепив зубы так, что на щеках ходили желваки. Каждое её слово попадало точно в цель, выбивая из него остатки пьяного высокомерия. Когда она замолчала, тяжело дыша посреди номера, он медленно поднялся со стула. Высокий, широкоплечий, в этой своей спортивной одежде он сейчас казался огромной, раненой птицей. Он подошел к ней вплотную. Опустил голову, заглядывая прямо в её пылающие глаза, и заговорил — тихо, зловеще, но с такой жуткой, пугающей искренностью, что у Мии перехватило дыхание. — Да, я эгоист, Мия, — выдохнул он ей прямо в губы. — Я был маньяком. Я хотел запереть тебя. Всё правда! Каждое твоё грёбаное слово — правда. Я душил тебя своей любовью, потому что я, сука, не умею по-другому! Меня никто не учил любить «правильно» и «безопасно». Я отдавал тебе всё, что у меня было, до последней капли, и требовал того же взамен. Он резко взмахнул рукой, указывая на роскошную обстановку отельного номера. — Ты говоришь, я переложил на тебя ответственность? Да я четыре года только и делаю, что несу её на своих плечах! Ты выбрала себя, ты спасла свою психику — молодец, я рад за тебя, честно. А обо мне ты подумала? О том, что ты оставила на месте моей души выжженную черную дыру? Ты ушла, чтобы я не сошел с ума? Так вот новость, Мия: я сошел с ума. В ту самую ночь, когда ты собрала вещи ,когда я тебе показал то ебаное кольцо…когда ты ушла. Егор сделал еще шаг, практически прижимая её к стене. Его голос сорвался на хриплый, отчаянный шёпот, в котором звенели слёзы: — Ты обвиняешь меня в том, что я сделал свой успех траурным маршем? Да потому что без тебя этот успех не имеет никакого, понимаешь, никакого значения! Ты кричишь, что стала моим трофеем. Да если бы ты только попросила, я бы бросил всё это к чертям собачьим! Все эти контракты, концерты, эти миллионы… Я бы всё сжёг, если бы знал, что это спасёт нас. Но ты ведь даже не дала мне шанса выбрать. Ты просто решила, что я не справлюсь, и выкинула меня из своей жизни, как отработанный материал. Он протянул руку и аккуратно, едва касаясь, заправил прядь её мокрых волос за ухо. Пальцы его дрожали, а взгляд стал до ужаса беззащитным. — Ты права, я не научился быть счастливым без тебя. И не научусь, Мия. Потому что моё счастье ушло из той квартиры вместе с твоими чемоданами. И теперь, когда мы стоим здесь… когда ты кричишь на меня, ненавидишь меня… я чувствую себя более живым, чем за все эти четыре года одиночества на вершине. Скажи мне теперь в глаза: ты действительно стала счастливой, сбежав от своего «монстра»? Егор замер, всматриваясь в её лицо, словно пытался разглядеть ответ на самый главный, самый мучительный вопрос, который все эти четыре года жёг его изнутри. Его пальцы, всё ещё касавшиеся её волос, дрогнули. Он сглотнул вязкий ком, и в его голосе, помимо алкогольной хрипоты, проступила какая-то детская, пугающая беззащитность. — У тебя… у тебя был кто-то после меня? — этот вопрос дался ему с видимым трудом, будто каждый звук царапал горло. — Ну, за эти четыре года? Ты была с кем-то? Мия замерла. Она почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Ей хотелось соврать, хотелось пощадить его, защитить от той правды, которая сейчас могла окончательно его добить. Но, глядя в его обнажённые, полные боли глаза, она поняла: любая ложь сейчас станет предательством их прошлого. Они обещали себе этот разговор до самого дна. Она мягко, но уверенно убрала его руку от своего лица. Сделала глубокий выдох и посмотрела на него прямо, без страха и кокетства. Честно. — Да, Егор, — тихо, но твёрдо ответила Мия. — У меня были отношения. И не одни. В комнате мгновенно стало оглушительно тихо. Мия видела, как после этих слов Егор буквально изменился в лице — его зрачки сузились, а челюсть сжалась так сильно, что на скулах отчетливо проступили острые углы. Каждое её слово падало на него, как удары хлыста. — Были мужчины, с которыми я пыталась строить жизнь, — продолжила она, заставляя себя не отводить взгляд. — Я пыталась склеить себя по кусочкам. Искала стабильности, искала покоя, который мы с тобой так и не смогли друг другу дать. Я честно пыталась идти дальше, Егор. Потому что жить прошлым и хоронить себя в двадцать с небольшим лет — это невыносимо. Она сделала паузу, видя, как тяжело он дышит, словно ему только что со всей силы ударили под дых. — Я не монахиня, Егор, и я не обещала хранить верность призраку нашей любви. Я жила. Настоящей, приземлённой жизнью, в которой не было вечных драм и итальянских страстей. И да… я спала с другими, я засыпала на чужом плече. Но знаешь, что самое горькое? — её голос дрогнул, и в нём снова проступили слёзы. — Каждый раз, когда очередные отношения заканчивались, я понимала одну простую вещь: ни к кому из них я не чувствовала и сотой доли того, что до сих пор сжигает меня изнутри, когда я просто слышу твоё имя. Егор отшатнулся от неё, будто его ударило током. Слова о других мужчинах, о чужих плечах, на которых она засыпала, вонзились в него ржавыми гвоздями. Он схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и безумно, горько рассмеялся, глядя в потолок. — Не одни… — прошептал он, и этот шёпот перерос в хриплый, срывающийся крик.  