Курсы выживания в Хогвартсе

«Фиделиус» — это высшая магия сокрытия, превращающая тайну в невидимый фантом, существующий вне времени и пространства. Это заклинание не просто прячет объект — оно стирает само знание о его местоположении из памяти миллионов, оставляя лишь одного-единственного Хранителя Тайны. Пока он хранит молчание, реальность запечатана: можно смотреть прямо на дом и не видеть его, можно касаться стены и не ощущать камня. Это мост из доверия, сплетённый из двух душ, где магия становится невидимым барьером, сквозь который не пройдёт даже самая сильная тьма. Это чары, в которых преданность одного человека становится крепче любых стен.

      Учебный день быстро подходит к логическому завершению. Пытаться разобраться во всех этих магических предметах оказывается тяжелее предполагаемого, но то ли благодаря остаточной памяти Лаванды, то ли просто везению совсем идиоткой выглядеть не приходится — хотя, честно говоря, в этом теле планка ожиданий окружающих находится где-то на уровне плинтуса. Кроме того, делать вид, будто просто передвигаешься с общим потоком, а не преследуешь хоть кого-то знакомого, помогает не потеряться в длинных коридорах школы.       Этот самый поток помогает найти Большой зал, атмосфера в котором заставляет мой закаленный цинизмом разум замереть от самого настоящего детского восторга. Потолок превращается в небо с пылинками звезд, и повсюду парят золотые подсвечники. Золото на фоне холода потолка выглядит еще сказочней и невероятней. Ароматы мяса, пирогов и запеченного картофеля приятно щекочут нос, и в животе раздается требовательное урчание. Пожалуй, последнее, что я ела, — это чашка кофе перед сном в моем мире.       Среди толпы учеников проплывают привидения, а со всех сторон доносятся отголоски разных сплетен — от выходок Пивза до дементора, которого якобы видели в Запретном лесу. Вероятность второго события вызывает сомнения: верить каждому слову ребенка (даже ребенка-волшебника) было бы верхом глупости.       Нахожу стол Гриффиндора и занимаю свободное место. Рон, также направившийся к столу, находит меня взглядом и быстро уводит его в сторону, будто не заметил секунду назад. Внутри покалывает от неловкости — я грубо отталкиваю милейшего мальчишку, который впервые влюбился.       — Вы видели, что в «Пророке пишут»? — мальчишка курса с третьего-четвертого заговорщически наклоняется над столом, нагнетая атмосферу. — Фенрира Сивого видели в лесу к северу отсюда.       — Этот псих может и, не дожидаясь полнолуния, напасть… О чем учителя только думают, игнорируя эти заметки? — отвечает ему сидящий рядом полный мальчишка, после чего откусывает большой кусок куриной ножки.       Фенрир Сивый. В мозгу словно происходит короткое замыкание, и печеный картофель встает поперек горла. Пару раз кашлянув, дрожащей рукой тянусь к бокалу с водой. Он же ее и убьет. То есть меня.       Отчего-то голова начинает идти кругом, а аппетит наглухо пропадает. Браун-Браун, что мне с тобой делать… Умирать мне не особо хочется.

***

      Запах старых фолиантов, приглушенный свет между высокими книжными полками, шелест страниц — атмосфера библиотеки Хогвартса выглядит если не точь-в-точь, то даже более завораживающе, чем я представляла. Правда, желания здесь оказаться у меня не было — сюда меня привела Гермиона, которая, как я думала, направится на следующий урок. А впрочем…       — Гермиона, — голос от долгого молчания звучит слишком сипло и я неловко прокашливаюсь в тишине библиотеки, привлекая внимание не только однокурсницы.       — Я понятия не имею, где находится твой «Бон-Бон», — высокий девичий голос звучит едко и, после чего Грейнджер снова опускает взгляд в книгу, настойчиво делая вид, что читает.       — Ладно, — стараюсь не съязвить в ответ — ее эмоции вполне понятны. — Я только хотела спросить все ли с ним в порядке? После ситуации с Малфоем.       Поверить не могу, что ввязываюсь в эту драму, только внутри отчего-то неспокойно. Будто мне надо, обязательно надо разобраться и все исправить.       — Он… — Гермиона оценивающим взглядом смотрит, пытаясь осознать происходящее и проанализировать поведение, Лаванде совсем не свойственное. — Он тренируется на поле для квиддича, спроси у него сама, — поджимает губы, которые от этого действия становятся едва заметной линией, явно говоря не то что думает, а то что правильно.

***

      Долгие минуты поиска выхода на поле заставили начать волноваться за то, что Лаванда… То есть я… Не успею поговорить с Уизли. И метрах в двадцати уже видно силуэт парня в гриффиндорской мантии на метле где-то высоко над землей.       Сейчас он увидит меня, где-то внутри начинает покалывать, будто канон требует побежать навстречу с радостными криками. Выброс адреналина в кровь от внезапного ветра и прохлады, поднимающей полы мантии, заставляет руки мелко дрожать. Восторг от масштабов происходящего перемешиваться со страхом все испортить. Может, настоящая Браун понимала, что все идет неидеально, только понятия не имела, как все исправить? Обижалась, ревновала, липла…       Мотаю головой, стараясь разогнать мысли. Трибуны оказываются ледяными, сильнее разгоняя дрожь по всему телу. Инстинктивно, пытаясь согреться, подношу ладони к лицу и выдыхаю теплый воздух, пока парень с взъерошенными волосами уверенно идет навстречу. Выражение лица у него донельзя строгое, а пухлые губы по-детски надуты. Выглядит скорее забавно, чем устрашающе, однако для него это — реальность; похоже, я по-настоящему его задела своей попыткой защитить.       — Снова пришла язвить? — пронизывающий взгляд голубых глаз пригвождает к чертовой трибуне так, что даже дрожь отступает. Черт возьми, мне перед ним почти стыдно, если бы не гордость и трезвый, насколько в таких обстоятельствах возможно, взгляд на вещи. — Чего ты вообще к нему привязалась? Он просто придурок.       Легкая, несвойственная прежней Лаванде, горькая усмешка едва заметно отпечатывается на моих губах. Не получив ответа, Рон садится рядом, совсем не имея желания ставить меня в неловкое положение. Он решил, что осадил меня, и сопротивления не последует.       — Замерзла? — берет мои ладони в свои — почти обжигающе горячие. — Иди сюда, — обнимает одной рукой за плечи и мягко касается губами виска.       «Какой ты чертовски милый, Уизли… И где твоя детская неловкость, от которой мне должно быть смешно?»       И отвращения от прикосновений на нет сходит, будто еще вчера его и вовсе не было.       — Этот придурок, Рон, — сажусь ровнее, слегка разрывая расстояние между нами. Над более аккуратной формулировкой приходится подумать, но искреннее недовольство берет верх, — вытирает об тебя ноги, и мне это не нравится.       Удивленный, он, кажется, на мгновение забывает как дышать, и приоткрытые губы смыкаются на полуслове.       — Я понял, — выдыхает сухо, коротко и даже слегка устало, не дождавшись слез, оправданий и чего бы то ни было еще в духе чувствительной гриффиндорки. — Идем, Трелони вряд ли обрадует, что ее любимая ученица пропускает занятия, — его тихий, хриплый после тренировки голос действует умиротворяюще.       Уизли встает, ни на секунду не отпуская мою ладонь, и аккуратно переплетает наши пальцы. Выглядит после диалога излишне загруженным, как тогда Гермиона в библиотеке. Так, словно они наткнулись на неосязаемую загадку, каждый раз ускользающую прямо перед ними. И по виду сложно сказать, хорошо это или плохо.