Fleur de Lys

В окне играли солнечные зайчики. Утахиме сидела за маленьким круглым столиком в тени пальмовых листьев, которые лениво покачивались от сквозняка. Аромат ванили и свежесваренного кофе наполнял воздух, смешиваясь с мягкими, почти невесомыми звуками фортепиано, доносившимися из колонок. На ней была простая голубая юбка, белая блузка с кружевом на воротнике и маленькая серебряная заколка в волосах — та самая, которую она решилась надеть, боясь показаться смешной. Как глупо. Как наивно. Каждый раз, когда дверь кофейни звякала, сердце взлетало в горло. И каждый раз — падало обратно, тяжелее, чем прежде. "Он придёт", — твердила себе Утахиме. "Это всего лишь Годжо. Он всегда опаздывает." Но маленький червь сомнения уже скользнул где-то под ребрами. А что, если всё это было шуткой для него? Игрой? Она сцепила пальцы в замок. Они дрожали. Как можно быть такой доверчивой? Как можно было подумать, что он… Экран телефона мигнул. Сообщение от Иэйри: Годжо и Гето отправили охранять вместилище Звёзд. Сердце замерло, словно кто-то зажал его холодной ладонью. Она перечитала текст несколько раз, будто слова могли измениться. Но нет. За окном медленно наливалась тьма. Первая настоящая тень, которую никакое солнце уже не могло разогнать. *** Утро было выцветшим, словно стёртым со страниц учебника, где прежние цвета поблекли от чужих рук и долгого времени; тонкий туман тянулся по каменным дорожкам колледжа, медленно вползая в трещины между плитами, оставляя после себя липкую прохладу, в которой растворялись шаги и голоса. Утахиме стояла у старой скамьи в саду, где в другое время, в другой жизни, Сатору мог бы подойти, плюхнуться рядом, начав с дежурной шутки про слишком ранние тренировки или про то, кто сегодня оплатит газировку, имея почти безлимитную карту в кармане. Теперь же всё вокруг казалось каким-то слишком ровным, слишком правильным, как будто кто-то смахнул всю пыль воспоминаний, оставив только пустые очертания вещей. Она сжала пальцы в рукавах, остро ощущая шершавую ткань на коже, не позволяя себе ни одного лишнего движения, будто инстинктивно понимая — любое неосторожное движение разрушит хрупкую тишину, в которой он должен был появиться. Когда Сатору вышел на дорожку, белый на фоне серого, его шаги были слишком ровными, слишком отмеренными, будто он шёл не к кому-то, а просто по заранее заданной траектории, и это было страшнее любых ран. Он выглядел живым. Но не был таковым. В его лице, в котором всегда жила та самая пугающая легкость, вечная дерзость и обжигающее сияние, теперь не было ни света, ни тени. Только пустота. Только тишина. Когда их взгляды встретились, Утахиме на мгновение ощутила, как что-то внутри неё холодеет, оседая тяжёлым снегом в груди. Это был не он. Точнее, он был — но словно через стекло. Сквозь слишком толстую, слишком мутную стену. — Сатору... — её голос прозвучал слишком тихо даже для этого утра. Он остановился, едва скосив на неё взгляд. Не сердито, не отстранённо — просто безразлично, как смотрят на путевую табличку, когда давно уже знаешь, куда идти. — Всё хорошо, — ответил он, слишком быстро, слишком ровно, как реплику, отрепетированную для всех, кто рискнёт спросить. Утахиме сделала шаг вперёд, и его плечи едва заметно напряглись, словно он на долю секунды ожидал удара, а не прикосновения. Она не дотянулась. Остановилась в метре, чувствуя, как слова, которые хотелось бы сказать, рассыпаются внутри неё без звука. Он отвернулся. Без жеста, без прощания. Просто ушёл, как уходит человек, который больше не видит смысла останавливаться. Его спина казалась особенно хрупкой в утреннем свете, и в тот момент Утахиме поняла: ему нельзя сейчас ничего дать. Ни сочувствия. Ни утешения. Ни любви. Его боль была глубже, чем она могла бы коснуться. И она осталась стоять, позволив ему уйти, впервые осознавая, что конец их детства не пришёл внезапно. Он медленно полз за ними всё это время. И теперь настиг. *** С каждым днём он становился всё сильнее. И с каждым