Он резко сделал шаг назад к ней, его лицо исказилось от невыносимой, дикой обиды. — Так для чего, сука, мы мучили друг друга всё это время?! — заорал он, теряя остатки контроля. Бутылка на столе звякнула от его резкого движения. — Четыре года! Четыре года ада! Зачем нужно было устраивать этот цирк с расставанием, если ты просто пошла по чужим рукам, а я сдыхал от одиночества? Почему? Почему мы не могли встретиться раньше?! Год назад, два, три? Почему не могли сесть, как сейчас, поговорить, решить всё, исправить эти грёбаные ошибки и вернуть всё назад?! Мы же потеряли столько времени! Мы могли быть счастливы, Мия! Если ты любила, почему ты, блять, не вернулась?! Мия смотрела на его истерику, на его дрожащие губы, и внутри неё что-то окончательно перегорело. Ей стало безумно, до тошноты жаль их обоих, но она понимала: Егор всё ещё живёт иллюзиями. Он всё ещё думает, что они могли просто «поговорить и всё вернуть». Она сделала глубокий вдох, и её взгляд стал леденяще-спокойным. Слова, которые она приготовилась сказать, были страшными. Они должны были сокрушить его последнюю надежду, но это была та самая ампутация, без которой они никогда не вылечатся. — Хочешь знать, почему я не вернулась и не искала встречи, Егор? — тихо, с пугающей отчётливостью произнесла она. Егор замер, тяжело дыша и глядя на неё дикими глазами. — Потому что я знала, что ты не изменился, — Мия сделала шаг вперёд, добивая его каждым звуком. — И эта ночь — лучшее тому подтверждение. Посмотри на себя. Прошло четыре года, а ты пришёл сюда точно таким же. Пьяным, эгоистичным, готовым душить меня своими обвинениями. Ты до сих пор любишь не меня, Егор. Ты любишь свою боль обо мне. Ты сделал из наших страданий свой главный бренд, свой самый продаваемый продукт. Тебе нравится быть несчастным, тебе нравится страдать по великой утерянной любви — под это так хорошо пишутся треки, правда? Она горько усмехнулась, видя, как Егор буквально качнулся назад, будто от физического удара. — Если бы мы сошлись год или два назад, мы бы просто повторили тот же круг ада и возненавидели друг друга уже окончательно. Ты не хотел ничего решать, Егор. Ты хотел вернуть свою послушную живую игрушку, которая бы сидела дома и залечивала твои комплексы. Ты кричишь, что мы могли быть счастливы? Нет. Моё самое большое проклятие в том, что я до сих пор люблю тебя. Но моя самая главная победа над собой заключается в том, что я больше никогда, слышишь? Никогда к тебе не вернусь. Потому что остаться с тобой — это значит добровольно сойти в могилу. А я хочу жить. Без твоих драм. Егор стоял неподвижно, бледный как полотно. Слова Мии про «самый продаваемый продукт» и «бренд» попали в самую раненую, самую охраняемую часть его эго артиста. Он молчал несколько секунд, только его пальцы медленно сжимались в кулаки. Затем он поднял голову. В его глазах больше не было слез — их выжгло ледяным, безумным гневом. Он заговорил очень тихо, но от этого шепота по коже Мии пробежали мурашки: — Бренд? Продукт? — он изломанно, страшно усмехнулся. — Так вот как ты это видишь со стороны, да? То есть, по-твоему, я просто монетизирую свои страдания? Какая же ты циничная, Мия. Ты понятия не имеешь, каково это — выплескивать на бумагу то, от чего тебя каждую ночь разрывает на куски, просто чтобы не пустить пулю в лоб. Это был мой единственный способ выжить, а не грёбаный маркетинг! Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и заставил её смотреть на себя. — Ты говоришь, я люблю свою боль, а не тебя? — Егор хрипло рассмеялся, и в этом смехе сквозило настоящее безумие. — Да я эту боль ненавижу! Я бы всё отдал, чтобы стереть из памяти тебя, твое имя, эту ночь, наши совместные три года и четыре порознь! Ты думаешь, мне нравится так жить? Ты думаешь, мне нравится приходить на вечеринки, улыбаться на камеры, а внутри чувствовать себя трупом? Он резко схватил со стола свой стакан и с силой швырнул его в стену. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков с оглушительным звоном. Мия вздрогнула, но не сдвинулась с места. — Ты сказала, что остаться со мной — это сойти в могилу, — Егор тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. — Ты так боишься за свою идеальную, правильную жизнь без драм... Но знаешь, в чём твоя самая большая ложь? Ты говоришь, что хочешь жить, но сама уже четыре года мертва. Ты спишь с другими, ты строишь «приземленные» отношения, но ты никого из них не любишь. Ты просто бежишь от самой себя. Он опустил голову, и его голос вдруг упал до едва слышного, сломанного шёпота: — Ты победила, Мия. Твоя «главная победа» состоялась. Ты сломала меня окончательно. Можешь гордиться собой — ты только что уничтожила последнюю надежду, ради