Орнитология

      — Нельзя было позволять тебе выпирать меня со службы. И твоё отречение не стоило поддерживать. Королевский слуга, по крайней мере, волок за собой принцев, а не всяких жуликов.              Малефисента отмахнулась. Сплошные жалобы. Это оттого, что Диаваль не выспался.              Осень вовсю заявляла о своих правах на нагорье, глубокая ночь сожрала звёзды, и фея с вороном рыскали по опустевшей главной улице поросшей ильмом деревни в часе полёта от Персефореста. Они охотились.              — Ты, помнится, вызвался по доброй воле.              — Добрая воля закончилась ещё на прошлой неделе! Я-то думал, мы с этим делом управимся — не пройдёт и месяца. Кто же знал, что этих подкупных чинуш как собак нерезаных!              — Твоя карьера королевского слуги так или иначе завершилась бы. Я ведь больше не королева.              — Пускай так. Я мог быть… Стражником Стражницы Болот.              Фея не удостоила эту чепуху ответом. Соломенные крыши деревянных домишек расступились на окраине города, а за ним едва заметным холмом чернело поместье. Секунду спустя уже вороном он поспевал за ней по бушующему ветру к крепости. От деревни её отделяло множество полос земли, каждая усеянная овощами или их остатками, ждущими, пока проснутся крестьяне.              Сэр Уолтер Брэмбл, сеньор Ильмбёрна — так звали хозяина этого надела. Купец и мелкий рыцарь, владелец «всего лишь одного поместья», а также пятисот акров земли и двадцати арендаторов, уплачивающих ему ренту в виде денег и излишков урожая. «Излишками» сеньор Брэмбл нарекал всё, что могло бы придать работающим на его земле людям хотя бы немного жира на теле. Он был низкого происхождения, насколько это вообще возможно для торговца. Участие в торговле шерстью, столь нужной в Персефоресте в былые времена, позволило ему предоставлять значительные денежные займы короне и открыло ему доступ к высшим эшелонам правительства. За последние четыре года, проведённые им в должности олдермена, он стал объектом многочисленных петиций от гильдий — сапожников, вышивальщиков, оружейников, кузнецов и, как ни странно, маляров. Все они жаловались на то, что он применяет силу для запугивания своих противников, незаконно аннулирует хартии, заключает в тюрьму за неосторожное слово — и, по крайней мере, в одном случае, вешает и четвертует четверых человек. Все они не добились справедливости — обвинения стекали с Брэмбла, как вода с гусиной спины, благодаря горячей поддержке действующего короля.              Что ж, ничто не вечно под луной. Короли сменяются королевами, а то, чего не добьёшься бумагой, всегда добьёшься иначе.              Они приземлились на крыше. Вблизи имение раскинулось грядой каменных сооружений: из всего семейства Малефисента опознала лишь длинный амбар и округлую голубятню. Во дворе с лёгкостью встала бы целая армия всадников. И встала бы. Следовало проявлять особую осторожность. Диаваль предостерегал, что такие рыцари, даже мелкие, измеряли свой престиж количеством людей, которых кормили в своих стенах: слуг, работников, гостей — и воинов. Каждый из них — пара глаз, которой ничего не стоит попасться.              Вопреки самобичеванию, сделанному в минуту слабости, королевский слуга из Диаваля был хорош, а от старых привычек трудно избавиться. Он летал сюда накануне, чтобы вынюхать любые полезные сведения — например, что слуги сеньора рано отходят ко сну. Что через кухню для прислуг есть боковой вход, ведущий в восточное крыло, где дремлет лорд Брэмбл. То есть, когда он не бранится со своей госпожой, и та не отсылает его в одну из восемнадцати других спален.              Они двигались по проходу для прислуг как одно животное, подобно воде, просачивающейся сквозь трещину в стене поместья. В темноте кухни стояли огромные очаги. Солёный дым пропитал каждый дюйм длинных деревянных столов. Последние дни всё чаще валили дожди, и аромат мокрого камня сцепился с кислым, вялым запашком дрожжей. Глубокая, как трюм, кухня молчала. Домочадцы давно уже уснули.              Тишину нарушил кашель.              Малефисента оглянулась.              Диаваль замер у громадного стола. У него перехватило дыхание. Хрип повторился, приглушенный ладонью.              Должно быть, это мука, или пыль на высоких полках, запущенных служанками, или какой-то другой запах. В последнее время что угодно могло повлечь за собой хрипы, порой доносившиеся из груди Диаваля: долгие полёты, когда фея, наслаждаясь небом, изматывала его игривыми гонками, подъёмы по лестнице или ранний час. Она проклинала врачей, проворонивших его побег из замка на коронацию — кто знает, не остались бы его лёгкие целее, останься он в постели ещё недельку-две? Теперь же повреждения были необратимыми, и кашель стал частым гостем. Однако он никогда не затягивался, и к тому же даже слепец заметил бы, что Диаваль ненавидел, жутко ненавидел, когда к этому привлекали внимание, поэтому, когда он жестом дал знак не останавливаться, она так и делала.              Узкий туннель обратился извилистой лестницей — ещё более узкой. Даже застланная ковром, эта продавленная годами ходьбы и витиеватая, как плющ, конструкция казалась капканом. Воздух теплел по мере того, как они вдвоём поднимались к спальням, чуть не вдаваясь плечом в плечо, крыльями в грудь. Хорошо бы превратить его, но ведь вскоре понадобится его помощь… Даже наверху, крадясь в поисках нужной двери, им пришлось держаться столь тихо, что фея различила тот самый щёлкающий звук в его горле. В иное время она поморщилась бы и посмеялась над ним, но не сейчас, когда его лицо стремительно наливалось пунцом. Он изо всех сил старался не закашлять, а если она что-то и поняла за последние месяцы, так это то, что, когда стараешься не закашлять…              Рука соскользнула со стены, и наконец его тело взбунтовалось. Уродливый, хриплый лай выкатился из его груди. Он сотрясал его — и, она готова была поклясться, весь дом заодно.              Раздался шорох за дверью. Сердце замерло. Скрипнули половицы. Диаваль заходился кашлем. Сквозь щель в двери просочился жёлтый свет. Не раздумывая, фея протянула руку: Стань мухой. Магия вспыхнула в тот же миг, когда Малефисента вломилась в укромную нишу у лестницы.              Невзрачная женщина выглянула сквозь щёлку, затем спряталась вновь. Когда она снова появилась, в руках её горела свеча, а с плеч спадала ночная рубашка. Она прошла на волосок от Малефисенты и вгляделась в лестничный пролёт, моргая в темноте.              — Ещё раз разбудишь меня — и останешься без завтрака!.. Уолли, это ты? — окликнула она мягко. Похоже, молодая леди была одна. Просто превосходно. Вся эта сумятица — а виновник даже не там, где должен быть. Пусть только ей попадётся вновь это мучное лицо и этот носище… Разведчик называется… Женщина покачала головой, будто осознавая свою глупость. — Ах. Этот каминный дым однажды сведёт меня с ума.              Одним наскоком она пересекла комнату и распахнула ставни. Холодный осенний ветер хлынул внутрь, и пламя свечи сбежало прочь. Его место занял ровный лунный свет.              Женщина вздрогнула, оставила ставни приоткрытыми и, довольная, вернулась в постель.              Малефисента ждала. Звуки стихли. Раз, два, три, четыре, пять. Она выступила. Один жест заставил сине-серебристую пыль разлететься по комнате. Леди Брэмбл тут же погрузилась в глубокий сон. Наконец-то.              Эх.              Фея оглядела зал — но даже с обострённым зрением никого не увидела. Ничего. Недолго он будет играть с ней в прятки. Стань человеком.              Магия распахнулась. И всё же ничего не произошло.              Малефисента моргнула.              Она снова применила заклинание. Снова ничего.              Раздражение сменилось чем-то более чахлым и вязким, когда, словно в собственном воображении, она услышала: «Госпожа!»              Нет, не в её воображении — наоборот, словно бы… Она выглянула в окно — чтобы не увидеть, конечно же, ничего. Пока её взгляд не опустился.              Далеко внизу мужчина отчаянно цеплялся за стену поместья. Одной рукой он держался за выступающий камень, другой — за раму окна первого этажа. А под ним в лунном свете чернел ров.              Он посмотрел вверх.              Она посмотрела вниз.              Облегчение, которое её окатило, было откровенно оскорбительным.              Затем его хватка ослабла. На лице мелькнула боль, лишь на мгновение. Старая рана на животе — не такая уж и старая. Фея решила, что на сегодня с неё достаточно его страданий.              — Стань пти…              — УЖ ДАВАЙ БЕЗ МАГИИ!              — Прекрати горланить. Ты висишь надо рвом!              — Это ненадолго! — выпалил он бойко, теперь уже почему-то сияя от счастья. — Рапунцель! Сбрось свои волосы!              Дурак. Малефисента отвернулась от окна. Взгляд, которым он, должно быть, окинул её, выражал трагическое разочарование. Тем не менее он принялся лезть, и тем не менее она украдкой смотрела на него.              