Игры

По мнению Тима, президент Аль-Гул не может находиться в таком простом месте, как его дом; он должен предстать перед мраморными колоннами, украшенными чрезмерно большими флагами. Шокирует видеть его в окружении обычных предметов обстановки. Это как поднять крышку кастрюли и обнаружить внутри мышь вместо тушеного мяса. Что он здесь делает? — задается вопросом Тим. Он тут же вспоминает первые дни других триумфальных туров, тур Кассандры, и то, как её сопровождали только Брюс и её стилисты, никогда не президент Аль Гул. Он посещает торжества в Капитолии, и на этом всё. Если он совершил такое долгое путешествие, это может означать только одно: Тим в серьёзной опасности, и если это так, то и его семья тоже. Его бросает в дрожь при мысли о том, насколько близки его близкие к этому человеку, который так сильно его ненавидит. Он всегда будет его ненавидеть, потому что тот перехитрил их садистские Голодные Игры, покинул Капитолий по чистой глупости и тем самым подорвал их контроль. Любой акт неповиновения был чистой случайностью, поскольку он намеревался лишь сохранить жизнь себе и Коннеру. Но когда Капитолий постановляет, что выжить может только один трибут, и у тебя хватает наглости оспаривать это правило, это само по себе считается неповиновением. Его мысли возвращаются к разговору с Жан-Полем несколько месяцев назад; его единственной защитой было притвориться, что его страстная любовь к Коннеру свела его с ума, позволив им обоим остаться в живых. Их короновали победителями, отвезли домой и попрощались на платформе Дистрикта 9, помахав камерам, пока их не оставили в покое. До сих пор. То ли из-за новизны дома, то ли из-за шока от его появления, то ли из-за осознания того, что президент мог в одно мгновение отдать приказ о его убийстве, Тим чувствует себя чужаком. Словно это дом президента, а Тим появился без приглашения. Он не приветствует его, не предлагает сесть и ничего не говорит. На самом деле, он обращается с ним, как с настоящей ядовитой змеей. Тим стоит неподвижно, смотрит ему в глаза и обдумывает план побега. «Думаю, ситуация значительно упростится, если мы договоримся не лгать друг другу», — говорит президент. «Вас это устраивает?» «Да, я думаю, это сэкономит нам время», — твердо отвечает Тим. «Мои советники опасались, что вы можете создать проблемы, но вы ведь этого не планируете, не так ли?» — спрашивает он. "Нет." «Вот что я им сказал. Я сказал им, что мальчик, который так старается сохранить свою жизнь, не захочет потерять её самым глупым образом. Кроме того, я напомнил им, что нужно думать о своей семье: о отце, братьях и сёстрах, о слуге и обо всех этих... друзьях». Тим старается сохранять невозмутимое выражение лица, но ему почти невозможно не поморщиться. Тем не менее, он старается оставаться как можно более спокойным. «Давайте сядем». Президент Аль Гул садится за массивный полированный деревянный стол, за которым Дэмиан делает домашнее задание в те дни, когда остается в доме. Тим садится напротив него на один из резных деревянных стульев с прямой спинкой. «У меня проблема, мистер Уэйн. Или теперь это Дрейк?» — спрашивает президент Аль Гул, не давая Тиму времени ответить. «Проблема, которая началась в тот момент, когда ты вытащил эти ядовитые ягоды на арене. Если бы у Главного распорядителя игр Сенеки Крейна были мозги, он бы мгновенно превратил тебя в пыль. Однако у него была, к сожалению, сентиментальная жилка, и вот ты здесь. Ты знаешь, где он?» Тим кивает, потому что, судя по тому, как он это говорит, нет никаких сомнений в том, что Крэйна казнили. Запах роз и крови стал сильнее теперь, когда между ними остался только стол. Президент носит на лацкане зеленую розу, которая сочетается с его зеленым костюмом, что, по крайней мере, наводит на мысль о причинах цветочного аромата. Тем не менее, она, должно быть, генетически модифицирована, потому что ни одна настоящая роза не бывает такого цвета и не пахнет так. Что касается крови… Тим не хочет об этом думать. «После этого у нас не оставалось другого выбора, кроме как позволить тебе показать твою маленькую комедию. И правда в том, что у тебя