Белая фата

Белое платье. Стрелки, которые ей рисовали целую вечность, потому что хотела быть идеальной. Секунда — и она рухнет, но не от боли, а от переизбытка чувств. Минута — и она забудет, как дышать, потому что в груди слишком много места заняло это щемящее «скоро». Ещё час — и она станет женой. Его женой. Только почему трясёт так? Господи. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не помогает. Пальцы ледяные, сердце колотится где-то в горле, а перед глазами — он. Тот самый, ради кого она три года назад решилась написать первой в соцсетях. Тот, кому она тогда составила натальную карту и, кажется, сразу всё поняла. Всё же хорошо? Правда? Правда. Потому что она живёт с ним, путешествует с ним и смеётся над его дурацкими шутками, от которых у неё внутри разливается такое тепло, что никакой звёздный прогноз не предскажет. Она успокаивается с ним, как будто он — её личный ангел-хранитель в этом бесконечном море съёмок и интервью. Дом — это не постройка, в который стены и фундамент. Дом — это когда он обнимает её так, что мир перестаёт существовать, а остаётся только его дыхание и стук его сердца. Она его обнимает до хруста в рёбрах, до онемения в пальцах, потому что не может иначе передать эту любовь. Он — её заяц. Её комик, который заставил её поверить в то, что астрология — это ерунда, если рядом есть настоящий человек. А сейчас она стоит перед зеркалом, смотрит на себя в белом и не верит. Не верит, что это происходит с ней. Что через час она скажет «да» тому, кто стал для неё всем. И трясёт её не от страха. От счастья. От того, что всё совпало. От того, что три года назад она сделала тот самый шаг — и теперь стоит здесь, в белом платье, и молится про себя: «Только бы не разреветься, только бы не испортить макияж». Господи. Вдох-выдох. Она справится. Потому что там, в конце прохода, ждёт он. Её Максим. Её Заяц. Её дом. Руки трясутся. Она помнит, как три года назад написала ему первой — и как звезды в натальной карте сказали: его кармическая задача — заботиться о ней. Тогда она еще не знала, что это будет значить на деле. Он ревнует. Она знает это, чувствует, когда он смотрит на ее телефон, когда она слишком громко смеется с гостями на шоу. Особенно после того случая на съемках «Натальной карты», когда она флиртовала с Тимати — и их «роман» длился ровно двадцать минут, до того момента, как за ней приехал Максим. Он не говорит об этом прямо, но она видит: он злится, когда кто-то пишет ей в директ. А она успокаивает его: «Они любят образ, зай. А дома я — та, что не знает, где лево, а где право». Они ссорятся. По-настоящему. Из-за телефона — она не может высидеть и часа без соцсетей, а он способен смотреть фильм три часа и даже не заглянуть в экран. И это бесит его до скрежета зубовного. Она знает, что он прав, но ничего не может с собой поделать. Иногда она выделяет «санитарный час» без телефона — и это уже победа. Она скидывает на него материальные траты, потому что ей кажется правильным, чтобы мужчина закрывал базовые расходы. Даже если она зарабатывает больше. Он оплачивает отпуска, Мальдивы, все эти «базовые вопросы» — а она называет это его кармической задачей. Она знает, что он — не просто мужчина. Он — тот, кто репетировал с ней диалоги по ночам, читал роли всех персонажей, чтобы помочь ей подготовиться к съемкам. Тот, кто выдержал ее Краснодарский характер, ее «казачий нрав». Тот, кто не пытается сделать из нее «жену-музу», а просто любит — такую, какая она есть. Даже когда она тревожится. Даже когда трясется перед зеркалом в белом платье. Она помнит не только смех. Помнит и те ночи, когда просыпалась от ужаса — казалось, что по коже ползают вши, хотя никого нет. Врачи потом скажут: генерализованное тревожное расстройство и маскированная депрессия. Внешне — огонь, внутри — пустота. Она работала как заведённая, съёмки «Няни Оксаны», шоу, концерты, подъёмы в пять утра — и в один момент организм просто сказал: всё. И тогда он пришёл. Просто пришёл и остался. Именно он стал её опорой в самый сложный период. Он, комик, который сам смешит залы, каждую ночь сидел с ней и просто был рядом. Держал за руку, когда она просыпалась в холодном поту. Успокаивал, когда тело покрывалось пятнами от нервной крапивницы. Говорил: «Всё хорошо, бусь, я здесь». И она верила. Потому что без него она бы не справилась. Каждый вечер, по несколько часов, он садился напротив и читал роли всех персонажей — всех до единого. А она — свою. Раз по пять за вечер. Бесконечно. Он репетировал с ней диалоги. Он вытаскивал её из этой чёрной дыры, где даже звёзды не светили. И она знает: этот человек, который репетировал с ней по ночам, который не ушёл, когда она пыталась его прогнать в начале их отношений, — он будет с ней всегда. Она слышит его голос за дверью. Смеется. И всё внутри отпускает. «По глазам вашим видно, что вы беременны», — пишут ей в директ. Она закатывает глаза, но внутри всё сжимается. Потому что вопрос этот — как нож. «Беременность по глазам — это пока топ. Наверное, потому что над глазами есть две полоски», — огрызается она в ответ. И добавляет жёстко: «Когда вы навязчиво ищете то, чего нет, я правда считаю это клиникой. Считаю этот вопрос глупым и неэтичным». Она злится не просто так. Она знает, как это бывает. Когда женщина просто поправилась — а все уже придумали ей имя ребёнка. Когда у неё фаза цикла — а ей уже шлют поздравления. Но внутри, глубоко, там, где никто не видит, она уже всё придумала. Как однажды — не сейчас, но однажды — она скажет ему: «Заяц, у нас будет зайчонок». Как он замрёт, а потом сгребёт её в охапку так, что затрещат рёбра. Как их плюшевый поросёнок Пухля переедет в детскую и будет охранять сны малыша. Как он — Максим, который вытащил её из чёрной дыры, — будет учиться пеленать, путать руки, звать на помощь, а она будет смеяться сквозь слёзы. Как он будет читать ребёнку свои дурацкие шутки, а она — смотреть на них и понимать: вот оно. Счастье. Настоящее. Но пока — нет. Пока она просто стоит в белом. И трясётся. От предвкушения. Потому что всё ещё впереди. И это «впереди» — с ним. И она верит. Потому что он уже вывез её саму. Она идёт. К нему. Своему ревнивому, упёртому, любящему зайцу. К тому, кто не ушёл, когда она пыталась его прогнать. К тому, кто стал её домом. И пусть трясёт. Это счастье. Такое, что не помещается в груди. Такое, что выплёскивается дрожью в коленях, блеском в глазах и этой дурацкой улыбкой. Она выходит. Делает шаг. И видит его — в конце прохода. Он смотрит на неё так, будто она — всё. И она знает: это правда. Звёзды не соврали. Всё хорошо. Правда. И сейчас она выйдет к нему. Сделает шаг. И скажет «да» — тому, кто выдержал все ее тревоги, все ее ссоры, всю ее сложность. И остался. Потому что звезды не всегда правы. А он — правда.