Близнецы. И имя ей - смерть

      Кисть коснулась холста в месте, где обнаженная грудь натурщицы выходила из полумрака, и Лиора Вейн провела мазок по свету, задержавшемуся на коже, словно нанесла тонкий слой молока на холодный фарфор.       Белила смешались с охрой. Краска на холсте легла плоско, а форма получилась «мертвой». Лиора это сразу поняла и почти машинально хотела стереть мазок, пока никто из учеников или наставник не заметил ее ошибки. Потом добавила каплю серого, вытащенного из той же палитры, где жили утренние туманы острова Хой и мокрый камень его западных утесов.       На уроках «Анатомии проклятий» обнаженная натура не имела ничего общего с коридорными смешками первокурсников. В мастерской тело рассматривали так же, как в лазарете рассматривали рану. Натурщица сидела на помосте с легким, уже подтвержденным проклятием, безопасным для студентов, но достаточно сильным, чтобы оставить свой след на холсте.       Проклятие редко показывало себя прямо. Ему не нужно было чернеть пятном на коже, чтобы выдать свое присутствие. Чаще оно скрывалось в деталях: ломало свет на художественном изображении, утяжеляло тень, искажало пропорции, выводило на холст трещину там, где в реальности ткань оставалась гладкой. Именно поэтому натурщица сидела перед студентами обнаженной. Как лекарь снимает бинт, чтобы понять, что скрывается под ним — гниение или заживление, — так живописец убирал ткань из поля зрения, не позволяя проклятию спрятаться в складках накидки.       Мастерская молчала, будто кто-то покрыл ее толстым слоем прозрачного лака. В тишине жили только скрежет угля, касание кистей о края стаканов, запах льняного масла, скипидара и сырого камня, принесенного в академические стены западным ветром.       За высокими и узкими окнами Атлантика грызла острые скалы. Академия Святого Вейна стояла на острове, у западных утесов Шотландии на острове Хой, вцепившись упрямо в камень, будто ее не построили, а вырастили из самой скалы вместе с лишайником и черными ребрами берега.       Лиора не поднимала головы. Натурщица сидела на низком помосте у северного окна, повернувшись так, чтобы плечо ловило свет, а лицо оставалось в полутени. Ткань, наброшенная на бедра, напоминала старую простыню из лазарета.       На стене над раковиной висела табличка с напоминанием из академического устава: нельзя рисовать чужой портрет без разрешения, если на модели есть следы проклятия. Лиора видела эту фразу каждую неделю, но сегодня она почему-то царапнула своим напоминанием. Натурщица имела разрешение. Студенты имели разрешение тоже. Наставник Лукас сам проверил печать на листе каждого, прежде чем позволил ей сесть на помост, а ученикам взять в руки кисти. Все было безопасно.       Лиора отступила на полшага.       На холсте из серого грунта уже проступали очертания верхней части тела — плечо, грудь, изгиб шеи и темная линия собранных на затылке волос. Во взгляде Лиоры не было смущения, за годы в Академии она смотрела на натурщицу как художник: тело просто существовало перед ней, словно податливая форма, которую нужно лишь внимательно прочитать.       Лиора смешала новую порцию краски, вытянув из серого и белого приглушенный телесный тон, в котором умбра едва находилась под почти незаметной каплей зеленого.       Она добавила его неосознанно и поняла это только тогда, когда цвет на палитре стал напоминать глубину ее собственных болотистых глаз. Лиора замерла, так и не донеся кисть до холста; под ребрами неприятно стянулось что-то маленькое и упрямое, но спустя мгновение она все же заставила руку двинуться дальше и коснуться краской полотна.       Стереть этот оттенок она не решилась. Лиора осторожно ввела его в тень, почти не нажимая на кисть, будто прятала яд в бокале вина, и краска неожиданно подчинилась: тень стала глубже, тело на холсте обрело живой объем, но вместе с этим в работе появилось странное, тревожащее несоответствие.       На мольберте изображение перестало быть обычным учебным этюдом. Девушка на помосте напомнила фрагмент статуи, поднятой со дна, словно фарфор, слишком долго пролежавший в соленой воде. Лиора медленно опустила кисть и вгляделась в холст. Ей не нравилось это оживление. Обычный свет не должен был так вести себя на полотне: оставлять под грудью натурщицы холодный зеленоватый след. Однако такие мелочи не считались случайностями. Студентов вообще отучали верить в них с первого курса.       