хорошо получилась история о безумно влюбленном школьнике. Люди в Капитолии были вполне убеждены. К сожалению, не все в дистриктах поверили в твою игру». Тим уверен, что его лицо выдает удивление. «Конечно, ты этого не знаешь. У тебя нет доступа к информации о ситуации в других дистриктах. Однако некоторые люди восприняли твою маленькую ягодную выходку как акт неповиновения, а не как проявление любви. И если парень из 12-го дистрикта, между прочим, может бросить вызов Капитолию и выйти невредимым, что помешает им сделать то же самое? Что помешает им устроить, скажем, восстание?» Тиму потребовалось мгновение, чтобы осмыслить свою последнюю фразу, пока до него не дошла вся тяжесть вопроса. «Были ли восстания?» — спрашивает он; эта мысль его ужасает. «Пока нет, но они произойдут, если ход событий не изменится, а восстания, как известно, иногда приводят к революции». Президент Аль Гул потирает место над левой бровью, то самое место, где у Тима обычно болит голова. «Вы хоть представляете, что это будет означать? Сколько людей погибнет? С какими условиями придется столкнуться выжившим? Какие бы проблемы ни были у граждан с Капитолием, поверьте мне, если мы ослабим контроль над дистриктами, даже на короткое время, вся система рухнет». Тим удивлен прямотой и даже откровенностью президента, который ведет себя с ним так, будто его главная забота — это граждане Панема, хотя Тим знает, что это совершенно не так. «Должно быть, это очень хрупкая система, если горстка ягод может привести к ее разрушению». Президент наблюдает за ним мгновение. «Оно хрупкое, хотя и не в том смысле, в каком вы предполагаете». Кто-то стучит в дверь, и представитель Капитолия заглядывает внутрь. «Мисс Браун спрашивает, не хотите ли вы чаю». «Да, с удовольствием», — отвечает президент. Дверь открывается шире, и перед нами предстает Стеф, несущая поднос с фарфоровым сервизом, принадлежавшим родителям Тима, — одной из немногих вещей, которые у него еще остались от них. «Оставьте его здесь, пожалуйста», — говорит он ей, кладя книгу в угол стола и слегка постукивая по ней по центру. Стеф ставит поднос на стол. На нем чайник и фарфоровые чашки, молоко и сахар, а также тарелка печенья с красивой глазурью с цветочным узором, которое, как уверен Тим, Кэсс, должно быть, украла из кухни Альфреда утром. Тим смотрит на Стефани практически с открытым ртом, не в силах поверить, что она может так себя вести; это словно наблюдение за хорошей имитацией вежливости и манер Альфреда. «Большое спасибо. Знаете, забавно, как люди склонны забывать, что президентам тоже нужно есть», — льстиво заметил президент Аль-Гул. «Могу я принести вам что-нибудь еще? Если вы проголодаетесь, я могу попросить Кассандру позвать Альфреда и приготовить что-нибудь более существенное», — предлагает она. «Нет, всё идеально, спасибо», — отвечает он. Стефани понимает, что он с ней закончил, поэтому кивает, бросает взгляд на Тима и исчезает. Президент Аль Гул наливает две чашки чая, оставляя свою без сахара и молока, а затем некоторое время помешивает. Тим понимает, что сказал всё, что хотел, и ждёт его ответа. «Я не хотел поднимать никакого восстания». «Я тебе верю. В любом случае, твой стилист оказался пророком в выборе гардероба. Тим Дрейк, парень, пылающий страстью, зажег искру, которая, если ее не погасить, может разгореться в пожар, уничтожающий Панем». "Почему бы тогда просто не убить меня?" «На публике? Это только подольет масла в огонь». «Тогда устройте аварию». «А кто бы в это купился? Вы бы не купили, если бы наблюдали со стороны». «Тогда скажите мне, что вы хотите, чтобы я сделал, и я это сделаю». «Жаль, что всё так просто», — отвечает он. Он берёт одно из украшенных цветами печеньек и рассматривает его. «Очаровательное. Она сама их испекла?» «Альфред так и сделал». «Слуга. Да, я о нём слышал. Расскажите, как поживает ваша семья?» "Отлично." "Конечно? Я слышал, ты стал меньше говорить, чем раньше". Тим прикрывает гримасу чашкой. «У нас всё хорошо; все семьи проходят через одно и то же». «Ну и как поживает Коннер? Как там твоя любимая?» "Хорошо", - наконец-то он может ответить