Дороги принца

Если бы ребёнок-день знал, чем он станет к закату! Но утро ведает о вершине ночи не больше, чем младенец о сединах и горьких старческих сожалениях. Впрочем, во все времена рождаться было как-то приятнее в чертогах, а не под забором. И тот день родился для неё во дворце. Она тогда не знала, что это так. Покои повелителя моего велики, мне думалось – они и есть весь дом, что я не покидала годами. Кто скажет, что это такое — видеть? Да лучше той, что по праву гордилась точно в цель летящими стрелами, а потом годы и годы жила во тьме, но однажды вновь узрела свет? Когда догорал этот закат, она могла думать только про это. Нет, врёшь. Совсем про иное. — Я слышала однажды старую сказку про одну жившую давным-давно царевну, что была слепа и не знала о своём изъяне, мой господин. Король-отец так любил дочь, что запретил всем во дворце говорить на языке зрячих. И ни придворные, ни слуги никогда не произносили слов «видеть» или «смотреть», не говорили «светло» или «темно», не называли розу красной, а небо – синим. А принцесса росла, думая, что мир таков, каков он для неё – полон звуков, запахов, тепла или холода под чуткими пальцами. Она знала, что кошка мягкая, а нож – острый. Но никогда не смогла бы понять, что такое «рыжая» или «блестящий». Так она бы и прожила всю жизнь, не ведая о красках мира, если бы не полюбил её некий принц, прекрасный, само собою. И не умолил отца девушки отдать ему руку дочери. Король взял с зятя самое нерушимое слово о том, что тот не посмеет открыть девице правды. И обещание было дано. Принц увёз юную жену в своё королевство, и первое время игра в слепой мир даже развлекала его. Но зима сменялась весной, весна – летом, и спасительная ложь стала его тяготить, а наивное неведение царственной супруги вызывало уже не умиление, а зреющее, как ядовитый плод, недовольство. Он приглашал к ней целителей, и те, один за другим, повторяли, что слепота его жены может быть излечена. И только данное слово ещё какое-то время удерживало его от деяний. Но однажды принцесса зашила прореху в его красном плаще зелёными нитками, и он отбросил сомнения. Исцеление было мучительным и долгим, но то, что делали лекари, помогло. И вот принцесса открыла зрячие глаза, что оказались прекрасными! И увидела синее небо, алые и жёлтые цветы, солнечный свет и блеск самоцветов. А ещё узрела она всю немощь старости, то, как жалка и неприглядна бедность, то, что не все девушки прекрасны, и не все юноши добры и благородны. И что муж любит её едва ли так, как она представляла в счастливой своей слепоте. И одною осенней ночью принцесса, которой зрение принесло лишь горечь и боль, кинулась с балкона в чёрные волны, что билось у подножья скалы, на которой стоял замок. Потому что хотела снова оказаться во тьме, а других путей не знала. Она рассказала ему эту сказку накануне, мой молодой господин. Я один прислуживал им тем вечером, а кто замечает, что привычный и незначительный, как старые, удобно разношенные сапоги, слуга имеет не только руки, но и уши? Но почему-то моё сердце глухо ухнуло куда-то вниз, когда она закончила говорить. Утром с неё должны были снять повязки. Ей бы радоваться, но от неё веяло страхом и сомнениями. И только тот, кто сам слеп, понял бы, что дело не в лечении. Она страшилась не новой неудачи, и не того, что останется жить во тьме. Ей боязно было впервые увидеть его. Она опасалась того, что прочтёт в этих льдистых глазах. Впрочем, откуда бы ей тогда знать, какого они цвета? Но она была сама не своя, мой принц, и он не мог того