которой я вообще двигался дальше. Ты больше никогда ко мне не вернёшься... Я услышал тебя. Громко и чётко. Наслаждайся своей безопасной, пустой жизнью. Мия посмотрела на блестящие осколки стекла, усыпавшие ковролин, а затем перевела взгляд на тяжело дышащего Егора. Ярость внутри неё внезапно утихла, оставив после себя лишь горькую, удушающую пустоту. Она устало закрыла глаза и покачала головой. — Видишь? — тихо, почти беззвучно произнесла она, открывая глаза и глядя на него со щемящей нежностью и грустью. — Посмотри на нас, Егор. Прошло четыре года. Мы стали старше, мы не виделись вечность... Но мы сели в одной комнате, и вместо того, чтобы спокойно поговорить, как взрослые люди, мы опять просто уничтожаем и убиваем друг друга. По кусочкам. Снова и снова. Она сделала шаг назад, подальше от разбитого стекла, и обхватила себя руками за плечи, будто ей резко стало холодно. — Мы не умеем по-другому, понимаешь? Стоит нам оказаться рядом, как включается этот разрушительный механизм. Ты швыряешь стаканы, я бью тебя словами в самые больные места. Мы как два оголённых провода — стоит соприкоснуться, и летят искры, которые выжигают всё вокруг. Ты кричишь, что я мертва без тебя... Возможно. Но рядом с тобой я сгораю заживо. И то, что происходит между нами прямо сейчас — это ведь не разговор любящих людей. Это взаимная казнь. Она посмотрела на него — бледного, растерянного, замершего посреди разгрома. — Мы пришли сюда не за тем, чтобы вернуть прошлое, Егор. Мы пришли, чтобы окончательно его добить. И мы это делаем прямо сейчас. После слов Мии в номере повисла такая звенящая, абсолютная тишина, что было слышно, как за окном шумит ночной город. Гнев Егора, только что казавшийся неконтролируемым, внезапно испарился, оставив после себя лишь глухую, свинцовую усталость. Он посмотрел на свои ладони, потом на осколки стекла на полу, словно только сейчас осознал, что натворил. Весь его запал, вся напускная жестокость исчезли. Перед Мией снова стоял тот самый Егор, которого она знала настоящим — беззащитный, опустошённый и бесконечно одинокий. — Прости, — очень тихо, почти беззвучно выдохнул он. Голос сорвался, и Егор сглотнул, пытаясь вернуть ему твёрдость. — Прости меня, Мия. Он поднял на неё глаза, в которых теперь читалось только бесконечное, глухое раскаяние. — Я не должен был всего этого делать. Не должен был караулить тебя здесь, на этаже, караулить у номера... и тем более врываться сюда пьяным и устраивать этот погром. Это было низко. Мне нужно было там, на вечеринке, просто собрать себя по кускам, развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего не произошло, и близко не сметь к тебе подходить. Я... я просто не справился. Извини. Мия слушала его, и её сердце пропустило удар. Среди всего потока его слов её зацепила одна короткая фраза, от которой по спине пробежал странный холодок.  Она сделала медленный шаг навстречу ему, не сводя с него пристального, потрясённого взгляда. — Ты… ты видел меня там? — тихо, с замиранием сердца спросила она. — На вечеринке? Егор горько, едва заметно усмехнулся и кивнул, уставившись куда-то в пол. — Да, видел, — тихо ответил он, и в его голосе проскользнула тоскливая нежность. — Сначала просто зацепился взглядом за красивую фигуру в толпе, за эти рыжие волосы… они так ярко выделялись среди всего этого пафосного черно-белого сброда. Я смотрел несколько секунд, не понимая, почему у меня внутри всё переворачивается. А потом ты повернулась. И я узнал тебя. Точнее, твоё лицо. Мозг отказывался верить, я думал, что окончательно сошёл с ума и мне уже везде мерещится твой силуэт. Он поднял на неё глаза, в которых отразилась выстраданная, сухая правда. — А потом Стас подтвердил, что это действительно ты. И в этот момент у меня в голове просто со свистом сложились все пазлы. Эта дурацкая стойка регистрации внизу, отель… Егор сделал робкий, нерешительный шаг вперёд. Он медленно, с опаской протянул к ней руку, ладонью вверх, словно боялся, что она ударит его или отпрянет, но всё равно отчаянно нуждался в этом ответе. Пальцы его слегка подрагивали в воздухе, останавливаясь в нескольких сантиметрах от её руки. — Это ведь ты тогда была в лобби, верно? — с замиранием сердца, почти умоляюще спросил он, вглядываясь в её глаза. — Мне ведь не показалось? Мия посмотрела на его протянутую ладонь, и её плечи заметно опустились. Скрывать это больше не имело никакого смысла. Пазл, который они оба мучительно собирали весь этот вечер, наконец-то сошёлся. — Да, — тихо выдохнула она, и этот ответ прозвучал как признание капитуляции. — Это была я, Егор. Она подняла на него глаза, в которых больше не было злости — только бесконечная, глухая усталость от этой затянувшейся игры в прятки. — Я стояла спиной, когда ты подошел к стойке. И я услышала, как ты назвал свою фамилию администратору. Твой голос… Господи, Егор, я узнала его сразу, в первую же секунду. У меня внутри всё просто заледенело. Именно