правдиво, потому что с тех пор, как они виделись в последний раз, они почти каждый день разговаривали по телефону, конечно же, зная, что их могут подслушать, и продолжали свою любовную игру, но к этому моменту придумывание любовных имен вызывало у него лишь забавную улыбку. «Он рад тому, что вы к нему так равнодушны?» — спрашивает президент, макая печенье в чай. «Я к нему не равнодушен», — хмурится Тим. «Однако, возможно, вы не так уж и очарованы этим молодым человеком, как пытаетесь убедить в этом остальную страну». "А кто сказал, что я не такой?" «Да», — отвечает президент. «И меня бы здесь не было, если бы я был единственным, кто сомневается. Как поживает ваш новый друг? Или ваш дорогой наставник?» «Я не знаю…» — в этом разговоре Тима охватывает отвращение. «Говорите, мистер Дрейк. Возможно, я не смогу легко убить вашего наставника, но с вашим другом всё будет совсем иначе, если мы не придём к удовлетворительному соглашению. Вы не оказываете своему другу никакой услуги, исчезая с ним в лесу каждый день или практически живя с вашим наставником». Многие могли бы рассказать президенту, что Бернар и Тим проводят вместе послеобеденные часы, или что Тим практически каждую ночь последних нескольких месяцев проводил в доме Жан-Поля, или наоборот. Но всему есть объяснение. С Бернаром он разделял горе по Дарле; он был единственным, кто не позволял воспоминаниям о ней остаться просто воспоминаниями. Когда он был с Бернаром, казалось, что Дарла все еще рядом с ним. А что касается Жан-Поля, он был одним из немногих, кто понимал его решения на Играх и не осуждал его за них. Более того, Жан знал, как помочь ему справиться с кошмарами, и контролировал прием таблеток, которые Тиму требовались, чтобы заснуть в самые тяжелые ночи. Главный вопрос здесь в том, что, по мнению президента, происходит, когда за Тимом и Бернардом никто не наблюдает, пока они отправляются в лес, окружающий 12-й округ. Их ведь точно там никто не преследует, верно? Кажется невозможным, по крайней мере, если это человек, но как насчет камер? Тим никогда об этом не задумывался до сих пор. Лес казался им безопасным местом, их убежищем вне досягаемости Капитолия, где у него и Бернарда была свобода говорить все, что они хотели, быть теми, кто они есть на самом деле — а не двумя влюбленными, как, кажется, намекает президент. Тим знал, что они невиновны в этом обвинении. Если только... если только... Это случилось всего один раз. Быстро и неожиданно, но случилось. Это произошло после того, как они стали проводить больше времени в одиночестве и исследовать лес. Через несколько недель после обязательных торжеств: банкета для победителей, на котором присутствовали только самые важные персоны, общеокружных каникул с бесплатной едой и развлечениями, доставленными из Капитолия, и Дня посылок, первого из двенадцати, когда продуктовые наборы были розданы всем жителям округа. Итак, среди церемоний, мероприятий и журналистов, освещавших каждый их шаг, то, как он председательствовал, выражал благодарность и проводил время с семьей на публике, уединения не было. Через несколько недель все успокоилось. Телевизионные съемочные группы и журналисты собрали вещи и разъехались по домам. Тим ужасно поссорился с Брюсом и на несколько дней уехал из дома, прежде чем ссора окончательно разрешилась. Повседневная жизнь Дистрикта 12 вернулась в привычный ритм, и когда Тим забирал Дэмиана из школы, его впервые перехватил Бернард. После этого их короткие и неловкие разговоры переросли в прогулки по площади Дистрикта, обеды в доме Тима, пока, спустя месяц, Бернарду не удалось убедить Тима впервые пойти с ним в лес. Погода была еще достаточно теплой, чтобы не надевать куртку. Тим приготовил сумку со специальными продуктами: холодную курицу, сыр, хлеб из пекарни и апельсины. Как всегда, проволочный забор не был электрифицирован, и с помощью Бернарда было легко попасть в лес и следовать по тропе, которую, казалось, Бернард знал. Это была небольшая поляна с немного подсохшей от солнца травой; они расстелили одеяло и сели есть, наслаждаясь видом. Два часа Тим слушал, как Бернард рассказывал