Академия Святого Вейна не походила на школу в привычном смысле. Ее не выбирали из-за красивых залов, древней огромной библиотеки или громкой фамилии основателя, хотя все это у нее имелось в избытке: витражи цвета застывшей крови, лестницы, стертые ни одним поколением студентов.       Сюда отправляли тех, чьи семьи веками жили рядом с проклятыми реликвиями. Чудеса оставляли для детских книг, а в Святом Вейне студентам показывали цену проклятий. Настоящих проклятий, поправила себя Лиора.       В стенах Академии проклятие не считали ни черным пятном из детских страшилок, ни красивой магией, испорченной чужой злой волей. Здесь к нему относились иначе: как к опасной связи, способной вцепиться в человека или место и годами ждать момента, когда ее снова потревожат. Именно поэтому студенты изучали проклятия не в теории, а во всех их проявлениях.       В одном из крыльев академии студентов учили вчитываться в договоры, потому что иногда одной неверно понятой строки хватало, чтобы человек сам отдал проклятию власть над собой. В другом крыле их учили отличать семейную реликвию от вещи, в которой поселилась смерть, а в лазарете показывали раны, не подчиняющиеся ни травам, ни швам.       Академия учила студентов видеть в проклятиях опасную связь, способную закрепиться в словах и крови. Лиора знала: в этом мире угроза редко приходила шумно, чаще она тихо лежала в ящике письменного стола, темнела в сколе зеркала, ждала своего часа в родовом имени или пряталась в старом портрете.       — Не исправляйте то, чего еще не поняли, — произнес наставник, вырывая Лиору из своих мыслей.       Лукас Эшмор.       Имя Лукаса входило в мастерскую раньше него самого. Лиора не сразу подняла голову, но уже знала, что он остановился у дальнего ряда мольбертов, немного в стороне от северного окна, где серый свет ложился на пол рваным лоскутом, словно его вырезали из старого погребального полотна. Наставник не спеша двигался между мольбертами. Темно-русые волосы с холодным пепельным оттенком падали ему на висок. На его темном сюртуке белели следы мела, у манжет въелась краска, на левой руке холодно блеснуло тонкое серебряное кольцо без камня.       — Ошибка не всегда требует исправления, — мастер по живописи приблизился к рядам, где стояла Лиора.       На занятиях Лукаса Эшмора живопись переставала быть просто искусством. Здесь она помогала увидеть то, что обычный взгляд пропускал: неверно написанное плечо могло оказаться не ошибкой, густая тень — следом чужого присутствия, а лишняя линия на запястье — меткой проклятия. В этой мастерской студентов учили смотреть на форму внимательнее, чем обычный художник, не только искать сходство с моделью, но и замечать малейшие отклонения, в которых могло проявиться проклятие.       — У меня ничего не получается, — тихо прошептала сбоку девушка с пепельно-русыми волосами, собранными в низкий узел. Несколько прядей выбились у виска и прилипли к бледной коже. Серые глаза смотрели на работу с отвращением, с каким смотрят на письмо, которое давно следовало сжечь.       Лиора позволила себе отвлечься и беспристрастно посмотреть на холст своей подруги. На холсте натурщица распадалась на холодные пятна, и чем дольше Лиора смотрела, тем явственнее видела, как плечо тонет в серой массе, грудь теряет объем, а шея вытягивается так неестественно, словно Нивея писала не живое тело, а восковую фигуру, слишком долго пролежавшую на солнце.       — Получается, — так же тихо ответила Лиора, желая приободрить. — Просто не так, как ты хотела.       Подруга дернула уголком губ, желая возразить, Лиора видела это по тому, как напряглась тонкая линия ее челюсти Нивеи, но наставник Лукас стоял слишком близко, и любое лишнее слово могло превратиться в замечание. А где замечание, там и штрафные балы.       Нивея все-таки наклонилась ближе, так, чтобы ее голос застрял между их мольбертами.       — Я не хотела хоронить ее под умброй, — прошептала подруга, не глядя на Лиору. — Но каждый раз, когда пытаюсь передать свет, получается так, будто я пишу покойницу.       — Тогда не вытягивай в свет, — ответила Лиора почти одними губами. — Оставь тень там, где она уже находится. Посмотри, у тебя не тело распалось на части, а источник света. Он будто идет не от окна.       Нивея медленно повернула к ней лицо. Серые глаза сузились, и в них мелькнуло холодное внимание:       — Ты сейчас пытаешься меня утешить или напугать?       — Я пытаюсь сказать, что это может быть не ошибка.       — Боюсь, в моем случае это всегда ошибка.       — Мисс Вейн. Мисс Солл.       Голос наставника разрезал мастерскую, ударив по ней, словно линейкой по столу.       Лиора выпрямилась так резко, что кисть дрогнула в пальцах и оставила на палитре тонкий зеленоватый след. Сердце под ребрами быстро забилось. Нивея вжала подбородок в высокий ворот формы, будто приготовилась принять замечание, как холодный дождь на голову.       Лукас остановился между их мольбертами. Его взгляд сначала скользнул по холсту Лиоры, задержался на зеленой тени под грудью натурщицы, затем перешел к работе Нивеи, где фигура тонула в грязноватой умбре.       — Обсуждаете что-то интересное? — спросил он мягко. — Может, расскажете всем?       Нивея промолчала. Паника на ее лице не проявилась, однако кисть в руке опустилась ниже, коснувшись края мольберта. Лиора поняла, что подруга предпочла бы провалиться в подвальный коридор, куда студентам запрещалось спускаться, лишь бы не объяснять собственную работу перед всей мастерской.       — Мы обсуждали источник света, — тихо произнесла Лиора.       Лукас перевел на нее взгляд.       — Только источник света?       — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Еще говорили, почему тень на работе мисс Солл ведет себя неправильно и не подчиняется свету из окна.       В мастерской стало тише. Натурщица на помосте не шелохнулась, но Лиоре показалось, что даже она перестала дышать. Лукас подошел ближе к холсту Нивеи, не касаясь его, и склонил голову.       — И какой вывод вы сделали, мисс Вейн?       Лиора сглотнула:       — Что это может быть не ошибка, — произнесла она наконец, осторожно выбирая слова. — Краска ведет себя так, словно реагирует не на свет из окна, а на само проклятие натурщицы. А еще я заметила у края ткани линию, похожую на разрыв.       Нивея резко взглянула на свой холст, будто только сейчас увидела эту трещину. Ее губы в удивлении приоткрылись.       Лукас помолчал. Потом повернулся к классу.       — Видеть изъяны в работе — хорошо, — произнес он, и голос его прошел по мастерской, накрывая ее бархатным одеялом. — Изъян означает, что глаз перестал видеть общую картину и наконец разделил ее на равные части. Но запомните: не каждый грязный мазок, неверная пропорция или проваленная тень заслуживают чести называться проявлением проклятия.       Лиора почувствовала, как у нее неприятно напряглись пальцы на древке кисти. Ей показалось, что Лукас говорит не всему классу, а именно ей: не спеши искать в собственной ошибке глубокий смысл и называть неудачный мазок проявлением проклятия. Нивея рядом будто стала ниже ростом, хотя не сдвинулась с места; только плечи под форменным жакетом напряглись сильнее, словно она приготовилась к тому, что сейчас ее работу разберут на детали и четвертуют.       — Значит, мне продолжать портить холст? — в ее голосе прорезалась дерзость.       — Значит, вам стоит перестать называть наблюдение порчей, — Лукас взял с края ее мольберта чистую сухую кисть, но к холсту не притронулся, только указал кончиком на темную массу под плечом фигуры. — Уберите лишнюю умбру здесь. Не смягчайте линию у ткани. И не исправляйте разрыв, пока не поймете, почему он появился. Мисс Вейн права: источник света ведет себя неверно.       Лиора ощутила, как от этих слов внутри что-то приятно колыхнулось. Словно бабочки задели своими крыльями внутренние органы.       — А моя работа? — спросила она тише, чем собиралась.       Лукас повернулся к ее холсту. Зеленый след под грудью натурщицы за несколько минут стал глубже, будто краска никак не могла высохнуть.       — В вашей работе, мисс Вейн, — произнес он не сразу, — нужно внимательнее отнестись к полутеням.       Он не сказал, что картина написана «плохо». Не сказал, что нарисовано «неверно», но внутри у Лиоры все равно неприятно натянулась тонкая жила ожидания. Она уже приготовилась к тому, что Лукас возьмет кисть, смешает на ее палитре новый тон и несколькими точными движениями заставит зеленую полутень отступить.       — Вы прочувствовали объем и смогли передать его форму, — продолжил он, не касаясь холста. — Однако в живописи тень должна помогать телу выглядеть объемным, подчиняться свету и логике картины. У вас она перетягивает внимание на себя. Необходимо смягчить.       