поэтому я схватила ключи и как можно быстрее убежала к лифту, молясь только об одном — чтобы ты не обернулся. Я сделала всё, чтобы избежать встречи и разговора с тобой. Она горько, изломанно улыбнулась, качая головой от абсурдности их судьбы. — Мы четыре года жили в Москве, ходили по одним и тем же улицам, дышали одним воздухом и ни разу — ни единого разу! — не пересеклись в многомиллионном городе. А тут… Лос-Анджелес. Другой континент, другой край земли, тысячи километров от дома. И мы оказываемся в одном отеле, на одной стойке регистрации, в одну и ту же минуту. Я так испугалась, Егор. Я была уверена, что если ты меня увидишь, случится именно то, что происходит сейчас. Егор сделал этот последний шаг, окончательно стирая между ними любое расстояние. Он медленно, почти благоговейно опустил голову и прикоснулся своим лбом к её лбу. Мия не отпрянула — у неё просто не осталось на это сил. Она почувствовала его тяжёлое, рваное дыхание, обжигающее кожу и пахнущее терпким, дорогим виски. Этот запах, смешанный со знакомым парфюмом, мгновенно вернул её на четыре года назад, туда, где они были единым целым. Его большие, тёплые ладони легли ей на плечи, бережно, но крепко сжав ткань огромной футболки, словно он пытался заземлить их обоих в этой безумной реальности. Они стояли так в полумраке номера — лоб в лоб, закрыв глаза, слушая бешеное, рваное сердцебиение друг друга. — Значит, Вселенная всё-таки решила пошутить над нами… — раздался его тихий, надломленный шёпот, от которого у Мии пошли мурашки по телу. Горячий воздух из его губ опалил её лицо. — Решила сыграть в эту грёбаную комедию. Провела через четыре года тишины, утащила на другой конец земли, через океан… чтобы в итоге просто взять и столкнуть нас здесь лбами. Он судорожно выдохнул, и его пальцы на её плечах сжались чуть сильнее. — Скажи мне, Мия… как после этого верить, что мы вообще свободны что-то решать? Как мне отпустить тебя, если этот мир сам заталкивает тебя обратно в мои руки? Мия на секунду зажмурилась, чувствуя, как его слова, тепло его тела и этот терпкий запах виски окончательно лишают её опоры. Но вместе с эмоциональным штормом накатила и вполне физическая реальность. Весь выпитый за вечер алкоголь — сначала на душной вечеринке, а потом эта бутылка виски, разделенная с ним до самого дна, — в сочетании с диким, выматывающим стрессом дал о себе знать. Голова резко закружилась, а к горлу подступила тяжёлая, дурнотная тошнота. Ей банально стало нехорошо. Она мягко, но настойчиво упёрлась ладонями в его грудь, заставляя его отстраниться, и сделала глубокий, судорожный вдох. — Прости… мне нужно в ванную, — глухо выдохнула она, даже не глядя на его реакцию. Развернувшись, Мия быстрыми, слегка покачивающимися шагами направилась к светящемуся проёму ванной комнаты. Ей сейчас было не до драм и не до красивых финалов — мир вокруг неё медленно, но верно шёл ходуном. Она не стала закрывать за собой дверь, словно на это просто не осталось сил. Сразу подошла к раковине, оперлась о мраморную столешницу обеими руками и на несколько секунд просто зависла, глядя на то, как из крана с шумом хлынула вода. Мия до упора повернула рычаг в сторону холодной, дождалась, пока она станет ледяной, и подставила под неё ладони. Пригоршня ледяной воды обожгла лицо, мгновенно смывая остатки слёз и возвращая хоть какую-то ясность мыслям. Она повторила это ещё раз, жадно смывая с кожи липкое отельное тепло и этот въевшийся запах алкоголя, а затем просто замерла, опустив голову. Капли воды тяжело срывались с её подбородка,падая в раковину. Мия медленно подняла голову. Её мутный, расфокусированный взгляд скользнул по блестящему крану и остановился на огромном, чисто вымытом зеркале над раковиной. По лицу всё ещё стекли холодные капли, но то, что она увидела в отражении, заставило её сердце пропустить удар. В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Егор. Он не ушёл. Он молча наблюдал за ней всё это время. Через стекло зеркала их взгляды встретились — тяжёлые, затуманенные алкоголем и усталостью. Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза, словно через эту отражённую реальность было легче выносить присутствие друг друга. Но затем Мия заметила, как выражение его лица изменилось. Взгляд Егора медленно, почти осязаемо скользнул вниз, уходя от её лица. В полумраке ванной комнаты, залитой мягким светом, он спустился ниже — по её бёдрам, по оголённым, подрагивающим от холода ногам. Футболка, в которую она переоделась, была слишком большой, и сейчас, когда Мия низко наклонялась над раковиной, её подол заметно задрался, практически полностью открывая её попу и оставляя её лишь в тонком кружеве. Этот взгляд не был агрессивным или грубым. В нём читалось чистое, первобытное созерцание мужчины, который слишком долго был лишён своего главного наркотика. Егор смотрел на линии её тела с какой-то голодной, затаённой тоской, и в этой тишине ванной