анекдоты о Дарле и о себе, о том, как они узнали о лесу, и о том, как она была умна, говоря в играх, что ходила только за яблоками и никогда не заходила в лес. Тим почувствовал, как глаза наполнились слезами, и в горле образовался комок, как всегда, когда он слышал о том, что Дарла была счастлива перед смертью. Недолго думая, он обнял Бернарда, издав странный звук, смесь удушья и плача. Бернард обнял его так крепко, что Тим едва мог разглядеть его лицо, хотя они были одного телосложения и роста. Прошло некоторое время, прежде чем они отпустили друг друга, потому что у Тима началась сильная икота, и ему ничего не оставалось, как отстраниться, чтобы что-нибудь выпить. После этого они продолжили свой путь, как ни в чем не бывало. Бернард показал ему несколько мест, где проходили животные, но он не знал ловушек, чтобы их поймать. Он также отвел его к пруду порыбачить, и, наконец, они собрали немного сезонных фруктов и трав. Когда они дошли до дыры в заборе, ближайшей к «Хобу», Тим отдал Бернарду все, что тот собрал, чтобы продать или оставить себе, но тот не пошел с ним в «Хоб», потому что было уже поздно, и он договорился поужинать с Кассандрой и Стефани в тот вечер. Затем, внезапно, когда Тим предложил спросить у Джейсона о простой ловушке, Бернард обхватил его лицо руками и поцеловал. Это застало его врасплох. Тепло, исходящее от их губ, когда они соединились, было чем-то совершенно неожиданным для Тима. Тим почти уверен, что издал какой-то звук горлом, прежде чем Бернард отстранился. «Мне нужно было это сделать хотя бы раз», — сказал он и ушел. Несмотря на закат и явное беспокойство Кэсс, Тим сел рядом с деревом у забора. Он пытался вспомнить, что чувствовал во время поцелуя, хотя помнил лишь прикосновение их губ и запах апельсинов, оставшийся на его коже. Сравнивать его с многочисленными поцелуями с Коннером было бессмысленно, потому что те не в счет. В конце концов, он вернулся домой. На той неделе он научился у Джейсона расставлять более сложные ловушки, а те немногие, что ему удалось поймать, он оставил у Бернарда дома, но не виделся с ним до воскресенья. Тим даже не успел произнести подготовленную речь, чтобы сказать ему, что сейчас он не хочет отношений, а может быть, и никогда. Бернард повел себя так, будто поцелуя и не было. Возможно, он ждал, что Тим что-нибудь скажет или снова поцелует его. Вместо этого Тим тоже делал вид, что ничего не произошло. Но что-то произошло: Бернард разрушил невидимую преграду между ними. Не имело значения, что он притворялся; Тим больше никогда не сможет смотреть на его губы прежним взглядом. Все это проносится у него в голове в одно мгновение, когда взгляд президента Аль Гула, пригрозившего убить Бернарда, останавливается на нем. С точки зрения президента, Тим забыл о Коннере, как только сошел с поезда, доказывая, что он насмехался над Капитолием, и теперь он подверг опасности не только свою семью, но и Бернарда, его друзей, а также Коннера и его семью, и все это из-за его неосторожности. «Пожалуйста, не причиняй Бернарду боль», — шепчет Тим. «Он просто друг. Он напоминает мне Дарлу; это единственное, что нас разделяет». «Мне просто интересно, как это повлияет на ваши отношения с Коннером, а это, в свою очередь, повлияет на ситуацию в округах». «Во время тура всё будет так же: я буду любить его так же сильно, как и раньше». «Как всегда», — поправляет его президент Аль Гул. «Как всегда», — подтверждает Тим. «Проблема в том, что вам придётся действовать ещё лучше, если мы хотим избежать восстаний. Эта поездка станет вашим единственным шансом изменить ситуацию». «Я знаю. Я это сделаю. Я убежу всех, что я не бросала вызов Капитолию, что я была безумно влюблена». Президент Аль-Гул встает и вытирает губы салфеткой. «Стремитесь к большему, на случай, если вам это не удастся». «Что ты имеешь в виду? Как мне стремиться к большему?» «Убеди меня», — отвечает он. Он роняет салфетку и поднимает книгу. Тим не оборачивается, чтобы увидеть, как он приближается к двери, поэтому он ахает, заметив его шепот у себя в ухе. «Кстати, я знаю про поцелуй». Затем он слышит, как закрывается дверь.