Нивея рядом едва слышно втянула воздух, но промолчала. Вся мастерская будто сжалась до одного участка холста, до этого странного зеленоватого места.       В дальнем ряду кто-то перестал водить углем по бумаге. В тишине щелкнул край стакана, задетый чьей-то кистью.       — Что мне исправить? — спросила она, прикусывая нижнюю губу.       — Ничего, пока не поймете, откуда пришел этот цвет.       Лукас взял с ее палитры мастихин, подцепил крошечный остаток зеленого и растер его у края серого пятна. Краска раскрылась грязноватым болотистым оттенком, но в ней все равно оставался холодный блеск, похожий на воду под луной.       — Смешайте новый тон: меньше зеленого, больше серого и охры. Не усиливайте тень специально. Полутень часто обманывает неопытного художника: кажется, что она помогает, но на деле может скрывать ошибку или искажение. Поэтому разбирайте ее внимательнее, слой за слоем.       Слова еще не успели осесть в мастерской, когда в дверь постучали. Несколько голов поднялись сразу, натурщица на помосте чуть повернула лицо к двери, и серый свет скользнул по ее скуле, сделав ее похожей на недописанную статую.       — Войдите, — произнес наставник.       Дверь приоткрылась, впустив в мастерскую воздух коридорного холода. На пороге стоял младший ученик в темной форме. Воротник давил ему на шею, а в пальцах он держал письмо. Красная сургучная печать на конверте темнела почти черным пятном.       — Наставник Эшмор, — ученик сглотнул и вытянул руку. — Для вас. Из канцелярии директрисы.       — Кто передал?       — Секретарь мисс Калдер, — ответил ученик. — Сказали отдать лично.       — Благодарю. Возвращайтесь на занятие.       Ученик кивнул и отступил, но дверь не закрыл сразу: то ли замешкался под взглядом Лукаса, то ли створку придержал сквозняк, ворвавшийся из коридора. Пока первокурсник поправлял рукав формы и торопливо бормотал что-то еще — кажется, извинение за вторжение посреди чужого занятия, — в мастерскую скользнула черная тень.       Сначала Лиора приняла ее за складку коридорного мрака, упавшую на пол. Но тень отлепилась от порога, мягко прошла вдоль стены и на мгновение задержалась в полосе белого света. Это оказался кот — черный, с шерстью цвета сажи, будто только что вылез из потухшего камина в старой профессорской.       Лиора узнала его по маленькому серому пятну на груди, похожему на мазок плохо размешанных белил. Сажа. Академический кот, которого официально не существовало, потому что устав запрещал держать животных в комнатах Академии, но которого почему-то прикармливали на кухне, пускали в библиотечный тамбур и терпели даже в тех коридорах, где студентов штрафовали за каждый шаг. Он пересек мастерскую с видом хозяина, позволившего людям временно занять его помещение, и остановился у ряда ближайших к выходу мольбертов.       — Раз уж мистер Сажа счел нужным присутствовать, — произнес наставник сухо, обращаясь к студентам, — постарайтесь хотя бы не отвлекаться от задания.       Кот медленно моргнул. Лиоре показалось, что в его желтых глазах мелькнуло снисхождение.       Лукас не стал вскрывать письмо при студентах. Он перевернул конверт печатью вниз и положил его на край преподавательского стола и после этого вернулся к рядам с мольбертами. Сажа устроился под раковиной, вытянул черные лапы и следил за классом с видом экзаменатора, которому заранее известно, кто провалится первым.       — На сегодня достаточно, — наконец произнес Лукас, когда серый свет у окна стал бледнее, а натурщица устало опустила плечи. — Работы оставить на мольбертах. Подписать имя, курс и номер задания. Те, у кого проявились самостоятельные искажения света, не трогают холст до моего разрешения.       В мастерской поднялся осторожный шум окончания занятия — студенты закрывали коробки с красками, вытирали мастихины, складывали тряпки, шептались у раковины.       Лиора задержалась у своего мольберта дольше остальных. Зеленоватая полутень под грудью натурщицы потускнела, но не исчезла; она больше не блестела водой, однако продолжала держаться под слоем краски. Девушка провела взглядом по краю холста, нашла пустое место для подписи и вывела: Лиора Вейн. Третий курс. Этюд по полутеням.       Чернила на этикетке впитались слишком быстро.       — Ты выглядишь так, будто сейчас будешь извиняться перед собственной работой, — пробормотала Нивея, застегивая пенал с кистями.       — Я скорее сожгу ее в раковине.       — Нельзя портить учебные материалы, мисс Вейн, — сухо отозвалась Нивея голосом Лукаса.       Лиора улыбнулась и последней покинула аудиторию вместе с подругой. Коридор встретил Лиору сыростью, каменным холодом и гулом голосов, сразу ударившим после мастерской по ушам. Ученики расходились к лестницам.       — Я уже начал думать, что ты решила остаться в мастерской до ужина. Или общество наставника Эшмора теперь заменяет тебе нормальную еду?       — Очень смешно, Элиан, — фыркнула Лиора.       Рука легла ей на плечи прежде, чем она успела повернуться. Брат бесшумно возник сбоку, будто ждал у стены с начала урока и только сейчас решил отделиться от серого камня. Его платиновые волосы в коридорном свете казались почти белыми, зеленые глаза — холоднее стекла в окнах, а темная академическая форма сидела на нем так безупречно, словно ни ветер Хоя, ни его сырость, ни чужие взгляды не имели права оставить на нем даже маленькую складку.       Вместе с ним у входа в мастерскую ждала еще одна девушка, хотя «ждала» тоже звучало неточно: Эстель стояла чуть в стороне от двери так неподвижно, что серый камень стены за ее спиной походил на тяжелую раму вокруг портрета. Они с Элианом покинули аудиторию первыми и, судя по безупречному спокойствию на ее лице, ждали Лиору с Нивеей достаточно долго.       У девушки были медно-рыжие волосы, уложенные в прическу. Темные заколки с жемчугом удерживали гладкую косу у виска; ни один волос не выбился, хотя в коридоре гулял влажный сквозняк. Кожа у нее казалась почти фарфоровой. Губы были подкрашены винным оттенком.       Девушка перевела взгляд с руки Элиана, лежавшей на плечах Лиоры, на лицо Нивеи, и только после этого позволила себе тонкую улыбку.       — Вы задержались, — произнесла она мягко. — Я уже начала думать, что наставник Эшмор решил оставить вас наедине с вашими работами вместо ужина.       Нивея устало прикрыла глаза.       — Только не начинай.       Лиора чуть повернулась под рукой брата и посмотрела на девушку прямо.       — Эстель, — произнесла она, стараясь не звучать раздраженно, — мы вышли позже всего минуты на три.       — Это целая вечность для голодной меня! — Эстель откинула косу за спину и закатила глаза.       Нивея посмотрела на нее так, будто пыталась представить обстоятельства, при которых Эстель Марроу могла бы потерять достоинство из-за ужина, и, не найдя ни одного убедительного ответа, только поправила ремешок браслета на запястье.       — Ты говоришь это таким тоном, словно тебя заставили ждать у ворот Академии зимой, а не три минуты в отапливаемом коридоре.       — В этом коридоре не отапливается ничего, кроме чужого самомнения, — ответила Эстель и поправила манжету. — К тому же сегодня в столовой обещали пирог с луком и сыром. Ради него можно и проявить маленькую слабость.       Они двинулись к лестнице вместе с потоком студентов. Лиора шла между Элианом и Нивеей, а Эстель держалась чуть впереди, выбирая коридор. Витражи над лестницей пропускали поздний осенний свет рваными пятнами: бордовый ложился на камень, как разбавленная кровь, синий вытягивал лица студентов, зеленый цеплялся за черные складки формы. Лиора заметила этот зеленый и тут же пожалела, что подняла глаза. После урока этот оттенок словно стал преследовать ее.       На повороте лестницы они прошли мимо портрета одного из прежних наставников. Мужчина на потемневшем полотне сидел в кресле с книгой на коленях. Лак на его лице потрескался, трещины рассекали щеку почти живыми шрамами.       Снизу поднялась новая волна голосов, и лестница вывела их к широкому проходу перед столовой. Каменная сырость отступила перед запахом горячего хлеба, тушеного мяса, печеного лука и сладковатого яблочного соуса.       Двери столовой стояли распахнутыми, и за ними уже шумел большой зал, где под высокими сводами тянулись длинные столы, лампы горели в металлических кольцах, а на стенах темнели гербы старых родов.       — Пойдемте, — потянула к дальнему столу Нивея. — Агата и Мэйси заняли нам места.       У дальнего стола, ближе к камину, действительно оставались несколько свободных мест. Агата Торнвик сидела боком к скамье, положив локоть на стол. Темно-каштановые волосы, подстриженные чуть ниже подбородка, цеплялись за острые скулы; галстук висел неправильно, воротник был расстегнут, на ботинках засохла темная грязь.       