комнаты между ними снова вспыхнуло то самое плотное, удушающее напряжение, которое они так отчаянно пытались заглушить словами. Егор смотрел на изгибы её тела, и в его затуманенной алкоголем голове окончательно рухнули все барьеры. Гнев, обида, гордость — всё это отступило перед глухим, первобытным инстинктом, который все эти четыре года жил внутри него на правах хозяина. Сколько раз за время их разлуки он просыпался посреди ночи в холодном поту, потому что ему снился их интим? Сотни. Тысячи раз. Каждый раз, когда в памяти всплывали обрывки воспоминаний — её тихие стоны, податливое тело, то, как она выгибалась под ним, — у него мгновенно начинала бурлить и закипать кровь. Ни одна женщина после неё не могла заглушить этот голод. Он касался других, но мысленно всегда трахал только её. В своих самых тёмных, самых эгоистичных фантазиях он одержимо прокручивал этот момент. Момент, когда он снова сможет получить над ней абсолютный, безраздельный контроль в постели. Взять её так, чтобы она забыла свои правильные слова, свои «приземлённые отношения» и всю эту напускную независимость. Ему до безумия, до дрожи в пальцах хотелось подчинить её себе, заставить её тело вспомнить всё до последнего прикосновения, сломать её броню и снова стать её единственным повелителем. Сейчас, глядя на её беззащитную, манящую позу в зеркале, он чувствовал, как внутри него просыпается опасный, хищный азарт. Четыре года контроля и попыток казаться цивилизованным полетели к чертям в одну секунду. Егор медленно оттолкнулся от дверного косяка и сделал первый, бесшумный шаг вглубь ванной комнаты, не сводя темного, потяжелевшего взгляда с её отражения. Мия заметила в отражении зеркала его движение. Тело мгновенно среагировало на опасность: она резко выпрямилась, одёргивая подол огромной футболки, и развернулась бы к нему, но Егор уже сделал этот шаг. Он встал прямо у неё за спиной. Так близко, что она спиной чувствовала исходящее от него плотное, алкогольное тепло, но при этом он не коснулся её ни единым пальцем. Его руки оставались опущенными, однако это расстояние в несколько сантиметров казалось куда более интимным, чем любое прикосновение. Егор поднял глаза и поймал её взгляд в отражении зеркала. Теперь он смотрел прямо, без намёка на ту хищную деталь, что привлекла его секундой ранее — в его глазах осталась только густая, гипнотическая трезвость пополам с тоской. — Я всегда представлял себе момент, если я вдруг тебя увижу... — заговорил он, и его низкий, хриплый голос в замкнутом пространстве ванной прозвучал пугающе близко. — Думал: я просто обойду стороной. Потому что ты для меня... ну, ты стала чужой. Это было стопроцентно в моей голове. Он чуть наклонил голову, продолжая изучать её лицо через стекло, словно считывал каждый миллиметр. — А сейчас я смотрю на тебя... и ты всё та же моя Мия. Изранена, обижена. Ну, всё та же Мия только с другим цветом волос,с повзрослевшими чертами лица. Уверенная в себе женщина... а тогда ты была девочкой. Была просто девчонка. А сейчас ты уже женщина. Его дыхание коснулось её шеи, но он по-прежнему держал руки при себе, ведя эту молчаливую, жестокую пытку близостью через зеркало. Мия шумно, со свистом выдохнула, чувствуя, как этот горячий воздух буквально разрывает её изнутри. Ситуация становилась невыносимой. Эмоциональные качели, алкоголь, ледяная вода, а теперь — его близость, его хриплый голос над самым ухом и этот взгляд через зеркало, который выворачивал душу наизнанку. Её грудь высоко поднялась и опустилась. Она зажмурилась на секунду, пытаясь сбросить это наваждение, этот морок, который он так искусно вокруг неё выстраивал. Каждое его слово попадало точно в цель, ломая её с трудом выстроенную защиту. Ей казалось, что стены ванной комнаты сужаются, сжимая их в одно единое целое, из которого нет выхода. Она снова открыла глаза, всматриваясь в его отражение, и её взгляд стал более резким, отчаянным. Она устала бежать, устала бояться, но и поддаваться этому гипнозу больше не могла. Напряжение между ними достигло своего пика — воздух в ванной можно было резать ножом. Мия снова судорожно вздохнула. Она слишком хорошо знала этот его тон, этот потяжелевший взгляд и эту опасную, гипнотическую близость. Внутри неё завыла сирена: она отчётливо понимала, к чему всё идёт, и какая лавина готова сорваться с гор, если они сделают ещё хотя бы один неверный шаг. Ей было страшно, потому что её собственное тело предательски откликалось на его присутствие, и она всеми силами, из последних остатков разума пыталась предотвратить то, что готово было случиться. Она медленно, преодолевая сопротивление, повернула к нему голову, разрывая этот интимный контакт через зеркало, и посмотрела прямо в его темные глаза. — Егор, пожалуйста… — её голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрже. Она сделала небольшое движение вбок, пытаясь выстроить между ними хоть какую-то дистанцию. — Не нужно. Уйди, пожалуйста, в