не заметить. Он сам дал ей на ночь настой сонного корня, справедливо опасаясь, что иначе она будет мерить покои шагами до самого рассвета. И остался с нею, как и почти всегда до того. Ох, как скверно просыпаюсь я по утрам! Грёзы держат меня крепко, сколько раз когда-то мать не могла добудиться своей вечно бредущей дорогами снов дочки: упрёками в лености, бранью, тычками. Тем, что отнимала то, чем я в ту пору укрывалась: мол, намёрзнешься – вскочишь, наказание ты моё, что за девка, другие горохом от лавки отскакивают, а этой лишь бы полёживать! А тогда ещё до рассвета будто подбросило, не помог и сонный корень. Утро, когда я его увижу. Великие, помогайте, дайте сил! Ох, мамочка, куда метит бедовая твоя дочка, о чём грезит, глупая! Очнись, безумная, пропадёшь! Постель с его края остыла давно, видимо, ушёл ещё ночью. Может, не одной меня сегодня бежал сон? Хватит! Уймись, остынь, будет то, что будет, не мечтам и не страхам то дано изменить. Соберись, лучница, это тоже битва, и если в ней лежать тебе на холодной земле, утыканной собственными, к тебе же вернувшимися стрелами, то прими это достойно. Ну, уйдёшь. Снова вскинешь тул за спину, снова вспомнишь, как бить ловких белок, да быстрых зайцев, снова встанешь в дозор, снова обнимешь однажды пригожего малого, чтобы, закрывая глаза, горько и сладко жалеть о несбывшемся, представляя другой голос и иные руки. Держись! Нет беды без блага, даже слёзы проливаются лишь для того, чтобы с ними утекла боль. И этого не смей!. Что бы ни случилось. Потом, когда уйдёшь и будешь одна, тогда хоть утопись в них, хоть воем вой так, чтобы волки пришли утешать свою. Но там – не смей. О, уже! Вот и Ладошки. — Солнце взошло, да озарит оно вас, светлые девы! Сначала завтрак? То есть, простите, благодарю и приветствую, звезда сияет... Да пропади оно, простите меня, милые, не со зла, сегодня такой день, своё имя едва помню, трудно мне по-вашему, никак не привыкну. Её в тот день одели иначе. А ещё наверняка по обычаю подали непривычно скудный завтрак – только походный хлеб и воду. Так положено перед принесением обетов. Я что-то из этого видел, другое домыслил, и понимал, что всё кончится плохо, очень плохо, мой принц. То было платье дворцовых стражей, господин. Убранство воина, а не леди. Нет, ей всегда больше нравилось то, что носят на охоту или в дороге, а не «мести пол подолом», как она насмехалась над роскошными нарядами, которым позавидовали бы знатнейшие из королев. Ей к лицу была та простая причёска, почти такая, как у вас сейчас – волосы слегка собраны назад, и несколько тонких воинских косичек у лица. Но эта одежда означала ровно одно: государь принял решение. А ещё – даже не подумал ей об этом рассказать. Меж теми, кто до того годами делил покои, стол и ложе, так быть не дОлжно. Подобные вещи предлагают и принимают (или отвергают!) наедине, там, где нет посторонних ушей и глаз, жадных до чужих дел. Ваша мать была гордой, очень гордой. И не было лучшего способа крепко поссориться с нею, чем пытаться решать за неё, как и чем ей отныне жить. Я здесь давно, видел немало, и понимаю, как так вышло: повелитель просто не желал, чтобы она уходила. Он хотел, уж не обессудьте, оставить, да, оставить её себе. И почти наверняка ещё не понял – почему. Не сознавал вполне, как давно и сильно она ему дорога, как отчаянно любима, близка и, да, конечно, желанна. Спроси его кто тогда об этом, он бы не уразумел, о чём вообще речь: чувства? Какие чувства? У меня?! К кому?! Вседержитель, какой вздор! Ему просто хотелось как-то её