Рядом с ней Мэйси Корвин грызла сухие яблочные дольки. Ее почти черные волосы выбились из косы, распушились от сырости и зацепились за воротник мантии, а карие глаза с янтарным оттенком сразу нашли Лиору в потоке студентов. Она активно замахала.       — Ладно, увидимся позже, — проговорил Элиан, убирая руку с плеч Лиоры. Он кивнул девочкам и растворился в толпе студентов.       — Наконец-то, — объявила Агата, когда они подошли ближе.       Столовая гудела, как огромный улей. На стенах темнели гербы древних родов, их звери смотрели потускневшими глазами, а щиты давно покрылись тонкими трещинами. Герб Вейнов висел между двумя узкими окнами, и Лиора ненавидела, что каждый раз находила его слишком быстро, будто сама фамилия не давала ей забыть, к какому роду она принадлежала и какое место ей отвели эти каменные стены.       — Что у вас было? — спросила Мэйси, наклоняясь к Лиоре. — Вы пришли с такими лицами, будто Эшмор заставил вас рисовать собственные посмертные портреты.       — Почти, — протянула Нивея, опускаясь на скамью. — Мы впервые рисовали с живой натуры. Я написала картину просто ужасно. Она похожа на посмертную маску с плечами. Если бы Эшмор попросил изобразить девушку после трех дней в семейном склепе, я бы, возможно, заслужила похвалу.       — Ты хотя бы уловила что-то, кроме собственной нелюбви к живописи, — Лиора села рядом и провела большим пальцем по краю стакана, не глядя ни на кого слишком долго. — У меня все вышло хуже. Я подобрала не те цвета. Картина выглядит так, будто модель достали из воды и велели притвориться живой.       Нивея криво усмехнулась. Она потянулась за хлебом, разломила его на две неровные половины и уставилась в мякиш:       — Зато на моей картине появилась трещина. У края ткани. Я сначала решила, что сама провела ее случайно, но потом поняла, что даже не брала такой цвет. Она просто оказалась там, будто проступила из-под холста. Лиора заметила первой, а Эшмор подтвердил, что трогать ее нельзя.       Мэйси перестала грызть яблочную дольку и вдруг выпрямилась, словно все это время только и ждала повода вмешаться. Янтарь в ее глазах вспыхнул живее огня в камине.       — Это же хорошо! Трещина говорит о том, что на натурщице есть проклятие, а значит, ты правильно уловила атмосферу, осталось понять, что та трещина значит.       — А у тебя, — Агата кивнула подруге и обратилась к Лиоре, — тоже может быть проявление проклятия, не спеши себя винить, — она взяла вилку в руки. — Помню свой первый урок, когда мы рисовали с натуры. Весь портрет вышел синим. Я думала, что сошла с ума, а это было проявлением болезни натурщицы.       — Не обнадеживай меня, — Лиора тяжело вздохнула и отодвинула от себя тарелку. — Так любую кривую линию можно объявить проявлением проклятия. Написал отвратительно — и сидишь, ищешь тайный смысл, хотя на деле просто отвратительный художник.       Агата поджала губы, но ничего не ответила. Обычно она не молчала, но сейчас лишь крутила вилку между пальцами, решая, стоит ли задеть Лиору шуткой или промолчать. Наконец Агата откусила кусок пирога, прожевала и после проговорила:       — Между «я отвратительный художник» и «на модели проклятие» есть еще неприятная середина, — проговорила она задумчиво. — Иногда рука пишет плохо потому, что глаз заметил больше, чем голова успела переварить. И Эшмор, как бы мне ни хотелось обвинить его во всех бедах академии, редко цепляется к мазку просто ради собственного удовольствия.       Эстель бросила на Агату взгляд поверх чашки с чаем.       — Редко, но метко. Если он велел не трогать работы, значит, увидел там не только ваши художественные страдания. А значит, все не так плохо, как вы думаете.       Нивея перестала мучить хлеб и подняла на нее глаза. В сером свете ламп ее лицо казалось еще бледнее:       — Понять бы еще, что это все значит.       Лиора слушала их и смотрела в тарелку, где на поверхности супа дрожал желтый круг света. За соседними столами смеялись, кто-то спорил о штрафных баллах, кто-то требовал передать соль.       Агата проследила за второкурсником и вдруг усмехнулась. Она отодвинула тарелку, подперла подбородок костяшками пальцев и сказала тише, чем обычно, из-за чего Лиора сразу подняла на нее глаза.       — А у нас сегодня был Сайлас, — лениво произнесла Агата. — И он, видимо, решил, что одного унылого разбора старых проклятий нам мало, поэтому рассказал нам сегодня новую легенду про второй удар колокола.       