свой номер. Она обхватила себя руками, словно защищаясь от его тепла, которое по-прежнему обжигало кожу. — Мы с тобой всё обсудили. Поговорили. Я надеюсь… я очень надеюсь, что мы друг друга поняли. Пожалуйста, просто уйди отсюда. Прямо сейчас. Егор не шелохнулся. На её умоляющие слова он лишь едва заметно, горько усмехнулся, но в этой усмешке не было издевки — только глубокая, темная печаль. Он продолжал стоять так же близко, и её отчаянная попытка закрыться, обхватив себя руками, казалась ему до боли беззащитной. — Я уйду, Мия, — тихо, почти хрипло сказал он, и в его голосе проскользнула пугающая искренность. — Правда уйду. Я же вижу, как тебя трясёт. Просто… давай поставим точку. Тогда. Окончательную. Мия на секунду замерла. Её сердце, и без того набравшее бешеный темп, пропустило удар. Она уловила эту странную, интимную перемену в его тоне, этот опасный блеск в глазах, который знала слишком хорошо. Между ними всё ещё натянутыми до предела струнами звенья старая, непреодолимая привязанность — их тянуло друг к другу с чудовищной, первобытной силой, вопреки всякому здравому смыслу. Она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, и непонимающе, с замиранием сердца спросила: — В смысле?..  Егор сделал ещё один едва заметный шаг, практически лишая её пространства, но по-прежнему не прикасаясь. Его намёк повис в душном воздухе ванной комнаты, однозначный и бьющий наотмашь. Он предлагал сжечь всё дотла, поддаться этой сумасшедшей тяге в последний раз, чтобы через эту постель, через крик и пот, наконец-то выпустить друг друга на волю. — В самом прямом, Мия, — прошептал он, глядя прямо на её губы. — Так, как умеем только мы. Чтобы завтра проснуться и больше никогда не оборачиваться назад. Как тебе такая точка? Мия судорожно вглядывалась в его лицо, а её глаза испуганно и быстро бегали по его чертам: от плотно сжатых губ к тёмным, почти чёрным в полумраке зрачкам, от резких скул к упрямому подбородку. Она отчаянно пыталась отыскать в этом выражении лица хоть каплю насмешки, какую-то фальшь или привычное желание поиздеваться. Ей хотелось верить, что это просто дурацкая, жестокая шутка, пьяный прикол, которым он пытается вывести её из себя. Но Егор был пугающе, до дрожи серьёзен. В его взгляде горела та самая глухая, ослепляющая одержимость, которая когда-то едва их обоих не погубила. Мия почувствовала, как к горлу снова подступает удушливая волна паники. Она качнула головой, медленно отступая назад, пока не упёрлась поясницей в холодный край раковины. Бежать было некуда. — Егор… — её голос прозвучал тихо, но в нём звёздной нитью натянулось твёрдое, финальное отрицание. — Секс не поможет. Не нужно. Она подняла руку, упираясь ладонью ему в грудь, физически удерживая это крошечное расстояние между ними, чтобы не дать ему сделать ещё один шаг. — Ты же сам знаешь, что это враньё. Мы не поставим так точку, мы просто сделаем ещё хуже. Разорвём старые шрамы, а завтра проснёмся с этой же грязью внутри. Пожалуйста, остановись. Не ломай то, что я так долго строила. Егор проигнорировал её выставленную ладонь. Он сделал этот последний, решающий шаг вперёд, буквально вжав её своим весом в холодный мрамор раковины. Мия судорожно выдохнула, когда её бёдра и живот отчётливо, до малейшего сантиметра почувствовали его жёсткое, горячее тело. Между ними больше не осталось воздуха. Пространство ванной сузилось до этого бешеного, общего на двоих ритма сердца. Он чуть наклонился к её лицу, обжигая губы своим терпким, алкогольным дыханием, и поймал её панический взгляд. — Ну ты же сама знаешь, что это враньё, — вкрадчиво, почти гипнотически прошептал он, и его голос завибрировал прямо у неё в груди. — Кого ты пытаешься обмануть, Мия? Себя? Меня? Ты ведь хочешь того же, чего и я. Он по-прежнему не держал её руками, но его близость, его бёдра, плотно прижатые к ней, лишали её любой возможности сдвинуться с места. — Я не поверю, если ты сейчас посмотришь мне в глаза и скажешь, что не хочешь секса со мной. Мы можем сколько угодно притворяться чужими, но мы идеально знаем вкусы и предпочтения друг друга в интиме. Нам не нужно заново учиться. Егор едва заметно подался вперёд, заставляя её ещё сильнее прогнуться назад, над раковиной. Его голос опустился до едва различимого, опасного шёпота: — Я помню все твои места, Мия… Каждую точку на твоём теле, от которой ты сходишь с ума. И ты помнишь, я уверен, как одним движением вывести меня из себя. Так зачем мы тратим время на эти глупые сказки? Мию наконец прорвало. Все эти сдерживаемые эмоции, страх, алкоголь и его удушающая, запретная близость вырвались наружу волной чистой, яростной паники. Она психанула. Вся её напускная сдержанность разлетелась вдребезги. Она с силой толкнула его обеими руками в грудь, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы глоток воздуха, и почти закричала ему в лицо, срываясь на надрывный, дрожащий шёпот: — Да потому что после