удержать, он не был готов прощаться, потом – может быть, но не сейчас, нет. Но как? Она снова видит, она здорова, он должен отпустить, вернуть её тому миру, из которого взял. И тут он вспомнил, кто он ей – её король. На свою, простите, беду, молодой господин. Увенчанным короной славных предков не отказывают. Особенно, когда они предлагают так много той, у которой не осталось ныне ничего: ни семьи, ни дома, ни сменного, ни носимого платья, ни даже лука, чтобы подстрелить себе на ужин тощую белку. Он думал, что для неё это редкая удача, большая честь и верный путь. Она услышала только то, что у неё теперь будет хозяин, стойло, седло на спине и шпоры у боков. Ох, Великие, да жил ли под небом хоть один, кого не страшат перемены? Вот ведь трусиха-то: ещё вчера мечтала, как снова станешь одеваться сама, жить не наощупь, метить быструю стрелу в гордого зверя, а сейчас дрожишь, что твоя облетелая ветла на стылом осеннем ветру. Ива и есть, верно называл. Почему не то охотничий, не то воинский наряд? Будет охота? Или короткие бесслёзные проводы? Великие, дайте сил, этот день едва начался, а уже выпил душу мало не до капли. Всё будет хорошо. Или не будет. Кто вчера отчаянно дразнил его, что-де «ты непременно окажешься старым косматым гномом ростом мне едва до груди, мой господин», а потом до холодного пота и судорог боялся, что будет иначе? И красавец эльф, полнородный сильван, наверняка знатный, очевидно богатый, посмеётся над дикой лесной полукровкой, посмевшей мечтать о невозможном? Сколько же здесь переходов, сейчас уберут ведущие руки – и не найти обратной дороги. Будет, как в страшной небыли, где разбойник напал в лесу на знатную юную деву, убил её слугу, а саму бедняжку ограбил и надругался над её девством.. А чтобы она не узнала виновного и не указала на него – ослепил, связал и оставил волкам на добычу. Но пожалел девицу обычно недобрый лесной дух, завёл её обидчика в болото, в глубокие чёрные топи. И сделал деву своею женою. И дал ей власть видеть и карать беззаконных, осквернивших себя насилием. И каждого, кто хоть раз силой брал женщину, встречает в том лесу мстящий безглазый дух лесной хозяйки. И ведь лезет в голову такое! Всё, пришли. Выше голову, дочь Приграничья! Держись достойно, надо держаться. Их было много: стражей и челяди, мой принц, как обычно в других подобных случаях: лучники, мечники, командиры, наставники, охрана, слуги. Не поварёнка нанимают в придорожный трактир, новый королевский воин приносит свои клятвы. Она почувствовала если не толпу, то размер помещения и непривычное тихое вежливое многоголосье, мгновенно стихшее с её появлением. И заметно растревожилась, стиснула ладонь в ладони. Кто-то незнакомый или неузнанный подхватил под локоть, повёл, усадил. Прохладные чужие пальцы коснулись висков. Вздрогнула. И мир над сомкнутыми веками начал светлеть, пока свивались повязки. Великие! Мне бы сейчас рыбаря с прочной сетью — ловить пугливое, трепещущее сердце. Главное, потом его — да не на сковородку. Тьфу, не то думаешь, лучница. Деревенщина. Всё. Голове без повязок странно. И пусто. Будто лицо стало голым. Мир красновато светится сквозь веки, что легко не разомкнуть, будто не два кожаных лепестка на глазах, а кованные крышки тяжёлых сундуков. Хватит. Всё. Или да, или нет. И глаза открылись. Сначала — режущая глаза ослепительная муть. Смутные силуэты. Паника, руки к лицу. Кто-то мягко перехватил запястье, отвёл. Снова закрыла глаза. Моргнула. Фигуры стали чётче. Руки за спиной легли на вздрогнувшие плечи: «Вставай». И встану. Я