Пальцы у нее перестали играть с вилкой. Металл застыл между указательным и средним, отражая огонь камина тонкой рыжей линией.       — Второй удар? — Нивея первой подалась вперед, облокотившись о стол. — Что за второй удар колокола? О каком колоколе идет речь?       — О том, который находится в старом маяке на утесе, — Мэйси склонилась ниже, будто столовая вдруг обзавелась лишними ушами, готовыми их подслушать. — Все мы в полночь слышим один удар, знаменующий начало нового дня, верно? Но есть легенда про второй. Сайлас сказал, что в Святом Вейне старый колокол не должен бить дважды.       — Почему? — Нивея фыркнула.       Эстель попыталась сохранить лицо человека, которого невозможно впечатлить столовыми страшилками. Она выпрямилась, поправила манжету, хотя та и так лежала безупречно, и чуть приподняла подбородок.       — Сайлас сказал, — Агата почти шептала, и девочкам пришлось наклониться к ней ближе. — Первый удар зовет живых. Второй — отвечает мертвым.       Лиора вдруг отчетливо услышала, как где-то над сводами потрескивает ламповое стекло. Одна из ламп мигнула, потом снова разгорелась, и гербы старых родов на стенах дрогнули в полумраке, словно звери на щитах шевельнули выколотыми глазами.       — Его слышат не все, — продолжила Агата. Она не улыбалась. — Маяк выбирает одного. Остальные могут только понять, что что-то случилось, по лицу человека, который был выбран.       Мэйси медленно опустила яблочную дольку на стол, будто прежний голод вдруг потерял значение. Нивея продолжала смотреть на Агату с нарочитым недоверием, но пальцы уже вцепились в рукав так крепко, что ткань натянулась под костяшками. Эстель же отвела взгляд к высоким окнам, где вечер чернел за отражением столовой: огни и лица дрожали в стекле, а за ними угадывался Хой — мокрый камень, утесы и бескрайнее холодное море.       Лиора тоже хотела отмахнуться. Сказать, что Сайлас Крейн, их преподаватель по истории, мог превратить в предзнаменование даже плохо закрытую чернильницу, если бы это помогло ему запугать студентов.       — И что дальше? Что значит «Второй — отвечает мертвым»? — спросила она, вкладывая в голос больше скуки. — Услышал второй удар и обязан немедленно лечь в гроб?       Возможно, если бы она услышала эту историю где-нибудь ночью у костра, она возымела бы свое действие. Но в столовой?       Агата наконец взглянула на нее прямо. Обычно в ее глазах сразу вспыхивала дерзость, готовая подхватить любую грубость Лиоры и превратить ее в игру, но теперь взгляд оставался непривычно серьезным, будто она и сама хотела бы отмахнуться шуткой, только слишком хорошо помнила слова Сайласа и историю, которую пересказывала.       — Нет, — сказала она. — По легенде, второй удар не убивает, а предупреждает. Сайлас назвал это не проклятием даже, а приговором. Если ты слышишь его, значит, смерть уже выбрала дорогу к тебе. Она может добраться завтра, может через месяц. Может, будет преследовать год и в ночи скрести ногтями по двери твоей комнаты.       На мгновение Лиоре показалось, что стены вокруг них действительно слушают. Камень втягивал голоса, копил имена, проглатывал смех, как море проглатывало обломки после шторма. На гербе Вейнов между окнами серебряная башня темнела черным силуэтом. Лиора заставила себя отвернуться, но ощущение чужого взгляда осталось между лопаток.       — Но это же обычная страшилка, — Эстель дернула плечами, явно не впечатленная. — Притом не самая качественная, — она фыркнула.       — Конечно, страшилка, — легко согласилась Агата. — Сайлас тоже так сказал. А потом добавил, что некоторые страшилки живут веками не просто так: у них может не быть официальных печатей и архивных подтверждений, зато есть свидетели, которые видели последствия и передавали историю дальше.       Эстель поджала губы, но не нашлась, что ответить. Она потянулась к чашке, однако глоток не сделала; фарфор остался возле ее рта нетронутым. Нивея, наоборот, опустила взгляд в тарелку, будто демонстративно отказывалась участвовать в чужом спектакле, но ее ложка так и лежала неподвижно у края супа.       — Он рассказывал о девушке с четвертого курса, — продолжила Агата, и голос ее опустился почти до шепота. — Имени, разумеется, не назвал. Сайлас любит делать вид, что уважает архивную этику. Она сидела в читальном зале после отбоя, переписывала для зачета родовой договор, когда вдруг подняла голову. Рядом находились еще трое, но они услышали только один удар колокола. А она — второй, сразу следом.       