этого будет только хуже, Егор! Слышишь меня?! Только хуже! Слёзы упрямо заблестели в её глазах, но это были слёзы злости и бессилия. Она смотрела на него, тяжело и часто дыша, а её бёдра всё ещё горели от его недавнего прикосновения. — Нам нельзя, просто не нужно переступать эту черту! Мы еле-еле выкарабкались из того ада, в который сами себя загнали! Четыре года… Четыре грёбаных года мы как-то жили друг без друга! Не чувствовали друг друга телом, не знали, кто с кем засыпает, и ничего — живы! И ещё сколько же сможем! Понимаешь ты это или нет?! Она судорожно сглотнула, вытирая тыльной стороной ладони щеку, и добавила с горькой, режущей слух уверенностью: — Этот трах на одну ночь не станет точкой. Он станет началом нового круга ада. А я больше не хочу умирать из-за тебя, Егор. Не хочу.Я еле выкарабкалась из этой грязи. Её слова о «трахе на одну ночь» и «новом круге ада» ударили по Егору наотмашь, разбивая его мнимый контроль. Внутри него тоже что-то с треском оборвалось. Лицо исказилось от ярости, а в глазах полыхнул опасный, дикий огонь. Его накрыла ответная волна чистой, злой вспышки. Он резко подался вперёд, хватая её за плечи — уже не бережно, а с силой, почти встряхивая её. — Да не неси ты бред, Мия! — рявкнул он ей прямо в лицо, перебивая её надрывный шёпот. Его голос сорвался на глухой, клокочущий хрип. — Какой, к чёрту, ад?! Какая грязь?! Он тяжело дышал, его пальцы до боли впились в её плечи сквозь ткань футболки, а лицо находилось в считанных сантиметрах от её лица. От его недавней гипнотической уверенности не осталось и следа — теперь это был чистый, оголённый нерв. — Ты называешь то, что было между нами, грязью? Называешь это адом?!  Егор сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и заговорил тише, но от этого его тон стал ещё более угрожающим и отчаянным: — Не притворяйся, что тебе всё равно. Не включай эту святую. Нас ломает друг от друга прямо сейчас, в этой грёбаной ванной, а ты мне лечишь про «ещё столько же сможем»?! Не сможем, Мия. Ни ты, ни я. Нас сегодня Вселенная столкнула лбами не для того, чтобы ты читала мне нотации! Его яростная тирада оборвалась так же резко, как и началась. В ванной комнате снова повисла удушливая, звенящая тишина, в которой было слышно только их тяжёлое, рваное дыхание. Мия внезапно замолчала. Весь её запал, весь этот крик и сопротивление куда-то исчезли, словно из неё разом выпустили весь воздух. Она замерла в его руках, перестав вырываться. Её взгляд, секунду назад горевший яростью, вдруг стал отрешённым и глубоким. Егор не отпускал её плечи, но хватка его пальцев невольно ослабла. Он замер, пристально вглядываясь в её лицо. Он слишком хорошо её знал, чтобы понять: прямо сейчас в её голове происходит тектонический сдвиг. Он отчётливо видел, как она думает. Как в этой её упрямой, рыжей башке шевелятся невидимые шестерёнки, как она отчаянно пытается взвесить на внутренних весах всё, что он только что на неё вывалил. Она переводила свой потяжелевший, трезвеющий взгляд с его губ на глаза, словно высчитывала риски. Словно на одной чаше весов лежали её четыре года тихой, правильной, безопасной жизни, а на другой — этот безумный, эгоистичный, но такой родной мужчина, который прямо сейчас держал её за плечи и предлагал сгореть. Мия молчала, и это молчание пугало Егора куда больше, чем её самые злые слова. Она принимала решение. — К чёрту всё, — выдохнула Мия. Она резко потянула за край своей огромной футболки и одним слитным движением стянула её через голову, бросив куда-то в сторону. Она осталась стоять перед ним в одних только чёрных кружевных трусиках. Егор, конечно, тут же закусил губу, не в силах отвести взгляд и наблюдая за каждым сантиметром её обнажающегося тела, пока она избавлялась от одежды. Но он закусил губу ещё сильнее и по-настоящему удивился, когда она уже застыла перед ним без футболки. Её грудь была совершенно другой. Под просторной тканью этого особо не было видно, да и в пылу их тяжёлого разговора он просто не обращал внимания, но сейчас стало очевидно — грудь стала больше. Егор сразу заметил, что здесь были хирургические вмешательства. Ведь он слишком хорошо помнил прошлое: раньше у Мии была маленькая грудь, а сейчас перед ним было совершенно другое зрелище. Она изменилась, и этот новый, взрослый вид её тела заставил его сердце забиться ещё быстрее от шока и вспыхнувшего с новой силой желания. Егор больше не сдерживался. Этот шок вперемешку с диким, копившимся годами голодом окончательно сорвал ему крышу. Он резко подался вперёд и в секунду преодолел разделявшее их расстояние, грубо прильнув к её губам. Они начали целоваться — отчаянно, жёстко, словно вели настоящую войну прямо здесь, в тесном пространстве ванной. В этом поцелуе не было ни капли нежности, только накопившаяся злость, обида и сумасшедшая, выжигающая изнутри страсть. Егор по-хозяйски, резко вжал её тело в раковину, а его ладони до боли впились в её бедра. Мия