встану. Выпрямилась во весь немаленький свой рост — тонкая, неловкая, пока не очень зрячая. И увидела, как мир становится внятным: вот какой-то стол. На нём кувшин светлого серебра. И кубок. Вот страж, полный гордости и достоинства, но это не он. Ох, а немало их тут в мою давно утраченную честь! И все при оружии. Дивно, устроил церемонию поднятия век. А сам-то где? Голос. Тот самый, родной глубокий баритон, обычно тихий, вдруг легко заполнил немаленький зал. — Внятно ли ты видишь меня в этот час, Ива-лучница? Она вскинулась на звук. Он стоял против солнца, и фигура светилась в лучах. Ох. Чтоб меня орки дрючили! Высок. Кажется, красив. А разодет! Ива, голова твоя глупая, варги тебе братья, просто смотри, не пялься, как трактирная стряпуха на эльфийского Владыку. Стоп. Что? Что, раздери меня дракон, у него на голове?! И волосы. Они светлые. В этих лесах до самого Лориэна есть только один светловолосый эльф, лучница. И это он. Ох, а правда-то — больнее света после тьмы. Ива, это конец. Не лорд. Аран. Ты делила постель с королём, дозорная. Она взглянула неверяще. Не на него. На свои руки, своё платье. Такое же, как у замерших изваяниями стражей. Такое же. Вскинула ещё раз шальной, непонимающий взгляд, и увидела, как расступаются стражи, пропуская троих. Передний, темноволосый, тонколиций, выступает торжественно, как глухарь на поляне. Двое сопровождают. Руки ладонями вверх. А на предплечьях лежит лесного цвета тяжёлая ткань. И на ней — меч в ножнах. Плащ стража. Меч стража. Великие, нет. Нет. Нет! Тот, кто стоял сзади, мягко, но сильно надвил на плечо. Сама не помнила, как преклонила колено. Зачем? Почему? Но как? А голос, этот его голос, который помнила смеющимся в её недавней тьме, ласковым, почти родным, наполнял зал властно и неотвратимо: — Встань, Ива из Приграничья. Я, Трандуиль Ороферион, Владыка Лесного народа и Хранитель Темнолесья, да станет оно Великим Зеленолесьем вновь и на памяти наших глаз, призываю тебя пред ликами сих древних древ, этих вод, и этого камня. А, ну да. Ну да. Только нет. А голос продолжался будто гром в мае — оглушительный, несущий молнии. А потом — пожары. Так громко, Великие. Слишком. — Ты проливала кровь за этот край, дева. Посему я принимаю тебя под мою руку. И нарекаю воином моего Дома. С часа сего принадлежишь ты гвардии короля. Защищай своего Владыку отныне оружной рукой, встань между мной и клинком, между мной и стрелой, между мной и огнём. Не ищи себе чести большей и смерти достойней. И не отступай, покуда я ещё стою. Я даю тебе кров, имя и защиту своего Дома. Ты же кладёшь к ногам моим верность до последнего твоего вдоха. Нет. Не хочу. Не надо. Не так. Такие большие красивые слова. И не те. Не те! — Встань — и прими то, что тебе даровано. Замер звук королевского голоса и тут же преклонилось колено эльфа с плащом. Вот тебе к лошадиной морде, Ивушка, и седло, и шпоры. Носить — не сносить. А Владыка будет хлыстиком пощёлкивать. Распрямилась спущенной тетивой — сразу. Из глаз брызнуло яростью. Не заметила, как шагнула. Как взметнулась ладонь в гневном, отстраняющем жесте. Как ожили изваяния стражей и согнулись плечи луков, ладони легли на рукояти мечей. — Нет. Оставь свой дар себе, Владыка. Отдай его тому, кто более меня любит выполнять приказы там, где чаял найти… не хозяина и ошейник. Уж лучше наймусь караулить дырявый курятник. Во рту стало горько, чудом не сплюнула на этот гладкий, как лёд, пол. — Я уйду. Зная, что сказала арану Эрин Лесгален в лицо, что он — лжец. Нет, не уйдёшь. Мечи с опасным шелестом