Чешуя под формой.

В доме было тихо. Безумно тихо. Настолько, что казалось, будто стены впитали все звуки, оставив только тягучую, давящую пустоту. Элис спустилась с лестницы, когда услышала голоса. Она не хотела подслушивать — просто шла на кухню за водой, когда остановилась, услышав своё имя. Голос Кая был тихим, усталым, и в нём звучала та мягкость, которую она слышала только в его разговорах с Леной. — …она не всегда была такой. Элис изменилась после смерти матери. А совсем закрылась, когда устроилась на эту работу. Но я даже не знаю, где она работает. Она никогда не говорит об этом. Зеленоглазая застыла, прижавшись спиной к стене. Она слышала, как брат говорит о ней с чужой девушкой — с той, которая видела её сломленной, которая прикасалась к ней, которая целовала её. Она хотела уйти, подняться обратно в свою комнату и сделать вид, что ничего не слышала, но не могла пошевелиться. — Моя мама была психологом, а отец — психотерапевтом, — голос Лены был ровным, но в нём слышалась глухая боль, которую Элис узнала бы из тысячи голосов. — Они работали вместе. Я думала, что когда вырасту, пойду по их стопам. Но я потеряла их в четырнадцать лет. Автомобильная катастрофа. Они ехали домой с конференции, их машину вынесло на встречную полосу. Я осталась одна. Черноволосая закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать имя. Она не хотела знать, что Лена говорит с Каем о том, о чём никогда не будет говорить с ней. Но не могла уйти. — Я оказалась в детском доме. Меня брали и возвращали, потому что я была «сложной». Я не умела доверять. Я просто хотела, чтобы кто-то остался. Но никто не оставался. Я привыкла к тому, что люди уходят. Кай что-то сказал, но Наито не слышала слов. Она слышала только голос Лены, который звучал так, будто та рассказывала о чём-то очень далёком, что уже не причиняло боли. Зеленоглазая знала, что это неправда. Она знала, что такие вещи никогда не перестают болеть. — Когда я встретила тебя в столовой, я не знала, что делать. Ты просто купил мне обед, даже не зная меня. Ты не просил ничего взамен. Я не привыкла к доброте, которая не требует ничего взамен. Азиатка почувствовала, как внутри поднимается холод. Она не могла больше слушать, не могла стоять и слышать, как красноволосая говорит с Каем о том, что должна была бы говорить с ней. Как она открывается ему, доверяет ему, позволяет ему видеть её настоящей. Она развернулась и бесшумно поднялась по лестнице. В своей комнате Наито села на кровать и уставилась в стену. Внутри было пусто. Она не знала, что чувствовать, не знала, что делать. Она знала только, что Лена улыбалась Каю, и это была та улыбка, которую она считала своей. Телефон завибрировал. Сообщение от Иори: «Выходи. Я жду». Она смотрела на экран, чувствуя, как внутри поднимается холод. Она хотела сказать нет, хотела остаться, хотела спуститься на кухню и сказать брату, что он не имеет права говорить о ней с чужой девушкой. Что Лена — её. Но она не знала, как объяснить это. Не знала, как сказать вслух то, что чувствовала. Зеленоглазая встала и вышла из дома бесшумно, чтобы не быть пойманной проходящей мимо кухни, чтобы не видеть и не слышать их вместе. Голубоглазый ждал её у ворот, прислонившись к машине. Он улыбнулся, увидев её, и в этой улыбке было что-то холодное, собственническое. — Ты выглядишь потерянной. Садись. У нас есть разговор. — Я не поеду. Я хочу домой. Хаяси усмехнулся — капризно, почти по-детски. — Ты хочешь домой? Конечно, хочешь. Но у нас есть дела. Две недели подготовки к операции. Ты не можешь отказаться. И ты это знаешь. Он открыл дверцу машины, и его голос стал твёрже. — Садись. Ты же не хочешь, что бы твой братец узнал где ты пропадаешь? Азиатка почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она знала, что он не знает о подслушанном разговоре. Он просто давил на её слабые места, как умел. И это срабатывало. Она села в машину. Машина пахла кожей и его одеколоном — тем самым, который остался на её одежде после той ночи. Девушка сидела на пассажирском сиденье, глядя в окно на серые улицы, которые медленно сменялись промышленными окраинами. Запястье пульсировало глухой ноющей болью, и она знала, что это была та же рука, которую сломал он в лесу. Она так и не посетила специалиста, словно в этом не было ничего такого. Хаяси вёл уверенно, одной рукой, и его голос разносился по салону с той же холодной, ядовитой интонацией. — Ты сегодня молчаливая. Наверное, я слишком мягко с тобой обращаюсь? Зеленоглазая не ответила. Она смотрела в окно и пыталась удержать контроль над дыханием. Ей