Человек из ниоткуда

***

− Я когда-то знала женщину, − говорит миссис Хадсон, − которая прожила восемь предыдущих жизней. В одной из них она была египетской принцессой. Видишь ли, она подвергла себя гипнозу, и вот как она узнала об этом. Я стараюсь не закатывать глаза. Она очень заботилась о том, чтобы накормить нас во время болезни Джона, готовила блюда, которые привлекут его внимание. Я собираюсь вернуть поднос, полный тарелок. И поблагодарить её, как напомнил мне Джон. Выполнив эти задания, я горю желанием вернуться наверх и проведать Джона, но понимаю, что позволить миссис Хадсон высказаться о реинкарнации − это цена за то, что я принимаю её помощь. − Знаете, − говорю я как можно более беспечно, − возможно, тот, кто загипнотизировал эту женщину, внушил ей эти вещи. Сценические гипнотизёры так делают. Внушение с помощью растений. − О, я знаю. По большей части это просто глупость. Развлечение. Но это не значит, что это нереально. Я имею в виду реинкарнацию. Я мог бы заметить, что это аргумент из-за невежества. Точно так же инопланетяне, посещающие Землю, тоже должны быть реальными, пока мы не сможем доказать обратное. И Пасхальный кролик тоже. − Джону следовало бы подвергнуть гипнозу, − заключает она. − Это не повредит, а может помочь. − Вас когда-нибудь гипнотизировали? − Боже мой, нет. Эта египетская принцесса была невыносима. Я думаю, она всё это выдумала, чтобы привлечь к себе внимание. В прошлой жизни большинство из нас были обычными, незаметными простолюдинами. Я уверена, что моя нынешняя жизнь − самая весёлая из всех, что у меня когда-либо были. Но загипнотизировать Джона не помешает. Думаю, некоторые психологи так и поступают. − Принято к сведению. − Впрочем, это будет зависеть от него. − Они уже сделали его человеком? Я имею в виду, юридически. − Насколько мне известно, нет. − Я делаю пометку спросить Майкрофта о законности присутствия Джона здесь. Мы справились с его болезнью, не привлекая Национальную службу здравоохранения, но если он попадёт в аварию, или его арестуют, или что-то ещё, связанное с полицией, его статус может стать проблемой. − Правительство официально признало его присутствие? Я слышу, как Майкрофт тяжело вздыхает. Тайна Джона Ватсона не даёт ему покоя. − Всё, что ему нужно, будет решаться через мой офис. − Я так понимаю, официального подтверждения его существования нет. Что насчёт имени? Ты проверил это? − Каждый Джон Ватсон в Великобритании зарегистрирован. Мы отсканировали все удостоверения личности с фотографией, сравнив их с фотографиями, которые мы сделали. Он не является ни одним из этих Ватсонов, ни любым другим человеком, проживающим в Великобритании, на имя которого у нас есть удостоверение личности. − Ты всё ещё склоняешься к версии о шпионаже. − Среди прочих. Это имя, скорее всего, псевдоним. − А как насчёт мёртвых людей? Знаешь, такое случалось. Кто-то инсценирует свою смерть и начинает новую жизнь. − Я знаю, что такое случалось. Однако мы были очень внимательны и осмотрели также документы недавно умерших. − Но ни одна из этих теорий не объясняет, как он появился из воздуха. У тебя должны быть теории на этот счёт. Нет, не говори этого: засекречено. Неважно. Мне не нужны теории, мне нужны доказательства. Это не шпионский роман. В заключении твоих врачей говорится, что он не делал никаких пластических операций. И, знаешь, он не симулирует амнезию. Твои психологи предположили, что это вызвано травмой. − Это кажется наиболее логичным выводом. Со временем он может вспомнить больше. Давай поговорим о тебе. Как у тебя дела? − Всё ещё трезв, как ты, должно быть, уже знаешь. Джон, возможно, и в состоянии игнорировать наблюдение, но я не могу. Когда его самочувствие улучшится, я буду как можно чаще выводить его из квартиры. − Как и следовало ожидать. Тренировка его памяти пока что оказалась полезной. − Что, если мы никогда не раскроем это дело, Майкрофт? Что с ним будет? − Трудно сказать. Чего он не говорит, так это того, что если мы не сможем доказать, что Джон не представляет угрозы, нам придётся продолжать считать, что это так. Когда Джон почувствовал себя достаточно хорошо, и я смог сказать, что он начинает беспокоиться, я предлагаю ему сходить в музей. Это не слишком утомительное занятие, и ему может понравиться. − В имперских военных музеях проходит выставка, посвящённая Второй англо-афганской войне. Их регулярные экспозиции начинаются с Первой мировой войны, а эта выставка продлится всего пару месяцев. Тебе это интересно? Он говорит, что да. Сам я не испытываю особого интереса к колониальным войнам девятнадцатого века, но если это заинтересует его настолько, что он вытащит нас из дома, я готов. Я объясняю ему, что музей были построен на месте