покинули ножны. Какие у них холодные, красивые, нет, не лица, лики. И каждый сам — сталь. Вот и всё. Конец. Высокая коронованная фигура медленно подняла ладонь. И стремительно приблизилась. Слова падали тяжело, как камни. — Я никогда не лгу. И я спас твою жизнь. Оказал тебе великую честь. Назвал полукровку, которая живёт и дышит только потому, что я этого пожелал, дочерью моего народа. Возвысил тебя над судьбой, что ждала бы тебя за этими стенами. Это — твоя благодарность? — Чеееесть? А мне больно много чести, Повелитель. Мы, приграничные, люди простые, бесчестные: ни свадьбы, ни похорон. Посмотри, как глядят на меня твои стражи. Они тоже считают, что много. Такой деревенщине подошло бы вносить за тобой твой сиятельный королевский горшок. В носу защипало так, словно ей снова пять. И деревенские мальчишки опять загнали её в навозную кучу, вопя про кровь и уши. Выпрямилась. И протянула руку за мечом, что не приняла по обету. Стража сместилась волной обнажённой стали. Король вновь поднял руку. Волна замерла. Она неловко стряхнула ножны. Видимо, рука лежала неправильно, потому что тут же больно и стыдно свело запястье. Но всё равно вытянула меч в его сторону. Низко. Остриём в пол. Не приблизился на этот раз. Налетел, как дракон. Сверкнул клинок. Одно движение. Из последних сил пойманный в горле и задавленный волей вскрик. Ладонь сама сжала сведённое болью предплечье. И звон двух упавших на пол лезвий — её и его мечей. Не убил. Хотя мог. Разружил, как ребёнка. И своё оружие бросил, будто оно коснулось чего-то недостойного. И охрана смотрит поверх целящих стрел. — Ты так могуч, мой король. Склонилась насмешливо. И подняла с пола один из мечей. Его. Тяжёл. Тот был тяжёл, куда уж этот. И повторила свой жест. Упрямо. Через силу. — Я вошла сюда с надеждой, что обрету хотя бы… брата. А не брата — так друга. Зачем ты был добр со мной, аран?! Никто никогда не был добр, меня касались, только чтобы бить или лапать! Зачем ты приручил меня, дал привыкнуть к теплу и ласке — чтобы потом надеть на меня это?! Телу будто стало тесно и тошно внутри формы стража, она с силой рванула ворот. — Спас жиииизнь… Забава, раненый зверёк… Такой смешной, да? Не рычит, не кусается, руки лижет. Великие, да что я себе вообразила?! Что могу быть дорога такому надменному трусу? Да, трусу! Я не боюсь тебя, лжец! Заткни мне рот, король! Набей его стрелами, пущенными даже не твоей рукой! Шла стать счастливой. А нашла — свою смерть. Король поднял и развёл ладони. Высоко и медленно. И под его взглядом исчезли в ножнах мечи, опустились луки. Она сквозь туман охватившей тело и душу последней смертной тоски смотрела, как он идёт — большой, царственный. Зато убьёт сам. За то ли торговалась, лучница? Ты прав, таур. Вот это — честь. Гордо задрала дрожащий подбородок. Сказала. Теперь убивай. Не поднимала глаз, пока скользил к ней по зеркалу пола. Смотрела, как приближается его отражение. Страх ушёл, видать, уже считая покойницей. Сделай быстро, мой король. Не волосы вспомню, не гнев — руки в ночи. Прощайте, господин Зеленолист. Вдох прокатился по залу так, будто не полукровку прирезали, а валар сошли с небес. Не чуя себя живой, подняла глаза. И обомлела. Он не ударил. Даже не разружил. Он молча стоял, опустившись на колено. Увенчанная голова склонена, белые волосы по плечам, лица не видно. И голос. Тот самый голос. Не гремящий на весь зал. Тихий. Что?! — Ива, Дочь Лесов! Выслушай лишь однажды, я не оскорблю слуха твоего, вновь повторяя подобные слова. Я, Трандуиль, сын Орофера, Владыка-Под-Кронами, прошу