нужно было не показывать, что его слова задевают. — Мне кажется, ты чего-то боишься. Но я же не могу оставить тебя без присмотра. Ты знаешь, что я всегда найду тебя, где бы ты ни была. Она молчала, но внутри поднималась волна отвращения, смешанного с холодной яростью. Она знала, что он прав. Он всегда находил её. — А если к делу, у нас скоро будет работа. Мы планируем захват крупного торгового центра на востоке города. Две недели подготовки, и мы начинаем. — Зачем нам торговый центр? — Чтобы посеять хаос. Мы захватим его, возьмём заложников, устроим трансляцию. Это будет достаточно громко, чтобы напугать военных. Они начнут паниковать, а когда паникуют — ошибаются. А когда ошибаются — мы выигрываем. — Ты понимаешь, что будут жертвы? — Жертвы — это цена, которую мы платим за свободу. Ты же знаешь это лучше всех, Элис. Она отвернулась к окну, чувствуя, как внутри поднимается холод. Они въехали на территорию базы через первые ворота — высокие, металлические, с колючей проволокой поверху. Охранники проверили документы, сверили номер машины, и только после этого ворота открылись, пропуская их на первый периметр. За ним — вторые ворота, с большей охраной, с камерами на каждом углу. Хаяси показал пропуск, но охранник всё равно попросил выйти для досмотра. Голубоглазый усмехнулся, но подчинился. Третьи ворота они прошли уже пешком, оставив машину на стоянке. Здание внутри оказалось серым, бетонным, с мощными вентиляционными системами на крыше. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Просто промышленный объект, который никто не замечал. Коридоры с металлическими стенами и тусклым освещением пахли машинным маслом, хлоркой и ещё чем-то металлическим, к чему Наито давно привыкла. Они прошли через зону досмотра, где их проверили на наличие оружия, и только после этого Иори повёл её дальше. Они прошли через несколько коридоров — бетонные стены, тусклое освещение, металлические двери с цифрами. База номер шесть. Одна из тринадцати. Элис знала это место достаточно хорошо, но каждый раз, когда она сюда попадала, ей казалось, что она входит в чужой дом. Иори провёл её в лазарет, небольшую комнату с белыми стенами и медицинским оборудованием. Там уже ждал молодой парень — высокий, худощавый, с белыми вьющимися волосами, которые падали на плечи. Он носил очки в тонкой металлической оправе, из-под которых на Элис смотрели янтарные глаза, яркие и внимательные. Он выглядел как человек, который привык наблюдать, привык оценивать, привык молчать. — Это Эллиот, — сказал Иори, не скрывая лёгкого пренебрежения в голосе. — Наш новый медбрат. Переведён с седьмой базы. Говорят, он неплохо справляется, но я бы не доверял ему свою жизнь. Элис посмотрела на парня, и в её взгляде мелькнула холодная оценка. Она не любила незнакомцев. Не любила, когда кто-то появлялся в её пространстве без её ведома. Но она знала, что должна понять, с кем имеет дело. — Как долго ты с аспидами? — спросила она, и голос её звучал ровно, без эмоций. Эллиот посмотрел на неё, и в его янтарных глазах мелькнула странная смесь спокойствия и чего-то более глубокого, почти болезненного. — С самого детства, — ответил он, и голос его был тихим, почти безжизненным. — Меня похитили для шантажа, когда мне было семь. Мои родители были высокопоставленными чиновниками, но они не выполнили требования. Меня оставили здесь, обучили, сделали своим. Я не помню другого мира. Элис смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то странное — не жалость, не сострадание, а скорее холодное, почти клиническое понимание. Она знала, что такое расти в таком месте. Она знала, что такое не помнить другого мира. — Ты не идёшь в бой, — сказала она, и это был не вопрос, а скорее констатация факта. — У меня плохое зрение, — ответил Эллиот, и на его губах появилась слабая, почти незаметная улыбка, в которой не было ни радости, ни горечи. — Я не могу стрелять, но я научился лечить. Медицинское образование, практика, опыт. Это единственное, что я могу дать этой организации. Элис кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается холодное уважение. Она знала, что такое быть полезным, когда у тебя нет другого выбора. — Ты знаешь, чем мы занимаемся? — спросила она, и её голос стал твёрже. — Да, — ответил Эллиот, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — Я знаю. И я не спрашиваю, правильно это или нет. Я просто делаю свою работу. Элис ничего не сказала, но внутри неё что-то дрогнуло. Она не любила этого парня, но она понимала его. И этого было достаточно. — Смена, — прочитала она надпись на двери едва слышно. Только сейчас это ощущалось ровно так же, как когда змеи сбрасывают старую кожу, ради новой. Внутри — чёрная форма, бронежилет, красная повязка с символом змеи. Азиатка смотрела на своё отражение в зеркале и чувствовала, как внутри поднимается холод. Каждый раз, когда она надевала эту форму, она становилась другим человеком. Тем, кто не боялся, кто не чувствовал, кто делал свою работу. Иори ждал её в коридоре, прислонившись к стене с тем же самодовольным выражением лица. — Готова к большому разговору? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка, которая звучала почти как угроза. Элис не ответила. Она просто пошла за ним, чувствуя, как тяжесть бронежилета давит на плечи. Кабинет главнокомандующего находился в самом конце длинного коридора. Дверь была массивной, металлической, с кодовым замком. Два солдата стояли по обе стороны входа, держа автоматы наготове. Они щёлкнули каблуками, едва заметно кивнули, когда Иори подошёл, и открыли дверь, пропуская их внутрь. Внутри кабинета было холодно и пусто. Большой стол из тёмного дерева, несколько стульев, одно окно, выходящее на внутренний двор. На стене висела карта города с отметками. За столом сидел мужчина — высокий, седой, с острыми чертами лица и глазами, в которых не было ни капли тепла. Старший Хаяси. Лидер их базы. Отец Иори. Он поднял голову, когда они вошли, и его холодный взгляд остановился на сыне. — Выйди, — сказал он, и голос его звучал сухо, как скрип металла. — Мне нужно поговорить с Наито наедине. Иори усмехнулся, но не двинулся с места. — Я останусь, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая наглость. — Это касается и меня тоже. Старший Иори медленно перевёл взгляд на сына. В его глазах не было злости — только холодная, ледяная пустота. Он смотрел на него так долго, что тишина стала почти осязаемой. Потом он цокнул языком. Громко. Один раз. Властно. Дверь мгновенно открылась, и в кабинет вошли два солдата, которые стояли снаружи. Они схватили Иори за плечи и выволокли его из кабинета, несмотря на его крики и сопротивление. — Отпустите меня! — закричал Иори, и в его голосе послышалась паника. — Я сказал, отпустите меня! Дверь закрылась, и крики стихли. Старший Иори повернулся к Элис, и на его лице не было никаких эмоций. — Прошу прощения за моего сына, — сказал он, и голос его был ровным, холодным. — Он ещё не научился уважать власть. Элис стояла перед ним, чувствуя, как внутри неё поднимается холод, но на её лице не было ни страха, ни растерянности. Она знала, что это работа. И она сделает её. — Садись, — сказал старший Иори, указывая на стул напротив себя. — Нам нужно поговорить о твоём новом задании. — Я догадывалась, — ответила Элис, и её голос был ровным, без эмоций. — Мы планируем захват торгового центра на востоке города, — сказал он, и его голос стал твёрже, а сам мужчина подошел к карте. — Это будет наша самая громкая операция за последние два года. Мы захватим здание, возьмём заложников, устроим трансляцию. Это создаст хаос, который нам нужен. Элис смотрела на него, чувствуя, как внутри неё поднимается холод. — Я хочу, чтобы ты руководила этой операцией, — продолжил он, и его голос стал жёстче. — Ты знаешь, как планировать. Ты знаешь, как управлять людьми. Ты знаешь, как доводить дело до конца. — И что насчёт жертв? — спросила она, и голос её звучал ровно, без эмоций. — Жертвы — это цена, которую мы платим, нам плевать на этих людей,ьони лишь ресурс,.что бы нас услышали. — ответил он, и в его голосе послышалась сталь. — Ты можешь стрелять по своим, если кто-то начнёт сопротивляться. Если в ком-то проснётся мораль, ты убьёшь его. Ты знаешь это. Ты всегда знала. Элис смотрела на него, и внутри неё поднималась что-то тёмное и липкое — не отвращение, не ненависть, а что-то более холодное, более пустое. — Хорошо, — сказала она, и голос её звучал как приговор. — Я сделаю это. Она встала и вышла из кабинета, чувствуя, как внутри неё поднимается холод. Две недели подготовки прошли как один долгий, тягучий день. Наито не возвращалась домой, ночуя на базе в маленькой комнате без окон. Она не звонила Каю, не отвечала на его сообщения. Она не позволяла себе думать о доме. Но она не могла не думать о том, что там происходит. Как Лена и Кай остались вдвоём. Как они проводят время. Что может произойти между ними за эти две недели. Она представляла, как красноволосая улыбается ему, как смеётся над его шутками, как касается его руки. Иногда по ночам она просыпалась, и ей казалось, что она слышит их голоса. Она лежала в темноте и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать имя. Зеленоглазая знала, что это ненормально, что это нездорово, но не могла остановиться. Каждое утро — форма, планерка, где Иори-старший детально разбирал план операции. Каждый вечер — койка, потолок, холод. Утром дня операции она стояла перед зеркалом, застёгивая бронежилет, проверяя оружие. Руки двигались автоматически, как у человека, который делал это тысячи раз. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. В комнату вошёл Хаяси-старший — в чёрной форме, без бронежилета, с красной повязкой и пистолетом на поясе. — Ты готова? — Да. — Ты знаешь план. Ты знаешь, что делать, если кто-то начнёт сопротивляться. Ты знаешь, что делать, если в ком-то проснётся мораль. — Знаю. Он кивнул и вышел. Девушка стояла перед зеркалом, чувствуя, как тяжесть бронежилета давит на плечи, и видела только форму, оружие, красную повязку. Она вышла из комнаты и направилась к выходу. Автоколонна из трёх чёрных внедорожников выехала с базы в четыре утра. Элис сидела на заднем сиденье первой машины, сжимая автомат, и смотрела на пустые улицы. Она не думала. Она не позволяла себе думать. Она знала, что через несколько часов этот город проснётся и увидит их. И знала, что часть этого города — её дом. И Лена. Они въехали в торговый центр через задний двор. Двенадцать человек в чёрной форме, с красными повязками и автоматами бесшумно вышли из машин. Азиатка подошла к служебной двери, достала отмычки и открыла замок за несколько секунд. Коридоры встретили их тишиной и аварийным освещением. Она шла впереди, держа автомат наготове, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Она знала этот маршрут. Репетировала его десятки раз. Они поднялись на первый этаж, где располагался главный зал. Группа бесшумно рассредоточилась, занимая позиции. Первые сотрудники появились через десять минут — уборщики, охранники, продавцы. Они не знали, что их уже ждут. — Время, — сказала в рацию спустя некоторое время Наито. Как только наконец торговый центр начал выглядеть оживленным. Ворота главного входа опустились с грохотом. Охранники на постах были нейтрализованы за тридцать секунд. Зал наполнился криками. Зеленоглазая вышла в центр и подняла автомат. — Всем лечь на пол! Лица вниз! Руки за голову! Никаких резких движений! Люди падали, кричали, плакали. Но Элис не смотрела на них. Ей было плевать. Час спустя одна из девушек группы подошла к ней. Кира — высокая, худощавая, с короткими тёмными волосами и светлыми глазами, в которых всегда была тревога. Она была в группе всего несколько месяцев. — Командир, я хочу поговорить с вами. Наедине. Азиатка кивнула и отошла в тень колонны. — Что? Кира сняла каску, и Наито увидела её лицо. Что-то внутри перевернулось. Волосы были тёмными, но глаза — светлые, почти янтарные. Её нос, её губы, её форма лица. Она была похожа на Лену. Не точная копия, но что-то до боли знакомое. Зеленоглазая видела перед собой не Киру. Она видела Лену. — Командир, я не могу. Я не могу стрелять в них. Я узнала в толпе своих родственников. Девушка смотрела на неё, и внутри всё ломалось. Она видела перед собой хаос в теле человека. Видела, как та умоляет её, как глаза наполняются слезами, как губы дрожат. Она не должна быть такой. Она должна быть сильной. Она должна быть моей. Только моей. — Моя тётя. Мои кузены. Я не могу им навредить. Пожалуйста, командир, отпустите их. Я сделаю всё, что скажете. Просто отпустите их. Черноволосая смотрела на неё, и пальцы сжались на спусковом крючке. Она видела перед собой Лену. И она не могла остановиться. Вскинув оружие, она выстрелила. Выстрелила в голову Лене. Первый выстрел — в лоб. Второй — в грудь, когда тело ещё не коснулось пола. Третий — в живот. Четвёртый — снова в голову. Она стояла над телом и смотрела на него. Её пальцы всё ещё сжимали автомат, дым поднимался в воздух. Кто-то в зале вскрикнул, кто-то закричал. Она не оборачивалась. Она не могла позволить себе обернуться. Она смотрела на Киру, на её тело в луже крови, и чувствовала только пустоту. Пустоту, которая заполняла всё её существо. Только холод. Девушка перевернула ее тело на живот и сделала еще несколько выстрелов в черем, что бы от лица не осталось ничего. Она развернулась и вышла из тени колонны. Когда операция закончилась, Элис стояла у выхода из торгового центра и смотрела на серое небо. Внутри была отрешённость и пустота. Она не чувствовала ни боли, ни радости, ни облегчения. Только холод. Она знала, что вернётся домой. Увидит Лену. Значит, за эти две недели что-то могло измениться. И эта мысль была страшнее любого врага.