сумасшедшего дома, легендарного Бедлама или Королевской больницы Бетлема, и находится на этом месте с 1936 года. Он выглядит удивлённым. − Вполне уместно. Война − это особая форма безумия, бессмысленная трата человеческих жизней. Ты вполне мог бы назвать это массовым помешательством. Его замечания направили мои собственные мысли в новое русло. Военный музей, возможно, вдохновил меня на этот выбор. Мы едем в метро по линии Бейкерлоо на юг и идём пешком от Ламбета на север до музея. Я не тороплю его, как обычно; он всё ещё слаб после болезни, и я не хочу его утомлять. День солнечный. Я беру его под руку, чтобы поддержать, и он улыбается мне тем милым и немного озорным взглядом, который я уже успел полюбить. Это то, что делают друзья? Я уверен, что это не так, но мне кажется правильным, что нам двоим это нравится. Войдя в ворота, мы подходим к зданию. Джон восхищается морскими орудиями, установленными на лужайке, и останавливается, чтобы прочитать таблички. Вход бесплатный, но я использую карточку Майкрофта, чтобы сделать небольшое пожертвование. В атриуме Джон с изумлением смотрит на подвешенные к потолку бипланы, танки и ракеты. В музее сегодня мало посетителей, поэтому нам не придётся сталкиваться с толпами школьников и туристов. − Мы сможем осмотреть это после того, как посмотрим саму выставку, посвящённую афганской войне, − говорю я ему. Он кивает, и мы направляемся к лифтам. Мне больше интересно читать его реакцию на всё происходящее, чем рассматривать экспонаты, но когда мы входим в зал, посвящённый Афганской войне, у меня внезапно возникает интуиция, что я сделал правильный выбор. Фотографий немного. В девятнадцатом веке военная съёмка была сложной задачей, поскольку фотоаппараты всё ещё работали относительно медленно. Последствия сражения можно было запечатлеть, но само сражение было бы размытым. Есть фотографии Крымской войны и гражданской войны в Америке, но поле боя показано только в виде пейзажа с трупами. К 1878 году оно было усовершенствовано, но для съёмки по-прежнему требовалось много оборудования, что не идеально для поля боя. Униформа и каски, мечи и пистолеты, карты и картины с изображением батальных сцен составляют большую часть экспозиции. Джон, кажется, интересуется всем этим, наклоняясь над витринами и вглядываясь сквозь стекло. Он двигается медленно, читая описание каждого предмета. Мы останавливаемся перед картиной, изображающей события битвы при Майванде, едва не ставшей резней афганских войск Аюб хана. Цвета почти в оттенках серого, на сцене царит оживление. Группа солдат стоит в отчаянной кучке, окружённая скалами. Они стоят спинами друг к другу, направив оружие на наступающую кавалерию. Здесь солдаты и лошади, мёртвые и умирающие. Живые шатаются от изнеможения, умирающие лежат неподвижно, им всё равно. Один офицер стоит в центре сцены с револьвером в руке, без шлема, окружённый последними из своих людей. Он ещё не поднял оружие, но осматривает противника, готовый сделать последний выстрел. На картине запечатлены как идеализированный гламур войны, так и суровая реальность смерти на поле боя. Я читаю подпись. «Последнюю атаку возглавил лейтенант Томас Райс Хенн и ещё десять человек, которые вместе бросились на врага и погибли. Хенн − единственный офицер, личность которого была установлена в том отряде. Ни один англичанин не дожил до того, чтобы рассказать историю последних одиннадцати человек в Майванде». Джон долго смотрит на эту фотографию. Я оставляю его в покое и перехожу к экспозиции с фотографиями, портретами людей, которые там погибли. Все они очень похожи на людей того времени, у некоторых впечатляющие усы, но в основном они чисто выбриты, с короткими, аккуратно подстриженными волосами. На меня смотрят глаза тех, кто больше никогда не увидит свой дом, и я отмечаю даты их смерти. Многие погибли в Майванде ещё до того, как одиннадцать человек заняли свою последнюю героическую позицию. Необъяснимое чувство обречённости охватывает меня, когда я смотрю на этих мёртвых людей. Я представляю, как семьи сидят дома, ожидая новостей, и какое горе последует за этим. Я думаю о том, что жизнь этих людей никогда не возобновится. Все эти люди, застывшие во времени, погибли на чужом поле боя. Смерть − это множество явлений. В конце концов, мы все придём в это место, но само событие находится за пределами воображения живущих. Однажды я чуть не умер от передозировки наркотиков. Размышляя впоследствии, я был поражён тем, насколько невнимательным я был. Я превратился из живого в почти мёртвого, не осознавая, что со мной происходит. Смерть должна что-то значить, но никто не может сказать, что именно. У выживших есть память. Кто будет помнить меня? Я не верю ни в реинкарнацию, ни