Подъём оказался ни элегантным, ни скорым. Камень скрёбся под ботинками. Диаваль тянулся за опорой и то и дело стопорился — рука неосознанно хваталась за бок и тут же отдёргивалась, словно взгляд сверху не позволял этого.              Любопытным он был существом, оставался таковым, даже семнадцать лет знакомства спустя. Эта мысль проскальзывала порой — главным образом, вероятно, потому что Диаваль едва не умер, и теперь реальность и частности его жизни казались раздутыми, чуть ли не новыми — ведь она ожидала никогда их больше не увидеть. Но этим всё не объяснишь, она знала. Он больше не был её слугой, и перемены, которые это повлекло за собой, оказались гораздо масштабнее, чем она предвидела, отпуская слугу на свободу. Это заставляло её задумываться, как если бы они недавно познакомились, почему он делает то, что делает.              К примеру, ей всегда было сложно предугадать, как Диаваль отреагирует на очередное несчастье, которое она невзначай — или взначай — навлекла на него: посмеётся или обидится. Он обернул это своё чуть не случившееся падение в шутку — но ведь она прекрасно представляла и то, как он надулся и отказался бы сдвинуться с места, пока ему не вернут птичий вид. Могло это быть как-то связано с виноватым видом, который появлялся на его лице всякий раз, когда ему приходилось останавливаться?              Если отбросить его выходки, надо было отдать ему должное — он вполне сходил за доблестного принца, взбирающегося на башню. В конце концов она начала шутливо манить его рукой, и когда восхождение наконец привело его к уступу, она даже потянула его за собой и подхватила, когда он неизбежно пошатнулся. Её одарили призрачной, но искренней улыбкой.              — Извини за всё это, — сказал он, не поднимая глаз. Согнувшись вопросительным знаком, он пропыхтел: — Ну? И где же наш счастливец?              И вот так, внезапно, её огонь вспыхнул вновь. «Не здесь. Уж спасибо за наводку, Диаваль. Надеюсь, к рассвету мы найдем ту самую спальню, куда его сослала госпожа.              Опальная спальня оказалась четвёртой по счёту. Фея планировала сделать работу тихо, но теперь в награду за все свои хлопоты она, так и быть, позволила мужчине распахнуть глаза и увидать её, стоящую прямо над постелью, прежде чем магия добралась до его тронутого ужасом лица. Впрочем, стоило его подхваченной пыльцой телу выскользнуть из-под одеял, отшатываться пришлось уже Малефисенте.              — Одень его, — бросила она, взмахивая рукой. Диаваль картинно вздохнул.              Эта вылазка отличалась от предыдущих — виной всему отдалённость презренной деревни. Живи этот мерзавец в городе, как все уважающие себя вельможи, не пришлось бы опускаться до похищений. Они обошлись бы старым планом, который нравился ей гораздо больше. Диаваль служил бы приманкой, подстёгивающей жертву на очередное незаконное дело, которым та раньше и промышляла, а уже в назначенном месте её неожиданно встречала высокая рогатая фигура.              Лицедей из Диаваля был то никудышный, то поразительный — какой только из него выходил обеспокоенный фермер, желающий обговорить детали уговора об аренде! Да и подкупной монах недурственный. Не будь у Малефисенты своей роли в происходящем, она бы так сидела и смотрела.              Теперь же пришлось обернуть его — не в мешковатую робу и не в тряпьё рыбака, а в шкуру коня. Так же, как принц Филипп когда-то, сэр Брэмбл очутился на его широкой спине, прямо так, в ночной рубахе, и жеребец понёсся во всю прыть. Малефисента же хлопнула крыльями. Треклятая деревня. Если бы не вынужденное превращение, Диаваль мог бы полетать с ней. От досады она выпустила всех голубей на волю.              Она наслаждалась полётом настолько, насколько позволял ветер и спешка. Нужно было следить за лошадью на земле, не обгонять их слишком сильно. Диаваль бежал, как летит ворон, по прямой, игнорируя извилистые тропы и срезая углы. Фея оживляла своё в остальном скучное парение, пытаясь предугадать, сколько ему потребуется времени, чтобы пересечь поле. Хороший ли из него получится пегас? Нужно попробовать в следующий раз.              И даже с заминкой, с порывами ветра и далёким путём, они добрались до городских стен до рассвета. Даже дворец казался притихшим. Лишь несколько окон в верхних этажах башни ещё светились золотом. Королевские покои. Может быть, Аврора засиделась за бумагами? Почему она до сих пор не ложится спать?              Сейчас не время для укоров совести. Малефисента подозвала Диаваля с его ношей.              Напротив часовни, ближе к стене, отделявшей замок от города, стояла каменная тюрьма. Попасть в неё можно было двумя способами: через внутренний караул или через старый служебный спуск. Малефисента предпочитала второй — железа там было чуть меньше. С каждой ступенью каменной лестницы ближе к подвалу воздух остывал и всё тяжелее ложился на крылья. Наконец перед ними возникла громадная дубовая дверь, окованная железом. Начальник темницы уже ждал. Седоусый верзила не вздрогнул ни при виде рогов Малефисенты, ни при виде бесчувственного человека за ней. За последние недели он зрел и не такое. Разглядев лицо парящего, он лишь рассмеялся в нос.              — Значит, хоть в этот раз мы не будем спорить? — сощурилась Малефисента.              — Нет, этот точно заслужил, — покачал головой тот, отпирая дверь. Уже вслед он выкрикнул: — Но вы бы хоть предупреждали! И платили за вход хоть раз!..              Они уже ступали по коридору. Толстыми каменными стенами по обе стороны от них были разгорожены камеры. Те, кто не спал — особенно те, кто был здесь недавно — фыркали и отворачивались, хотя кричать не решались. Знали, что ничего этим не изменят. Надзиратели надзирали, детины-уборщики убирали пол, и все притворялись, что не видели её.              Через пару поворотов они уже были у цели — в секции с одиночными камерами для богачей. К некоторому порядку коменданты всё-таки смогли её призвать, и она посулила больше не спускать каждого приведённого в трюм к «черни и сумасшедшим». Кого-то недавно выпустили — в это освободившееся место они и вошли и закрыли за собой дверь. Тело рухнуло на устланный пол под флагом. Диаваль приготовился.              — Стань вепрем, — бросила колдунья. — Проснись.              Рыцарь опомнился на полувздохе, посреди бранного слова — двужильная рука его невольно потянулась к месту, где крепился бы его меч, не будь он в одном белье. Чёрный испещрённый перьями зверь рванулся, примеряясь рогами — мужчина шлёпнулся и оказался под ним на холодном устланном сеном камне.              — Ведьма! — воин едва вскарабкался на карачки. — Где я? Отгони этого кабана!              — Мы ещё не обменялись приветствиями, вы уже раздаёте указания. Боюсь, вы не имеете на это права. Как и на ошибку, — покачала та головой. — Дело в том, что это вепрь, а не кабан, а я вовсе не ведьма, сэр Брэмбл. Впрочем… — Она обернула зверя человеком. Рыцаря это не успокоило — наоборот, он отпрянул от магии, будто мог случайно попасть под неё. — Полагаю, вы знаете, кто я, и лишь стремились оскорбить меня. Крайне опрометчиво. — Хлопком она распахнула крылья, глядя, как наливается кровью лицо напротив. — Но я позабуду об этой оплошности, а взамен потребую лишь ответить на мои вопросы, и ответить честно. — Сэр Брэмбл молча следил за ней. — Начнём с простого. Три года назад близ Ильмбёрна по обвинению лорда Ортолана одиннадцать человек были повешены, выпотрошены и четвертованы. Вам известно, по какой причине они были казнены?              — За государственную измену.              — Верно. Вам было ведомо, что это обвинение было ложным?              Он презрительно ухмыльнулся:              — Извольте! Оно было ещё как справедливо. И уж судить об этом не вам!              — Поразительно. Людей обвинили в сговоре со мной, но не мне, выходит, знать, были они со мной в сговоре или нет? — Она выдержала паузу. — У меня не было сообщников среди казнённых.              — Что ж, — фыркнул тот, — это вы можете обсудить с лордом Ортоланом, если вам будет угодно. Я не имел отношения к вынесению приговора. А была измена или нет — ведомо Господу, а не мне.              — Не имели отношения… — фея неторопливо прошлась по камере. — В числе казнённых был Ангус Стоут.              — Мне неизвестно это имя.              — Внук Энн Стоут, олдервумен, занимавшей должность до вас. Думаю, её-то вы точно знаете.              — Ну был он её внуком… Все мы кому-то родственники.              — Хотите сказать, это совпадение? Любопытно. Неделю спустя Энн Стоут лишили должности, и на её место встал вы.              — Меня избрали.              — Разумеется. — Она кивнула, словно принимая это к сведению. — Через меся вы стали ссужать королю Стефану деньги. Не только свои, но и деньги Ильмбёрна. Ими стал распоряжаться лорд Ортолан.              — К чем вы клоните?              — Пока ни к чему. Я лишь пытаюсь понять, в какой момент вы перестали задаваться вопросом, виновны ли те одиннадцать человек.              — Я не обязан был задаваться подобными вопросами. Моей обязанностью было служить королю.              — И служба вознаградил вас весьма щедро.              Он вспыхнул.              — Да ка вы смеете!              — Как смею? Без суда и следствия, без права голоса судьи одиннадцать человек были преданы самой мучительной казни, какую знает ваш закон, около вашего дома. Через несколько дней вы получили должность женщины, чей единственный родственник умер на виселице. Через месяц в ваших руках оказались деньги целой деревни. Затем эти деньги пошли на войну со мной. — Она сделала шаг. — Вы предлагаете мне поверить, будто всё это — череда счастливых совпадений?              — Именно так!              — Совпадение. Годами проти вас подавали прошения о жестоком обращении, но король покрыва вас. Полагаете, и это — простая случайность?              — Мне нечего добавить.              — Что ж. — Малефисента задумчиво взглянула на Диаваля. Началась вторая часть представления. — Прошу меня извинить — я не знаток в искусстве допроса. Возможно, мне следовало начать иначе, — покачала фея головой. — Стань человеком. Отлично. Придержи его. Именно так. Лорд Брэмбл, насколько вы привязаны вашим рукам? Или ж вы предпочли бы потерять их, нежели ноги ниже колена?              Сэр Брэмбл дёрнулся вперёд.              — Госпожа! — ахнул Диаваль.              Это была её любимая часть — та, где Диаваль притворялся, будто обескуражен происходящим и готов выступить защитником потерпевшего. Он присаживался к ошеломлённому угрозами и громом магии преступнику и как бы втихомолку уверял: «Не тревожьтесь — сказать по секрету, в последнее время у неё чудное настроение, Вы и сами видите». Или, напротив: «Сэр, у меня за вас сердце кровью обливается, просто не разумею что на неё нашло — прошлых купцов она всего лишь обернула крысами!». Это заявление обычно наводило особенный ужас — как перспективой превращения в тварь, так и импликацией, что всех переставших отвечать на письма в этом месяце друзей наверняка постигла подобная участь.              Вот и сейчас Диаваль карикатурно вздохнул и громче, чем того потребовала бы конспирация, сказал:              — Госпожа, вы ведь обещали: на этой неделе больше никаких отрубленных рук! Я для них уже места не нахожу! Даже запасы негде делать.              Фея картинно закатила глаза.              — Не могу же я его просто убить! Иначе какая мне от этого радость?              — Вы убьёте меня?!              — Придержите коней, сэр Брэмбл. Не забегайте вперёд, ещё вся ночь впереди.              — Ведьма! Проклятая ведьма! — прохрипел мужчина. — Вы не имеете надо мной никакой власти! Ничего из этого не законно! Это пытка!              — М-м-м, а в этом-т вы точно разбираетесь.              — Я ни в чём не виновен! Всё, что принадлежит мне, принадлежит мне по праву! Если хоть один завистник или бездельник выдвинул против меня подобное обвинение, я клянусь перед Богом и людьми: я готов выйти с ним на поединок! Пусть попробует доказать свою ложь мечом!              — Очень благородно, — согласился Диаваль.              — Именно так и поступают честные люди! — с жаром продолжил рыцарь. — Моё имя чисто!              — В таком случае я принимаю ваш вызов, — ответила Малефисента.              — Что?..              — Поединок. Я согласна. Можете начать защищать свою честь прямо сейчас.              — Это… это невозможно. Невыполнимо! Вы владеете колдовством! У меня же нет и оружия!              — Это легко исправить. Пожелаете — я даже предоставлю вам скакуна, — она покачала головой в сторону Диаваля. — Будь любезен, принеси сэру меч…              Рыцарь побледнел.              — Я отказываюсь от таких условий.              — Какая жалость. А я уже почти поверила, что мы имеем дело с человеком слова. Что ж, вам нечего переживать о несправедливости. Вашу судьбу мы можем предать мнению городского регистратора, членов гильдий, в том числе вашей собственной, как и других олдерменов королевства, настоящих и прошлых…              Рыцарь вскочил так резко, что Диавалю пришлось вновь прижать его плечом. Тот забился, выкрикивая:              — Ты, мерзкая, отвратительная…              — Такая мерзкая и такая отвратительная…              — …сука!!! Зловонная жаба, посланная Дьяволом…              — Така-а-ая мерзкая и така-а-ая отвратительная… — протянула фея, подмигивая. Диаваль отвернул голову — без сомнений, пытался не засмеяться. — Така-а-ая мерзкая…              — Все ваши слова — ложь и поклёп! Меня оклеветали!!! Всё, что говорилось в тех прошениях! Па!! Да любой на моём месте поступил бы так же! В этом мире иначе нельзя! Либо ты берёшь своё, либо берут у тебя! Мне было жаль этих мужчин, правда, но нужно делать то, что нужно, и то, что ты чувствуешь в глубине души, не имеет...              — Не имеет значения, да, — Диаваль сказал неожиданно жёстко — маска сдвинулась. Брэмбл, словно почувствовав перемену, вдруг вцепился в него и бухнул на пол. Целую секунду он наслаждался победой. Но реакции Диавалю было не занимать, и для недавно пробежавшего час галопом врезал он локтём неплохо. Оба шмякнулись на землю.              Фея закатила глаза.              — Стань вороном. — Фея взмахнула рукой — висящее на стене полотно упало и укутало мужчину, как младенца в пелёнку. — Зря вы так с моей птицей, очень зря.              Связанный, в сидячем положении, Лорд тупым взглядом глядел, как Диаваль сел ей на плечо и обиженно начал копаться во взъерошенном крыле. Картинно постояв пару секунд, взвешивая все «за» и «против», фея погладила его по голове:              — Поистине, мы повстречали бесстрашного рыцаря — к тому же и выносливого. Ни словом до него не достучишься, ни силой его не возьмёшь. Пожалуй, придётся прибегнуть к другим своим средствам… — Приподняв сверкающий посох, она принялась медленно обходить мужчину: — Крохотному заклятию…              Все его члены сжались, когда она постучала набалдашником по его плечу.              — Вам не удастся запугать…              — Скажем, пускай ни один человек — ни жена ваша, ни двое сыновей, ни ваши внуки… — тут его лицо побледнело, — больше не узнают вас, и ни один имеющий язык не признает ни имени вашего, ни звания. Пусть земля ваша не принесёт больше урожая, пока не скончаются ваши праправнуки.              Это уже заимело эффект. Возможно, помогло извивающееся изумрудное пламя, окутавшее её по локоть. Всегда важна презентация. Фея повела пальцем прямо у шеи мужчины, и тот не увернулся от зелёной дымчатой дорожки.              — Или же… Коли вы попросту отказываетесь сознаться в содеянном сами, — она склонилась к его лицу, — пусть признание льётся из вас с каждым глотком питья и каждым куском хлеба. Как и все другие. Чем больше людей вокруг, тем громче.              — НЕТ!!! — крикнул тот, закашлявшись.              — И снова «нет». Я начинаю терять интерес, — вскинула Малефисента руки. Широкие рукава наряда взмыли волнами. — В таком случае я действительно просто убью вас, чтоб вы больше не портили мне вечер.              Она обнажила зубы и вкусила вид искреннего ужаса на бледном лице. Диаваль легонько дёрнул клювом за ворот её наряда, когда она медленно перевела взгляд, придерживая трость у горла рыцаря, и карикатурно промычал.              — Что?.. Тюрьма, говоришь?.. — нахмурилась Малефисента, и ей же вторил пленник. КРУ-У-У-У-У-У, протянул Диаваль. Что было сказано на самом деле, она понятия не имела. — Ты имеешь в виду ублиеты?.. — ВР-Х-У-У-У! — Как это там нет ублиет? Странно. Я полагала, в человеческих темницах это обычное дело. И что же тогда?.. — Э-А-А-А-А-А-А-ТЮП-ТЮП-ТЮП! — Ну уж нет, никаких камер с постелью и письменным столом. И уж точно никаких посещений церковной службы раз в день, это просто смешно. Что, даже без паразитов? Только крысы?              Ворон сокрушённо кивнул. Пленник затаил дыхание. Фея фыркнула:              — Но никто не попадает в тюрьму без основания! Ему потребуется сознаться в каком-нибудь преступлении! А если ему нечего было признать передо мной, то перед королевской гвардией он уж точно не сломается! Нам придётся продолжать этот танец, пока вы, сэр Брэмбл, не смиритесь с фактом своей насильственной смерти—              — Я СОЗНАЮСЬ! Я СОЗНАЮСЬ!              — Простите? Что вы сказали?              — Я СОЗНАЮСЬ…              — А вот это уже похоже на голос человека, которому жить хочется. В чём же вы сознаетесь, сэр Брэмбл?              — Я знал… я знал, что королю нужны деньги на закупку железа из руды графа Алена. Я знал, что за эти деньги король — или, вернее, лорд Ортолан, который делал всё то, чего не делал король, — поддержит мою кандидатуру… — он хрипло выдохнул. — Я всё им расскажу. Завтрашним утром я отправлюсь во дворец с повинной.              — Вот теперь другое дело, — фея просияла. — Я с самого начала верила, что мы непременно найдём способ сработаться. В самом деле, Вам не придётся ступать далеко, поскольку вы уже во дворце. Видите? Вы помогли мне, а я помогла вам. В таком случае, утром вас распакуют, вы сознаетесь в содеянном и будете ожидать суда с облегчением, не так ли? Мой помощник убедится в этом, — кивнула она. Ответа ей не дали: сэр проглотил язык. — Не волнуйтесь. Вы здесь в хорошей компании. Скоро сюда прибудут все ваши знакомые. До свидания, Уолтер. Теперь вы просто Уолтер.              Фея отошла к двери. Если тот и бросился следом, то силы вскоре покинули его.              — А теперь вы уснёте.              И с этой командой она покинула темницу.              В общем и целом, всё прошло неплохо. Сидящий в соседней камере браконьер наверняка узнал половину её заученных фраз, но, пожалуй, так было даже лучше. Импровизация давалась Малефисенте тяжело. Конечно, иной раз, если вельможа всем своим видом демонстрировал, что долгих уговоров не потребуется, она могла произнести лишь: «У вас есть семь дней» — и, когда те уточняли, семь дней до чего, ответить: «Узнаете». Именно так миссис Барнаби за семь дней написала три завещания, отдала оставшиеся деньги церкви с мольбой молиться за неё и чуть ли не с протянутыми руками вошла в казармы.              Но Малефисента предпочитала придерживаться плана. Тот единственный раз, когда она переложила организацию на плечи Диаваля, он решил притвориться богатым путником, спешащим на ярмарку по кишащей разбойниками дороге, — те его и обокрали, забрав при этом не только фальшивые деньги, но и ботинки с рубашкой. Последнюю он оплакивал особенно горько, поскольку та была подарком Авроры.              Ах, Аврора.              Она вновь взглянула вверх, к окну, — и нашла его тёмным. Наверное, наконец-то уснула.              Нет, лучше ей ни о чём не знать.              Идея сделать Аврору королевой обоих государств — людей и волшебного народца — когда-то казалась Малефисенте превосходной и многообещающей. Ведь Аврора хотела жить на вересковых топях, но при этом уже была наследницей трона Персефореста. Феи души не чаяли в девушке, а у людей и единого шанса не будет. В Авроре было всё, чтобы стать прекрасной королевой.              Она и была прекрасной королевой. Но быть королевой — это ужасная работа.              На Топях от правительницы ожидали одного: защиты от внешних угроз. Конечно, иной раз приходилось судить брань цветочных пикси с лимфеями, которые затопили первым клумбы, или брань цветочных пикси с животными, которые погрызли их ростки, или брань цветочных пикси с… кем бы то ни было. Но волшебный народец всегда уважал мнение своей королевы — и, что, казалось бы, само собой разумеется — желал ей добра.              О Персефоресте такого не скажешь.              В мире людей опасность подступала к Авроре со всех сторон — как и обязанности. Её собственный народ хотел то обмануть её, то перехитрить, то лишить трона, то потребовать моментального решения всех их накопившихся проблем. Конечно, Авроре было бы лучше править королевством с Топей, как Малефисента и предложила, и не раз. Кот из дома — мыши в пляс, сказали ей в ответ: без внимания преступники лишь распояшутся, а потому вновь сделать из неё лесного ребёнка не выйдет. «Я теперь королева, — покачала головой Аврора, — я не могу вернуться к тому, кем была».              Ну, а поскольку в такое положение Аврору загнала, по сути, Малефисента, она не могла стоять в стороне. Её крестнице нужна помощь, и она её окажет — понемногу. Аккуратно.              Скажем, парой зелий, должных защитить Аврору от яда. Грозами, вызванными облаками тогда, когда поля Персефореста слишком долго остаются без дождя. Несколькими семенами, посаженными вдоль границ королевства. Или, вот, преступниками, просыпающимися в королевских тюрьмах и умоляющимися признаться.              — Така-а-ая мерзкая и така-а-ая отвратительная! — прокаркал Диаваль вдруг с плеча голосом Уолтера. Пока что не очень похоже — ему надо попрактиковаться. Она расхохоталась.              У фонтана во дворе слышались подозрительно человеческие голоса и звуки — небеса, кому только пришло в голову играть на дудке посреди ночи? — поэтому они незаметно вышли через другую дверь и держались дворцовой стены. Чем меньше людей их видит, тем лучше — иначе как без лишних докучливых расспросов пропустят их в следующий раз?              Конечно, она не занимала всё своё досужее время поиском любого пройдохи, преступающего закон — иначе ей пришлось бы ловить бедняг в тканях и цветах, дозволенных одним дворянам, и почему-то не мужичков, харкающих на землю. Но они успешно упекли некоторых продажных управляющих и ушлых купцов — и, как оказалось, даже конспираторов.              В своих последних хрипах Брэмбл поведал ей даже больше, чем она ожидала: связи между лордом Ортоланом и графом Аленом начали вырисовываться всё чётче. Уже не в первый раз она слышала о том, что Ортолан заправлял всем в замке, что номинально считалось ответственностью Стефана, а если граф Ален считался главным магнатом железа в стране… Разумеется, Малефисента всегда подозревала в них что-то неладное, и их странное поведение рядом с Авророй действовало на нервы, но если бы одно это предписывало путёвку в острог, там бы уже томилось полкоролевства.              Словно читая её мысли, ворон взмыл с её плеча и принялся бить крыльями. Его самая частая просьба. Малефисента отступила в сторону, чтобы они оба поместились на узкой улочке внутреннего двора. Синяков на нём, к счастью, не наблюдалось.              — Кто следующий на очереди? — принялся он тарахтеть. — Скажи, что это граф Ален. У меня уже есть план. Видела, как лорд Брэмбл таращился, когда я говорил? Не хуже магии. Я буду самим собой, просто буду говорить по-человечески у его окна. Тебе не придётся и пальцем шевелить. Что-то мне подсказывает, что говорящая птица сотворит с ним чудеса. Или — нет — я знаю. Лорд Ортолан.              — Боюсь, лорд Ортолан пока что слишком важная птица. У него слишком много союзников и влияния, чтобы его можно было незаметно свергнуть, как других.              — Тогда как насчёт такого: его дом очень заметно атакует огнедышащий дракон?              Она рассмеялась, но, конечно же, как и всегда, когда он казался ей смешным, он был совершенно серьёзен.              — Исключено.              — Почему нет? Ведь так я и по каменным стенам резвее взберусь! Безусловно, есть риск, что Аврора прознает об этом, но не больший, чем когда в темницу людей загоняет дикий кабан с перьями…              — Дело не только в Авроре. Ты видел, что случилось сегодня — я не могу рисковать тем, что ты причинишь себе вред.              Это было более смелое признание, чем она позволила бы себе, сначала подумав, но она замечала, не без тревоги, что в последнее время такие признания вырывались чаще, когда дело касалось его. К счастью, Диаваль не обратил на это внимания — он обиженно фыркнул:              — Это случилось лишь оттого, что это тело неуклюже и громоздко!              — А дракон будет меньше? Ты нужен мне неприметным. Меньше всего нам нужно, чтобы на тебя выскочило всё местное воинство с луками и пращами.              — Меня не одолела даже королевская армия, с чего мне бояться какой-то…              — Вообще-то, тебя тогда вполне одолели.              — …кучки крестьян, пускай и вооружённых. Разок выпалить в воздух, дабы нагнать страху — и дело с концом.              Довольно. Это зашло слишком далеко.              — Диаваль, — она остановила их. — Я больше не превращу тебя в дракона. — Его лицо дёрнулось от её голоса, и она ощутила одновременно недовольство и смущение, то ли его, то ли свои собственные. Возможно, в его словах была доля правды, и ей следовало оставить его слугой. Всё было бы не так неловко. Она вскинула руки: — Должен же ты обладать хоть малейшим инстинктом самосохранения! Когда ты был драконом, твоё собственное пламя едва не сгубило тебя. Как быстро ты забыл месяцы, проведённые прикованным к постели!              — Поверь, они ещё свежи в моей памяти, — скривился тот.              — Тогда, думаю, ты помнишь, что люди испещрили тебя стрелами и пулями — и убили бы, будь их воля.              — Давайте не будем преувеличивать…              — Нет, именно это и произошло, — отрезала она. — Раны были значительными для зверя размером с дракона, а для человека едва не стали смертным приговором.              — Что ж, звучит так, будто дракон — лучший вариант. Раз уж и ранения ему нипочём, — процедил он. По нему становилось всё заметнее, что он не спал всю ночь, поэтому она извинила ему его ворчание и пошла дальше. Он засеменил следом. — Прости мою дерзость, но тогда я даже не понимаю, зачем надо было в тот раз обращать меня человеком. Выходили бы меня драконом, раз уж в таком виде мои шансы на выживание были выше.              — Ты так просто это описываешь. Во-первых, я не превращала тебя в человека. Во-вторых, выхаживать дракона? Месяцами? Чтобы к тебе успели сослать всех доблестных героев в округе? Чтобы ты, в конце концов, по своей нужде истребил всю популяцию овец в Персефоресте и на Болотах заодно? Не много ли ты о себе…              Она обнаружила, что идёт одна. В нескольких шагах позади Диаваль вскинул брови:              — То есть как это ты не превращала меня в человека? И не говори, что я ударился головой. Не драконом же я очнулся, — хохотнул он. — Я был в теле человека.              Ах. Да, она забыла упомянуть об этой мелочи. Сейчас, спустя столько месяцев, когда опасность его внезапной смерти миновала, это и правда звучало... странно.              — Был. Но без моего содействия.              — А? И что же тогда случилось?              — Это я у тебя должна спрашивать.              Он уставился на неё, а затем выкашлял смешок, как хлопок.              — Что тут спрашивать? Мы с Авророй упали на землю. Я вырубился. Ты превратила меня в человека и… что вы там со мной дальше проделывали, это уже вам одним известно.              — Только вот я тебя не превращала. Когда я добралась до тебя, ты уже был им.              — То есть как.              — Я была ещё в тронном зале, а потом поднялась наверх. Меня даже не было там, когда ты стал человеком. Просто ты этого не помнишь.              — Скорее, это ты чего-то не помнишь, — усмехнулся он. Фея скрестила руки на груди:              — Я головой не ударялась, в отличие от некоторых.              Каждая её фраза была встречена затяжной паузой и плоским, матовым взглядом, а затем его голос подскочил, как чёртик в коробочке.              — Что же ты тогда предполагаешь — сам себя я, что ли, превратил? Каким это способом?              — Я… — И в этот момент она поняла, что у неё нет ответа. Никакого. Отрезвляющая мысль. — Я пока не зна…              — Да тут и знать нечего! — выпалил тот, — потому что магией я не обладаю. Я бы не смог превратиться без тебя. Разве раньше такое когда-нибудь случалось?              — Нет.              — Или, может, твоя магия извергается во все стороны, когда ты теряешь силы?              — Меня никогда не ранили настолько, чтобы моя магия «извергалась во все стороны».              — Ах. Хвастовство.              Она чувствовала себя дурочкой. Она чувствовала себя лгуньей, хотя говорила правду. Она чувствовала, что находится где-то в паре секунд от того, чтобы обернуть его птицей, лишь бы покончить с этим. Но ведь ответ должен быть!              — Возможно, ты сменил обличье не путём заклинания, а просто от беспамятства. Тебя покинули силы, а с ними и магия, удерживающая тебя в теле дракона.              — Меня покинула магия — и я стал человеком? А не вороном? Хах… — Они долго смотрели друг на друга. Тогда его лицо вспорола лихая усмешка. Губы задвигались прежде, чем их догнали слова. — Если чары действительно покинули меня, как ты говоришь, я бы вернулся в тело, в котором был до них, разве нет? — он развёл руками. С ним было не поспорить. — Похоже, волшебство всё-таки было. И если только по соседству с нами не водится ещё одна могущественная фея, посягающая на мою тушку…              С угасающей решимостью она стояла на своём.              — Я ничего не делала. Я билась со Стефаном и даже по своей воле не смогла бы уделить тебе время. Возможно… — Она попыталась в последний раз. Возможно, всё было именно так, как он описал, но чтобы это оказалось правдой... — Ты был человеком, прежде чем я обернула тебя драконом?              — Ох, теперь уже тебя подводит память? Я обследовал тронный зал. Я был вороном.              — Хм.              Это всё, что она смогла сказать. Либо от недосыпа у них обоих ум за разум зашёл, либо что-то ускользало от неё. Уж его интерес точно.              Он рассмеялся.              — Ну послушай. Раз я ничего не помню, а ты не помнишь, что ничего не помнишь, думаю, гадать особо не о чем. Несомненно, ты не лжёшь намеренно, у тебя нет на то причины — но и я не мог просто обернуться человеком без твоего участия. — Невесомая улыбка стала завершением этой фразы, и с ней он пошел дальше. Вот и всё. — Тебе не о чем беспокоиться! Ты хочешь никогда больше не превращать меня в дракона, и я тебя услышал. Это кощунственное упущение огромного потенциала, но я тебя услышал. Эх. Но ты представь только — исполинский дракон коптит зад лорда Ортолана!              Ей всё же довелось полетать с ним в рассветном небе — сомнительное развлечение с самой усталой и расхлябанной птицей, какую знал свет. Скорее всего, завтра ей вряд ли удастся его застать. Ничего страшного. У неё и так полно дел.              Так, для начала после позднего обеда она проведала цветочную стену. День за днём она росла всё выше и красивее у границы Персефореста. Маленькая радость — некоторые бутоны уже распустились.              Недавно Аврора проговорилась, что хотела бы поместить на свой личный герб цветок дикой розы — в память о своём детстве. Дикие розы здесь и росли — вились изящными арками над дорогами и стягивались кольцом вокруг всей страны, как приветственный знак всякому въезжающему заграничному купцу и бродящему путнику. Насыщенно-чёрные, как пролитые чернила, снаружи лепестки блестели, словно полированная кожа, а внутри были мягкими и матовыми, не хуже бархата. На конце каждого лепестка сверкал шип, похожий на жало скорпиона — приветственный знак не без предупреждения. Вот и сейчас она издалека видела несколько спешивших к осенней ярмарке тюков с задумчиво остановившимися торговцами.              Конечно, возможно, люди легко поймут, чья это работа. И, возможно, сердца их наполнятся страхом, как когда вокруг королевы гремит гром, — но ведь это даже и неплохо. Пусть знают и помнят, что каждый, кто задумает выступить против Авроры, будет иметь дело с Малефисентой.              И всё же, несмотря на приятное зрелище благоухающего и цветущего шиповника, фея отправилась в город странно раздражённой. Приземлившись у дозорных башен города, она поймала на себе мрачные опасливые взгляды караула. В отличие от сторожей тюрьмы, они ещё совсем не привыкли видеть крылатую ведьму с болот. Она приподняла капюшон плаща.              Путь лежал вглубь города — после серии успешных поимок местных негодяев, его очертания ей были знакомы, и она сумела бы в одиночку отыскать любое нужное здание. Ярмарка должна была начаться через пару недель, а сейчас жители должны были готовиться к ней. Из кожевенных ям тянулась вонь. Куры поднимали пыль. Провожая их взглядом, фея чуть не напоролась на сбежавшего каплуна с подпалённым хвостом. Просто чудесно. Такая великолепная живая стена вокруг страны только подстегнёт надежды купцов, а потом столица их раздавит.              Малефисента покачала головой. Душа у неё была не на месте.              Последние месяцы доказали, что это был не тот город, по которому она впервые прогуливалась семь лет назад. Как призрак, казалось, она единственная помнила, чем ещё недавно являлось это место. Маленькой цитаделью могущества — могущества, направленного на насилие, конечно, — с бесконечной ковкой мечей и мехами соболей и векш — но и с определённым оттенком веселья. В знойном золотом августе, в разгар широкой ярмарки и религиозных шествий, Диаваль протаскивал её сквозь щебечущую толпу подальше от музыки, и каждая палатка была обещанием очередной нелепой или удивительной вещи, выдуманной людьми. Беззаботная подпившая орда, имеющая всё и желающая большего, — вот кем они были для неё тогда. Что с ними сделали эти семь лет? Растущее безумство их почившего короля проникло клыками в самое сердце города, лишив его всякого достатка. Померк лоск. Где же запах специй и воска, серебряные сёдла, сбруи и подпруги, где блеск отполированных эмалью поясов и ожерелий? Где хихикающие девушки, ворчащие торгующиеся старики?              Быть может, где-то они и остались, припрятанные. А может, когда улочки показывал ей Диаваль, она невольно предалась его восторженности и просто не видела — не видела вблизи, насколько отчаянной может быть людская жизнь. Не видела, как люди копаются в грязи в поисках сморщенных овощей, их морщинистые лица и согнутые в три погибели хребты. Не видела голодных детей или юных влюбленных, разлучённых жадностью, не видела жестокости, с которой соседи расправлялись друг с другом.              Теперь она таилась и наблюдала. Это напоминало ей о том, как она следила за малышкой Авророй, забытой пикси, которые должны были хранить её как зеницу ока.              Это напоминало ей о молодом Стефане, осиротевшем и таком же отчаянном. Он раздобыл себе прекрасные ботинки и вскарабкался по телам своих товарищей, втаптывая их подошвами в грязь, пока они не стали такими же, каким когда-то был он. А потом отошёл в мир иной и оставил эту гору грязи в наследство.              Нет, они оба подвели Чудище, сначала отец, потом крёстная. Как они могли всучить ей такое? Эту проклятую корону и всё, что с ней шло?              И почему с ней шло так много?              