днём — всё дальше. Сатору Годжо, юноша с улыбкой солнца и глупыми шутками, который обожал сладости и разбрасывался обещаниями выйти в открытый космос без скафандра, медленно исчезал. На его месте появлялся некто иной. Существо, в котором чудовищная сила и божественное провидение сплелись в танце, от которого хотелось то восхищаться, то отворачиваться. Он двигался сквозь стены, не замечая. Говорил — и слова повисали в воздухе, как приказы. Улыбался — но уже не так. Не по-человечески. И когда его называли Богом — никто больше не шутил. Он рождал технику из мысли, рушил пространства, выворачивал проклятую энергию, словно играя в любимую детскую игру. Мир кланов затих, наблюдая, как среди них появился тот, кто больше не имел равных. Утахиме всё ещё была рядом. Всегда поблизости. На расстоянии нескольких шагов, нескольких слов, и лишь одного прикосновения. Всё, что держало её рядом — была вера. Не в Бога. А в мальчика, который когда-то подошёл к ней и сказал: "Я не позволю тебе пострадать." А он только шел дальше. Всё глубже, всё выше. Потому что должен. Потому что только так он сможет в будущем защитить. Не повторить. Не потерять. Он не замечал, как теряет по-другому: сначала — их голоса, прячущиеся в тишине. Потом — их взгляды, опущенные, когда он проходил мимо. Потом — Сугуру. Он не был с ним каждый день, конечно. Но он знал его голос, взгляд, тишину. Знал, как он улыбается, как замолкает в плохие дни, как прямо смотрит в глаза, когда лжёт. Он знал. Погоня за абсолютом, за могуществом, которое должно было спасти всех, обернулась тем, что он даже не заметил, как ускользает, словно песок сквозь пальцы, тот, кого спасать было уже поздно. И когда раздалось известие о том, что Сугуру Гето, маг особого класса, ученик колледжа Токио, уничтожил сотни мирных людей… Когда затихли все разговоры и мир замер в молчаливом ужасе, Годжо наконец остановился. Остановился впервые за долгое, слишком долгое время. *** Он исчез со всех радаров на сутки. Вернулся в потрепанной одежде, с белой лентой вокруг глаз вместо привычных очков и заперся в комнате Сугуру. Когда на четвертый день попыток Утахиме войти, ручка двери наконец поддалась нажатию, она уже собиралась просить Ягу ее выбить. Он сидел на полу у стены - сгорбленный, босой, в одной футболке, в которой, кажется, был последние три дня. В его руках блестел кинжал, который ей часто приходилось видеть у Гето. Комната была тёмной, хотя за окном давно наступил вечер. Пахло пылью, остатками еды и чем-то кислым, застоявшимся. Сатору не слышал, как открылась дверь. Он заметил её только тогда, когда свет из коридора мягко лег на пол и там, в проёме, появилась знакомая фигура. Она не сказала ни слова. Медленно прошла внутрь, закрыла дверь. Села на расстоянии вытянутой руки. Он не повернулся. Слишком много всего происходило внутри. Слишком мало — снаружи. — Я думал, будет иначе, — сказал он вдруг. Голос был хриплым. Без надрыва, без позы. Просто усталый. — Что всё это будет иметь хоть какой-то смысл. Что я… Что я смогу нас защитить в будущем. Пауза. Он провёл рукой по лицу. — А в итоге всё пропустил. Всё. Она не перебивала. Ждала. Он посмотрел на свои ладони. — Мне кажется, я только делал вид, что рядом. А на деле — был слишком занят собой. Поговорить с ним всерьез значило бы признать, что мы облажались. Что я облажался. Он медленно выдохнул. Опустил голову. — Я не знаю, как теперь... быть. С собой. С другими. Только тогда Утахиме подняла руку. Осторожно коснулась его плеча — чтобы он знал. Она рядом. Он чуть повернул голову. Посмотрел на неё. — Я устал. — Я знаю, — ответила она спокойно. Он опустился плечом к её плечу. Не сразу. Словно сомневался, имеет ли право. Она не отстранилась. Он закрыл глаза. — Можешь просто… Он не договорил. — Я останусь, — сказала она, чувствуя как распутывается напряжение в его мышцах. Как будто позволил себе впервые за всё это время — просто посидеть. Без ожиданий и обязательств. Просто быть. Рядом с кем-то, кто не ушёл.