даже в жизнь после смерти. Когда человек умирает, у него больше нет мыслей, которые являются сутью бытия. Остаётся только распад. В конце концов, всё, чем вы были, возвращается в землю. Но где же та внутренняя искра, разум, который думает, мечтает, говорит и принимает решения? Что с этим происходит? Это просто электрическая активность, которая гаснет, когда мозг умирает? В моём случае это было похоже на засыпание, процесс, который происходит незаметно. Чувствуя себя странно и грустно, я иду вдоль стены лиц, пока одно из них не привлекает моё внимание. Знакомое лицо, хотя и с усами. Эти тёмные глаза, этот серьёзный взгляд. Возможно, он моложе, но ненамного. Молодой врач, собирающийся отправиться в Афганистан, где он умрёт, как и многие другие. «Джон Х. Ватсон, медицинский отдел Королевской армии, пятый Нортумберлендский стрелковый полк. Майванд, 27 июля 1880 года». Я так увлёкся этим серьёзным выражением лица, что не услышал, как Джон подошёл ко мне. Когда я слышу его тихий вздох, я поворачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня так же, как и я. Я не могу прочесть выражение его лица. Его губы приоткрыты в безмолвном удивлении, он кажется потрясённым. Я беру его за руку, и он вздрагивает. На мгновение его взгляд задерживается на мне, затем возвращается к фотографии. «Одиннадцать. Нас было одиннадцать человек». Рядом с фотографией − старинные карманные часы с выгравированными инициалами ХВ. Часть униформы, значок со змеей, обвивающей жезл Асклепия. Девиз: «In Arduis Fidelis». «Верность в трудных обстоятельствах». После того, как у него было несколько минут, чтобы осмыслить то, что он увидел, я заговорил с ним. − Может, нам уйти? Он кивает, и мы спускаемся по лестнице, выходим через парадные двери. Я ловлю кэб и называю наш адрес. Пока мы едем в тишине, я отправляю сообщение своему брату: «Нам нужно поговорить». Джон поднимается прямо в свою комнату и закрывает дверь. Его молчание никогда не было тем, что мой брат подозревал с самого начала. Джон Ватсон не из тех, кто что-то скрывает, а из тех, кто начинает понимать что-то ужасное и пытается найти, за что зацепиться. Фотография. Пока он не увидел её, он не был уверен. Теперь он начинает понимать: он уже несколько недель ходит по полю боя, сам того не подозревая. Я не буду давить на него. В то же время я должен внимательно следить за ним. В состоянии шока он может решить выйти из квартиры и предпринять что-то радикальное. Вскоре я слышу, как дверь внизу открывается ключом, и тихие шаги приближаются к моей двери. Майкрофт стоит на пороге, оценивая мой внешний вид. Он тихо входит и садится в кресло, которое я теперь называю креслом Джона, и ждёт, пристально глядя на меня. − Итак, − говорю я, когда у нас появляется достаточно времени, чтобы разобраться друг с другом. − Когда британское правительство открыло путешествия во времени? Выражение его лица не меняется. − Засекречено. Я продолжаю: − Возможно, это неправильный вопрос. Если мы обсуждаем путешествия во времени, то вопрос «когда», конечно, не имеет значения. Как только они были открыты, они всегда были доступны. Даже в 1880 году. Какой бы невероятной ни казалась идея, это единственное, что остаётся. Значит, он существует. Почему его отправили сюда? − Неизвестно. Пожалуйста, продолжай присматривать за ним. Возможно, он не единственный. − Майк Стэмфорд? − Мы его ищем. Он может искать Ватсона, так что будь осторожен. − Он достаёт из кармана телефон и протягивает его мне. − Отдай Ватсону его, чтобы отслеживать его местоположение, и убедись, что он всегда при нём. − Ему не нужен телефон. − Это необходимо. − У него настоящая амнезия, как ты знаешь. Он был так же удивлён, как и я, увидев свою фотографию в 1880 году. Он уже решил, что мёртв, и 2010 год − это своего рода неопределённый период. Но с тех пор, как мы вернулись домой, он ни словом не обмолвился о музее. − Очевидно, он погиб не в Майванде. − Значит, кто-то его спас. И поскольку он наш первый путешественник во времени... − Мы этого не знаем. Если путешествия во времени и были изобретены, то в прошлое уже вторглись. И будущее изменилось, но он этого не говорит. − Это правда. Его не отправили сюда прямо оттуда. Кто-то подготовил его к 2010 году. Но почему именно он? Почему именно сейчас? − Я подозреваю, что он начнёт вспоминать больше. Он тебе доверяет? − Думаю, да. − Тогда заставь его поговорить. − Он встаёт и смотрит на меня сверху вниз. − И на этот раз не позволяй своим чувствам встать у тебя на пути. − Ты просил меня быть его другом. − Я не просил тебя приглашать его в свою постель. − Я этого не делал. Он выглядит самодовольным. − Ты это сделаешь. Просто вспомни о Викторе Треворе. Забота никогда не будет преимуществом.