Мэйси медленно втянула воздух и тут же прикусила губу, будто рассердилась на себя за слишком явную реакцию.       За соседним столом все-таки кто-то рассыпал соль, и белые крупинки разлетелись по темному дереву мелкими косточками; староста шикнул, студенты засмеялись, один из них начал сгребать соль ладонью. Лиора смотрела на это и почему-то не могла отвести взгляд.       — Что с ней случилось в итоге? — спросила Нивея, не поднимая глаз.       Агата ответила не сразу. Наклонилась так близко, что прядь темных волос скользнула ей по щеке.       — Сначала ничего. Вот в чем интерес. Она не упала, не закричала, не умерла на месте, как умирают в дешевых романах. Просто выронила перо, повернулась к западному окну и сказала, что колокол ударил еще раз. Остальные засмеялись, решили, что она перепугалась или хочет напугать их, а она сидела бледная, с чернилами на пальцах, и повторяла одно и то же: «Это был второй удар. Маяк ударил дважды».       Лиора медленно выдохнула, поймав на себе взгляд Мэйси. Она не любила такие истории, потому что в них всегда находилось место для Вейнов, даже когда фамилию никто не произносил вслух. Академию основали ее предки, маяк стоял на их утесе, колокол бил в их башне, и все старые легенды снова и снова сходились к ее крови, кружили вокруг нее, как птицы над черной водой. Она устала от этого наследства, от чужих взглядов и от того, что любой разговор о смерти в Святом Вейне рано или поздно оборачивался к ней.       — И что потом? — спросила Нивея.       — Ее нашли через неделю, — произнесла Агата.       — У маяка?       Подруга скривилась:       — Нет. У себя в комнате. Дверь была заперта изнутри, окно закрыто, свеча догорела до блюдца. Сайлас сказал, что причину смерти указали: остановка сердца.       Эстель поставила чашку на стол. Теперь она уже не пыталась улыбаться:       — Сайлас не должен рассказывать такое на уроках.       — Сайлас вообще много чего не должен, — Агата наконец откинулась назад, но напряжение не ушло; оно осталось между ними, как сжатый воздух перед закрытой дверью.       — Сайлас не просто не должен рассказывать такое на уроках, — продолжила Эстель, подхватывая оборванную мысль. — Он не должен выдавать архивные случаи за легенды, а легенды — за исторические факты. Это разные вещи. У нас есть протоколы, списки смертей, заключения лазарета, записи наставников. Если бы второй удар действительно имел значение, об этом существовал бы отдельный пункт в уставе, а не грязная байка, которую старшекурсники пересказывают за остывшим супом.       Она говорила почти преподавательским тоном, и от этого Лиоре стало легче дышать. Эстель умела возвращать вещам порядок. Она даже улыбнулась краем губ, будто поставила точку в споре и теперь ждала, когда остальные признают ее правоту.       — Устав запрещает после комендантского часа покидать свои комнаты, — напомнила Нивея слишком тихо для собственного любопытства. — Тем более сидеть в читальном зале в полночь.       Эстель бросила на нее раздраженный взгляд.       — Устав запрещает половину из того, что студенты и так делают. Это ничего не доказывает.       — Как вы смотрите на то, чтобы проверить эту байку? — Агата снова подалась вперед.       — Каким образом? — Лиора уже знала ответ на свой вопрос.       — Как каким, нарушим правила!       Эстель поставила чашку на блюдце со звуком, будто фарфор тоже возмутился.       — Проверить легенду о смертельном колоколе? Ты вообще слышишь себя со стороны?       — Прекрасно слышу. И, в отличие от некоторых, не прячусь за манжетами, когда становится интересно. — Агата наклонилась ближе; огонь выхватил из ее лица резкие скулы и темную веселую искру в глазах. — Сегодня ночью. После отбоя.       — Нет, — сказала Эстель сразу.       — Ты даже не спросила как.       — Потому что любые варианты уже идиотские.       — Как? — спросила Нивея.       Эстель медленно повернула к ней голову:       — Нивея!       — Я не сказала, что согласна, — сухо отозвалась та. — Я спросила, насколько сильно Агата решила испортить нам жизнь.       Агата обвела их взглядом. Мэйси уже подалась вперед, забыв про яблочные дольки, которые жевала все это время.       — Давайте вызовем Пиковую Даму, — произнесла Агата. — После первого удара. И спросим, правда ли то, что второй удар выбирает обреченных?