Аврора не была... несчастна, по крайней мере фея так не думала. На самом деле, для человека в таком положении королева держалась на удивление бодро. Её учили изъясняться на английском и на латинском, отличать эстампи от сальтарелло, без устали исполняемые для неё менестрелями, выдумывать темы для разговоров с бессчётными придворными — молодым людьми и девушками из знатных семейств королевства, посланных во дворец в качестве её верных и весёлых компаньонов. Когда она не находилась под их присмотром — другими словами, в их силках — она распоряжалась так, чтобы замок продолжали очищать от железа, а также освободили от накопившегося хлама солар. Эта уединённая комната скорее походила на зимний сад для всех растений, которые королева расставила тут и там по совету крёстной — своими огромными окнами она выглядывала на полыхающими всеми оттенками оранжевого двор. Комната не содержала ни единого предмета из железа. «Чтобы я могла видеться с тобой, — сказала Аврора. — Знаю, как тебе не по душе бывать в замке».              То была лишь крупица её грандиозных планов будущих подвигов. Столь грандиозных, что — Малефисента бывало невольно думала — обернутся они так же, как намерение отрешить замок от железа в итоге не распространилось подлинно далее одной комнатки.              Аврора хотела заключить договор между жителями Топких Болот и людьми Персефореста. День-деньской только о том и шла речь. Королева и все её верные помощники марали страницы за страницей, пытаясь приладить их каждый к своим намерениям. Феи с болот и люди с Персефореста должны считать себя частью одной единой земли, твердила она. Впрочем, на что Малефисента рассчитывала, делая её правительницей обеих земель? За что боролись.              Пожалуй, скептицизм передался от Стражницы Топей к остальным волшебным существам. А людей быть болванами и учить не надо. Обсуждения самой идеи договора тянулись уже не первый месяц, не говоря уже о его содержании. Оспаривалась каждая буква. Феи хотели, чтобы люди держались подальше от Болот, но не отказались бы от возможности свободно бродить по Персефоресту, когда им вздумается. Справедливое, считала Малефисента, желание, после почти двух десятилетий жизни за терновыми стенами, вызванной людскими нападениями. Люди же требовали обладать правом подбирать всё, что только присмотрят на Болотах — даже если этим оказывались жилища существ или даже грибные феи. Как человеческий род мог ставить в один ряд свои смрадные переулки и чью-то жизнь — уму непостижимо.              Если верить Диавалю, королевские овечки ломали голову над своей новой пастушкой. Давненько им не попадались монархи, ещё желающие изменить жизнь к лучшему и даже впрягающие в эту стезю других. Это было бы даже забавно, если бы не тревожно. Лорд Ортолан пыхтел и брюзжал, почёсывал бородку и потирал нос. Фрейлины ахали в ответ на её истории из детства. Филипп давился в восхищении.              Филипп! Небеса, он по сей день околачивался здесь. Лето сменилось осенью, а этого соседского мальчишку всё не звали домой с улицы родители. Если он в самом деле так долго читал книги о фольклоре Альстеда, то стоило начать переживать за его грамотность. Одной из перемен Авроры, ошарашивших двор больше других, стал вечер, когда она разорвала помолвку с принцем. Этот союз был плодом амбиций их родителей, аргументировала она, и не тех, которые Аврора охотно бы выполнила. Единственный поцелуй, которым обменялись венчанные, произошёл не по их воле — к тому же и о любви быть речи не могло, ведь проклятие не снялось. Персефорест вполне мог прожить и без браков по расчёту, как и Альстед. Продолжать обременять друг друга подобным обязательством — значит лишь портить друг другу обедню, сказала она, — и освобождение от него будет облегчением для обоих. Добрые друзья из них всё равно выходят гораздо лучше.              Филипп согласился со сказанным — хотя, как передал Диаваль, в стенах замка поговаривали, будто бы сделал он это не с таким уж рвением. Хотела бы Малефисента верить, что это оттого, что принц ценил долг столь же высоко, как Диаваль, и решение смутило его так же, как смутила того свобода, — но, скорее всего, с мальчишкой дело было в другом. Потому что даже после этого прилюдного отказа он не собрал в котомку вещи и не пошёл с конём топиться в реку. Теперь ходили слухи о том, какой же красавице повезёт стать его невестой — кому-нибудь из Альстеда, или из Мидлендса, а может, и из Уивертона. И кому же удастся стать женихом Авроры.              Но о каких женихах может идти речь, когда на её плечах была целая страна — да ещё и такая тщедушная, щуплая, снедаемая коварными замыслами, обокраденная прошлыми венценосцами страна!              Она убедилась, что сэр Брэмбл действительно признался. Ей совсем не хотелось снова видеть это красное лицо, к тому же при свете дня Малефисента предпочитала не появляться рядом с замком, поэтому она обошла стороной все конюшни, плотницкие и пивоварни и послала одного из рыцарей, которых, как она смутно помнила, лечила после битвы, узнать об этом за неё. Парень, очевидно, пошёл путём не менее окольным, потому что она могла поклясться, что прождала не менее часа.              Пока она дожидалась, она попыталась навострить уши. Повсюду, как грибы, торчали служебные здания, а Диаваль всегда говорил, что двор — лучшее место для пикантных сплетен. Мужчины ходили за водой к колодцу, дамы ухаживали за свиньями, и те, и другие зажигали первые лучины. Она услышала о всё том же проклятом Филиппе (какие заклинания он накладывал на дам замка!), о сэре Джоне-Весельчака (а вот как же всё-таки его украшает этот шрам! если подумать!) — и пару слов о ненадёжных конюхах, которые никогда не приходят на работу вовремя. К сожалению, ничто из этого не касалось лорда Ортолана или графа Алена.              Диаваль за эти месяцы кое-что ей рассказывал. Старший сын покойного феодала и рыцаря, граф Ален жил к западу от столицы, на землях, богатейших железом в стране. Это позволило его семье построить завидное имение, особенно в последние годы правления Стефана. У него была младшая сестра, хрупкая дама по имени Фиора, одна из тех, кто пытался подружиться с Авророй — и одна из тех, кого двор с лёгкостью представлял рука об руку с принцем Филиппом. Уж она-то на него точно засматривалась, что не ускользнуло от внимания особенно говорливого привратника. И разве не было бы пригоже, просто как-то правильно даже, если бы её брат взял Аврору в жёны? Конечно, он немного старше, но разве двенадцать лет — это такая уж большая разница?              Фея покинула территорию замка с горящими пальцами. По пути она мельком увидела клочок земли, продавленный некогда огромным телом, обрушившимся вниз.              Все играют в игру. В своего рода шахматы, где каждый ход — это слово, которое шепчут в толпу, чтобы та подхватила. Разве Ален не будет выигрышно смотреться с Авророй? Разве одного этого недостаточно для счастья?              Сколько пешек, ладей и коней, сколько сэров Брэмблов ей придётся съесть, чтобы обеспечить выигрыш своей королевы?              А ведь некогда это были единственные заботы Малефисенты. А теперь эта история с Диавалем... Впрочем, если он так уверен, что ничего странного не случилось, она была только рада согласиться с ним. Одной проблемой меньше, не так ли.              Вокруг замка толпился люд — чем ближе фея подходила, тем отчётливее слышала причину. На мощёной улице стоял мужчина. Сдаётся, бродячий сказочник, Диаваль рассказывал о таких. Дети внимали, разинув рты, торговки застыли за своими прилавками, а покупатели тянулись от них прочь, чтобы лучше слышать его.              — Давным-давно жила на свете злая фея по имени Малефисента, которую звали так за её злобу и могущество. Губы её были красны, как от пролитой крови, а скулы высоки и остры, как боль от утраченной любви. А сердце её было холодно, как океанская пучина.              Ну надо же.              Его слушали затаив дыхание, и сказочник очевидно упивался успехом. Малефисента остановилась поодаль, скрестив руки на груди. Надо признать, описание вышло льстивым, разве что немного бессмысленным. Впрочем, долго наслаждаться этим открытием ей не позволили.              — И жила там принцесса Аврора, названная так в честь богини зари. Волосы у неё были золотыми, как корона, которая вскоре должна была засверкать на них. Глаза — огромные и ласковые, как у лани. Не было никого, кто не полюбил бы её с первого взгляда. Можете себе представить, какой праздник устроили по случаю её рождения, какое множество гостей пригласили во дворец — даже фей! — улыбнулся он. — Все знали, что эти добрые волшебницы могут одарить малышку такими сокровищами, каких не купишь за всё богатство мира. Но тут в самый последний момент двери дворца отворилась и вошла Малефисента, которую не позвали на праздник. Она ненавидела красоту и доброту и поэтому наложила на принцессу проклятие. А проклятие было таково: в свой шестнадцатый день рождения принцесса должна была уколоть палец о веретено и умереть!              