не отставала. Она ответила ему с той же яростью, запуская пальцы в его волосы и притягивая к себе ещё ближе. Они буквально терзали губы друг друга, кусаясь до металлического привкуса крови, задыхаясь и забирая весь кислород. Это было грубо, наотмашь, с хриплыми стонами прямо в губы — они мстили друг другу за эти четыре года тишины каждым укусом, каждым рваным движением. Не разрывая этого бешеного, болезненного поцелуя, они начали слепо двигаться, буквально снося всё на своём пути. Воздуха катастрофически не хватало, зубы то и дело сталкивались, а пальцы до белых костяшек впивались в кожу. Сплетаясь телами, они шумно и рвано дыша выбрались из душной ванной комнаты и переместились в спальню, к кровати. Оказавшись у постели, Мия перехватила инициативу. В ней проснулась какая-то дикая, упрямая уверенность: она резко, с силой подтолкнула Егора в грудь, заставляя его разорвать поцелуй и повалиться назад. Он послушно сел на край кровати, тяжело дыша и снизу вверх глядя на неё потемневшими, сумасшедшими глазами. Раз уж в ванной она сама стянула с себя футболку, оставив его ошарашенным, теперь Мия решила довести дело до конца. Она шагнула к нему, опустилась на колени прямо между его раздвинутых бёдер и ухватилась пальцами за нижний край его футболки. Егор лишь сильнее сжал зубы и приподнял руки, позволяя ей самой содрать с него ткань. Она резко потянула одежду вверх, обнажая его широкие плечи. Покончив с футболкой, Мия отбросила её в сторону и, не теряя ни секунды, снова набросилась на его губы, окончательно стирая между ними любые границы. Мия на долю секунды отстранилась, чтобы просто глотнуть воздуха, и её взгляд хищно скользнул по его обнажённому торсу и лицу. Конечно, она тут же отметила для себя, как сильно он изменился внешне за это время. Егор стал гораздо взрослее.В нём появилось жесткая,зрелая мужская сила, взгляд тяжелее, а в самой его фигуре появилось что-то массивное и опасное. Она едва заметно сглотнула, понимая, что перед ней уже не тот парень из её прошлого, а мощный, взрослый мужчина, от одного вида которого по коже пробегала яростная дрожь. Но эти перемены только сильнее разожгли её: Мия крепче вцепилась пальцами в его жёсткие плечи и с новой силой потянула его на себя, снова впиваясь в его губы. Теперь инициативу резко перехватил Егор. Перестав быть послушным, он собственническим, мощным движением обхватил Мию за талию и опрокинул её на кровать, подминая под себя и лишая малейшей возможности двигаться самостоятельно. Он брал её жестко, уверенно, и в каждом его толчке, в каждом резком, глубоком движении сквозила чистая, накопленная годами экспрессия. Через этот бешеный ритм, через натяжение мышц и тяжелое дыхание он буквально передавал ей всю ту глухую, выжигающую боль, которую он прожил без неё — и из-за неё. Это была не просто страсть, это была судорожная попытка вытрясти из себя четыре года одиночества, бессонных ночей и злости. Его тело говорило за него, выбивая из Мии ответные хриплые стоны. Он действительно пытался поставить эту грёбаную точку. Выплеснуть всё до капли, перегореть прямо в ней, чтобы наконец-то освободиться. Егор делал это с яростным упоением, всё ещё не понимая сам, во что снова ввязался. Он не осознавал, что этот секс на грани фола, вопреки его планам, не сжигал мосты, а намертво привязывал его обратно к этой рыжей девчонке, затягивая их обоих в тот самый омут, из которого они так долго пытались спастись. Прошло какое-то время, и этот бешеный, удушающий шторм наконец утих, оставив после себя лишь звенящую усталость. Егор полусидел, тяжело привалившись спиной к мягкой обивке изголовья кровати, а Мия устроилась прямо на нём сверху, уютно и надёжно обвив его талию ногами. Они были укрыты по самые лопатки Мии, создавая свой собственный, закрытый от всего мира кокон, и просто целовались. Сил уже не было ни на что — ни на слова, ни на новые движения. Их поцелуи стали ленивыми, тягучими, но от этого не менее отчаянными. Это были глубокие, мокрые поцелуи, в которых они медленно переплетались языками, продолжая по привычке, слегка болезненно покусывать губы и языки друг друга, чувствуя солоноватый привкус на губах. В этой ленивой ласке сквозило что-то обречённое. Они целовались так, словно просто пытались протянуть время, отсрочить неизбежное и подольше побыть вот так — кожа к коже, растворяясь друг в друге. Егор отчётливо, на каком-то подсознательном уровне понимал: как только они окончательно закончат и разомкнут объятия, Мия сразу же прогонит его. Наступит суровое, трезвое утро, и она снова включит свою защиту. Именно поэтому они никак не отпускали друг друга, цепляясь за эти мгновения, как утопающие за соломинку. За панорамным окном отеля уже давным-давно проснулся шумный, залитый солнцем Лос-Анджелес, заживя своей привычной жизнью, а в этом тёмном номере сна ещё не было и в помине. Для них двоих время замерло, отказываясь подчиняться правилам этого города.