тебя о великой чести. Не как повелитель, но как воин. Не как судия, но как тот, кто был горд и не был прав. Дозволь мне стать твоим стражем и защитником, моя госпожа? Я прошу чести стоять между тобой и страхом, между тобой и клинком, между тобой и Тьмою, даже если Тьма — во мне самом. Я не стану искать чести большей, потому что большей чести — нет. Моё сердце отныне твой щит. Мой меч и жизнь моя отныне отданы тебе не по приказу, но по воле и выбору. Откажи, и я удалюсь, отвергнутый. Прими мой обет — и я встану лишь тогда, когда ты дозволишь. Слова побежали из головы, как букашки из-под гнилой колоды: поднял, а они – кто куда. Она пыталась понять, и не могла, прижимая к лицу дрожащие руки. Не помня, как перестала держать меч. Когда и как положила его на пол. Не положила, уронила? Чужим услышала собственный голос: — Встань... мой воин. Я… принимаю твой... обет. Слова опять разбежались. Особенно красивые и подходящие для принятия королевских обетов. Пусть будут те, что есть. — Трандуиль Ороферион… которого я знала, как господина Зеленолиста… я принимаю твою волю… и выбор. Помни всегда, мой воин, что ты страж, а не судия. Он встал. Высокий и прямой. Коронованный Владыка. И смотрел. Будто чего-то ждал. — Повелитель, я… не знатная дама. Я не знаю, что делать дальше. — Ты должна дать мне какую-то свою вещь в знак принятия обета, госпожа. Ленту, платок, или, может, рукав. — Но на мне нет ни единой своей нитки, Владыка. Ты привёз меня в этот дом голой. Но если… Твой меч правда теперь... мой? — Да, госпожа. — Дай мне его, если это можно. Протянул молча. Неловко и без слов отхватила под корень одну из тонких косиц у лица — часть причёски воина и стража. Протянула просто на ладони, не зная, как надо правильно. Взял. Спрятал на груди. Слева. И взглядом вымел всех из зала. Скинул широкий жёсткий затканный золотом плащ. Укутал. Отвёл к широкой скамье у стены. Что-то, не расслышала, сказал, приоткрыв широкие двери. Вскоре вернулся с подносом: вино, вода, два кубка, какая-то трава в маленькой белой чашке. Вчуже смотрела, как он растирает зелёные листья в холёных белых пальцах, как смешивает воду с вином и опускает пряно пахнущие веточки прямо туда. Как протягивает: «Пей». Пила. Вкуса не помнила. Только вкус его губ. Только то, как сквозь пальцы потекли льняные пряди. Только то, что у ледяных королей очень тёплая кожа. И ласковые руки. *** Они вышли нескоро, мой принц. И, говорят, что Владыка сказал, выходя из высоких дверей, что им пора. Или в церемониальном зале произойдёт то, чего Галиону не пережить. Он не нёс её, разутую, без плаща, ремней и пояса, на руках. Хотя хотел. Она не пожелала. Шла сама, несла свои сапоги в руках. И босые ступни оставляли на гладком холодном камне большого коридора следы тепла — как туман вокруг отпечатка. Многие знатные дамы потом забредали в эту часть замка. Потому что считалось, что если подышать на пол и проявится след женской ноги — то удалось найти «шаги королевы». И это принесёт удачу, счастье в браке, и лёгкость материнства. Утром он не вышел из её покоев. И в ближайшие дни мало кто видел его где-то ещё. Как и её. Остального я бы не сказал, наследник. Даже если бы что-то знал. Добавлю одно: в те дни некто был молод. И однажды слышал, когда стоял в карауле под одним балконом, как женский голос сказал, а мужской ответил: — Научи меня биться на мечах, мой воин. Или хотя бы держать его не так, как гоблин дубину. — Научу, моя госпожа. В следующий раз, когда ты захочешь меня зарезать, у тебя должен быть шанс.