В толпе послышались испуганные возгласы. Кто-то из детей крепко схватился за руку соседа, другие озабоченно осматривались по сторонам и находили именно то, что искали, — и с глазами навыкате отворачивались обратно. Выдумщик, казалось, не ожидал столь уж бурной реакции — он почесал щетину:              — Но знаете, там была и добрая фея, и она…              Малефисента хмыкнула.              Сказочник сбился.              — Так это было? — протянула она лишь вполовину так свирепо, как ощущала себя. — В самом деле? Ты уверен в этом, сказочник?              Мужчина с улыбкой обернулся к толпе, призывая всех остальных посмеяться:              — Каждое моё слово так же верно, как то, что вы сейчас стоите передо мной, сударыня. Готов биться об заклад.              — И что же ты готов поставить на кон? — спросила она. К разговору прислушалась толпа. — Свой голос готов поставить? А своей жизнью ты готов рискнуть, сказочник?              Он нервно хохотнул. Тогда фея откинула назад капюшон, и тот отскочил.              — Ты… ты… — забормотал он. К подобному радушию фея уже привыкла. Она зловеще склонила голову так, чтобы луч солнца зацепился за острие её рогов.              — Моё имя тебе известно, — сказала она. — А как твоё, сказочник? — К сожалению, он не ответил. — Молчишь? Не желаешь говорить? Ну и не надо. Так тому и быть, молчи. Отныне ты станешь котом и будешь завывать свои истории под окнами. А в награду получать сапогом по заду или ведро воды на голову. И будешь оставаться котом до тех пор, пока сердце моё не смягчится.              Полыхнула вспышка золотистого огня. Сказочник рухнул на колени, и всё тело его скукожилось, покрываясь мехом. Из глотки его вылетело хриплое кошачье «мяу-у-у-у-у!»              — Я думаю, всем вам известно, чем закончилась эта история! — крикнула фея толпе. И с этими словами поднялась в воздух.              Крылья унесли её далеко отсюда, во мглу вересковых топей.              Наглый дурак. Он не знал ничего!              Что рассердило её больше? Что из её жизни сделали сказочку для людей? Что толпа слушала так жадно и ни слова не сказала против? Что каждое его слово было достаточно близко к правде, что спорить с ним далее, чем она взялась, было бы трудно? Нет, нет, не это, не только это. Он солгал. О её мотивах, о её сердце, о проклятье. Из слуха родил историю, из истории — легенду, а из легенды — новую ложь. А что было правдой — что было правдой, и то нужно было удешевить, сделать приторным, шумным, унизительным…              Лепечут, судачат и обманывают — одно это люди и делают, на одно это они и годятся.              Сон не шёл, даже спустя часы не постучался в дверь. Малефисента попробовала полетать, но в одиноком висении в небе не было никакого смысла — голову свою она взяла с собой. Она чуть было не пошла к Диавалю, но передумала. Он час бы жаловался на то, что его будят и куда-то тащат посреди ночи — снова — а потом ещё час пытался бы заставить её взглянуть на вещи по-другому. Что ж, она не хотела глядеть на вещи по-другому.              Она с брызгами высадилась в Заводи драгоценных камней и гневно прошлёпала по мелководью, пока вода не превратила в ледышки ноги и не остудила ей голову — то есть до самого королевского трона. В такие дни здесь было восхитительно: мягкие оранжевые листья тянулись ковром по тонкой дорожке к островку. Птицы кружили низко над троном всякий раз, когда предупреждали о дождях. Утренний туман тёк по земле. Есть ли место лучше Топких Болот?              Верно, его нет.              А если бы и было, то точно не Персефорест.              Всё решается просто. Лучший способ уберечь Аврору от людей — забрать её подальше от них. Пусть сами разбираются со своим проклятым царством без неё — они и так только это и норовят сделать.              Но как бы фее ни хотелось, она не могла вот так затащить Чудище обратно на Топкие Болота и держать там. Нет, действовать следует осторожно, исподволь. Нужно постараться сделать так, чтобы Аврора как можно чаще бывала на вересковых топях и всё больше времени проводила среди фей, постепенно начиная забывать про мир людей. И для этого потребуется нечто особенное, нечто необыкновенное.              Дворец на Вересковых пустошах.              Волшебное, величественное место, рядом с которым замок в Персефоресте начнёт казаться жалкой кучкой обломков.              Раскрыв ладони и вытянув пальцы, она принялась передвигать и выравнивать землю, протягивать толстые сучья над гладью воды, подводя мосты к островку. Над троном расцвела тугая арка с витиеватым острым сводом, даже искуснее, чем те, что красили главные пути в Персефорест. Тронный зал очутился под куполом, в причудливых стеблях которого путался жёлтый солнечный свет.              Дорожки из почвы и камней спиралью обогнули валуны с обеих сторон; вверх устремились стены из ветвей и камня. Теперь покои королевы находились так высоко, что из окон можно было рассмотреть всю реку, а в ясные дни — и половину Топей, а в уж очень ясные — и соседнее королевство. Можно было видеть скользящих по воде фей, и домишки по берегам, и туман, поднимающийся от шумящего Серенадного водопада, и Великие Глыбы, сторожащие границу, на самом горизонте.              Внутри лианы сплелись в узорчатые полы и крепкие подвесные лестницы. Каждый новый этаж закрывался толстой зелёной крышей, округлой, как шляпка гриба. Сейчас она зарастала зелёным и золотым — через неделю будет огненно-красной, как и всё на Болотах, а весной распустится пушистыми облаками ярко-розовых соцветий.              Наконец, высоко в небо взмыли три остроконечных шпиля величественных башен, густо поросших мхом и зеленью. Когда фея закончила, там, где раньше ещё утром ничего не было, теперь высился дворец, весь из листьев и цветов, дерева и камня — живое существо, пульсирующее магией.              И даже если отчасти Малефисента надеялась таким причудливым подарком загладить ту боль, которую уже причинила Авроре, и если сам дворец будто был создан из её чувства вины и страха вновь потерять её — что ж, оттого он был только прекраснее.              Сон пустил свою стрелу под ивой неподалёку, когда фея больше не могла стоять на ногах. Она проснулась, когда солнце уже вовсю било в лицо. Оставшись там же, она продолжила работу. Волшебница издалека дирижировала руками, цепляя последние ниспадающие огоньки у наружных колонн, когда позади раздался шелест. Щелчок — и он сменился глухим звуком и плеском.              — Мне нужно было раздобыть для тебя одну из тех жаб-квакушек, что будят пикси по утрам, — бросила фея смешливо. — Ты столько в жизни не спал.              Одной ногой в воде, Диаваль полулежал с выкаченными глазами.              — Теперь ты ещё и выращиваешь здания… — проурчал он. — Конечно. Есть ли что-то, чего ты не умеешь?              Фея подозвала его ближе, и, хлюпая мокрым ботинком, ворон заодно поднёс ей лист, полный воды. Может быть, она выглядела более уставшей, чем ей казалось. Он припал к земле и принялся наблюдать за ней с каким-то странным озорством.              — Что.              — Вы обе ни разу и словом не обмолвились о том, что замыслили целый дворец, госпожа. Он ей пригрезился вчера, что ли?              — Это сюрприз.              Диаваль усмехнулся:              — Хочешь, чтобы со всеми персефорестскими проблемами люди топали сюда?              — Я хочу, чтобы сюда никто ни с какими проблемами не топал вообще, — буркнула фея. Диаваль укоризненно наклонил голову. — Это всего лишь вариация для выходных дней. Когда у неё будет выдаваться свободное время.              — Уверен, она будет в восторге, — сдался он.              Диаваль присел у её ног, расправляя по траве плащ, как хвост. Тень от ивы придала его лицу странные для глаз очертания, как крылья бабочки, цветы на земле отсвечивали лиловым на щёки.              — Ты ещё не обедала? Я сейчас умру с голоду.              — Ах, поздней пташке не досталось ни одного червя?              — Да ну, к чёрту. Спать до полудня — только себе вредить. Не знаю, как ты это делаешь…              — Не так уж часто я это и делаю...              — …Я как будто одним глазом спал. Такие сны странные.              Он замолчал. А потом немного махнул кистью. А потом махнул сильнее.              — А, — опомнилась она и почти нараспев протянула: — Что же тебе снилось, Диаваль?              Он уже заливался смехом:              — Чхать ты хотела, я-я-я всё по-о-онял…              — Нет-нет-нет, Диаваль, будь любезен, поведай мне отчёт о своей грёзе.              — Хорошо. Там был я, мой брат, и тот малый… помнишь первый выводок Мейхем и Мисчиф? Вот их мальчуган.              — Маврик.              — Маврик. Они воркуют между собой, а я не могу и слова вставить, ни рассказать, ни спросить. А потом королевская гвардия начала швырять в нас камнями, поднялась пыль и весь Трим засыпало.              Как куце. Смешное разочарование овладело ей — она почему-то ждала, что окажется в его сне.              — А следующий ещё страннее. Я шёл и заметил, что на моей рубашке пятнышко, такое тёмно-красное и тёплое.              Она бы сказала, что это малина — или, конечно, кровь — но не успела.              — Оно было прямо на груди и увеличивалось с каждой секундой. Я почему-то знал, что никто не должен его видеть, поэтому я побежал — точнее я хотел было, но не мог, и вот просто шёл и жалел, что не иду быстрее. А оно всё растёт, его и спрятать уже невозможно, уже вся рубашка не чёрная, а красная, и как будто все и так его видят и пялятся, а я всё иду и понятия не имею куда, в общем-то, иду.              Всё это он отбарабанил и потом просиял.              — А потом мне снилось, что ты выходишь за сэра Брэмбла и я пытаюсь тебя остановить.              Ах, ну наконец-то.              — Тебе удалось?              — Не знаю. Мне было так противно, что я проснулся.              Они переглянулись и расхохотались. Он первым опомнился и просто смотрел, как она смеётся, с улыбкой на устах.              Кур-р-р!              На дерево неподалёку приземлилась белая голубка с тёмной головкой. Бурр. Фея призвала малышку ближе. Некогда Топи были её домом — ныне же этой птичке, к которой Диаваль по собственным словам ничуть Аврору не ревновал, доверили работу доставлять Малефисенте эпистолы от королевы. Не без предвкушения Малефисента отвязала от лапки и развернула надушенный свёрток.               «Милая, дражайшая фея-крёстная…»              Вот что делает корона с человеком. Дражайшей её ещё никогда не обзывали. Фея улыбнулась.              «От всего сердца посылаю тебе привет. Надеюсь, у вас с Диавалем всё хорошо. Хоть мы и часто бываем в разлуке, душой и сердцем мы вместе. Именно эта мысль и воспоминания о вересковых топях облегчают любое моё бремя. На самом деле уже сегодня во второй половине дня я отправлюсь в лес с несколькими придворными мужчинами и женщинами. Я надеюсь подъехать достаточно близко, чтобы увидеть Топкие Болота. Мы устроим пикник на возвышенности, откуда будет видно, что там внутри. Это должно стать возможностью показать двору, — а вскоре, я верю, через них и всем людям — что Топкие Болота совсем не похожи на стену из терновника, которая когда-то их окружала. Их красота наверняка покорит их сердца, как покорила моё…»              — Госпожа, ты не хочешь его прочесть?              — Я и читаю.              Диаваль отвёл взгляд.              — Я имел в виду, прочесть вслух.              — Это письмо не для тебя, — ухмыльнулась фея. Но зачитала.              «Однако я вынуждена обратиться к тебе с некоторыми просьбами. До моего сведения были доведены обстоятельства, которые я предпочла бы обсудить лично, но, учитывая мои обязанности, вынуждена ограничиться письмом.              Речь идет о пропавшем мальчике. Он служит конюхом здесь в замке, его зовут Саймон, ему чуть больше тринадцати — он светловолос и худощав, одет просто и, возможно, имеет при себе дудочку. Он шёл домой к матери, но так и не добрался до неё, и с тех пор его никто не видел. Злые языки приписывают ему пропажу серебряного блюда из замка и моей ненаглядной Чернички, но я пока не спешу им верить. Я бы не стала беспокоить тебя по этому поводу, если бы его родители не были убеждены, что его похитил волшебный народец.              Я уверена, что это не так — знаю, феи любят музыкантов, но, конечно, не до такой степени, — но, возможно, мальчик заплутал в лесу, как однажды заплутал Филипп, или же слишком увлёкся идеей сыграть для фей и потерял счёт времени. Именно поэтому я прошу тебя и Диаваля быть начеку и немедля сообщить мне, если увидите его или кто-нибудь на Болотах упомянет о нём. Его родители очень тоскуют по нему и были бы благодарны вернуть его живым и невредимым».              — И, дайте угадаю, будет очень хорошо для наших отношений, если именно феи возьмут на себя ответственность за его поиски, — фыркнула стражница. — Как будто если мы его найдём, люди не скажут, что мы выпустили его только за награду. Ты видел раньше этого мальчика? — Диаваль дёрнул головой: пару раз. — Он мог просто сбежать с друзьями?              — Он щуплый такой и немного чудной, вряд ли бы удрал далеко, даже если бы захотел.              Всё это вселяло мало надежды.              «Другие мои заботы носят более личный характер. Фея-крёстная, я видела стену из цветов, которую ты воздвигла вдоль границы…»              Диаваль прыснул.              «Должна сказать, мне нравится идея выращивать там цветы, пусть даже и чёрные, и я смирилась с мыслью, что наши представления о красоте не совпадают. Однако моё внимание привлекают шипы на лепестках. Я не уверена, что они необходимы. Это не совсем тот образ, с которым я хотела бы приветствовать гостей наших земель. К тому же, из-за того, что стена становится толще, а шипы — острее с каждым днём, торговцы напуганы, и многие поворачивают назад. Это не идеально для предстоящей ярмарки — да и, честно говоря, в любое время. Люди высказывают опасения, что проходы закроются, и напоминание о Терновой Стене вселяет в них страх. Я бы посоветовала оставить розы безвредными, декоративными. Пусть они символизируют мир и изобилие, а не враждебность. Тогда они станут настоящим украшением королевства».              — И тогда мы никогда не перестанем ловить мошенников.              Диаваль улыбался, будто всё это его очень забавляло.              «И наконец, как будто мало было странных исчезновений, я слышала историю о том, как сэр Грэм Гласистый, известный странствующий бард и сказочник из Уивертона, вчера превратился в кота прямо посреди городской площади, когда поведывал историю об одной фее, имя которой тебе, возможно, знакомо. Тут и говорить особо нечего, и ты знаешь, о чём я тебя попро...»              — Хах! Напридумывают же… — озорной взгляд Диаваля проскользнул мимо — и вдруг осёкся. И у него отвисла челюсть.              Её толкнул досадный порыв объясниться.              — Он распускал небылицы обо мне! Ты должен был…              — Поспал я, называется, один день…              — …их слышать. Впрочем, тебе повезло, что не услышишь. Приврал он знатно!              — И за это должен был распрощаться со своим телом?              — Он заслуживал наказания. Что-то прежде ты не осуждал мои методы разбирательств с недругами!              — Потому что они были преступниками! И ты только угрожала превратить их, а не делала это в действительности! — Он покачал головой. — Не удивлюсь, если он действительно наврал с три короба. Но ты могла сделать с ним что угодно, почему первым делом тебе пришло в голову превратить его?              — Я просто хотела, чтобы он умолк, — процедила фея. Диаваль медленно закивал, проводя языком по зубам. Малефисента сказала было больше, но поняла, что только выдаст свои прошлые опасения — а их обсуждать она желала меньше всего. — Не знаю. Я не обдумывала этого.              — Ах, коне-е-ечно, ты не обдума…              — Что? — сощурилась она. Ворон покачал головой. — Нет уж, теперь не стесняйся, Диаваль!              — Конечно, ты не обдумала этого. Когда ты вообще об этом думала? Неудивительно, что ты не помнишь, что случилось после замка, ты ведь и секунды об этом не задумываешься! Да и с чего бы тебе вообще размышлять, что ты с кем-то делаешь? — Он разжал зубы и одёрнулся. — Прости. Это было грубо. И всё-таки. Как ты могла.              Это откровенное плоское разочарование застало её врасплох.              — Что тут такого? — крикнула она. Он отъехал в сторону, будто его стукнули по голове. Что-то щекотливое забралось ей в горло и по щекам. — Я могу вернуть его в прежнее состояние в любую минуту.              — Не можешь! — усмехнулся он. Прошло несколько мгновений, прежде чем Диаваль заговорил — и в этот раз его тон был выверенным. — Я не жду, что ты меня поймёшь. Думаю, это невозможно, если с тобой никогда такого не случалось, да и нет смысла рассказывать тебе о твоей собственной магии. Я просто прошу, чтобы ты хоть немного думала, прежде чем поменять кого-то. Даже… даже меня.              Её саму удивило, насколько задетым прозвучал её голос:              — Я думаю.              — Да — потом. Не до, — он неторопливо улыбнулся одними уголками губ. — Меня ты швыряешь туда-сюда каждый день. Без предупреждения.              Он торжественно топнул мокрым башмаком. Тот смешно чавкнул. Это вытащило их из той глубины, куда, она опасалась, заплывёт разговор. Фея хмыкнула:              — Ты знаком со мной уже много лет, я бы на твоём месте уже научилась всегда этого ожидать.              — Я и научился, — он отвёл взгляд. — И всё же было бы славно, если бы ты, не знаю, спрашивала заранее.              А вот это уже была новая мысль. Смешок сорвался с её уст:              — Спрашивала заранее? Мне теперь испрашивать твоего дозволения всякий раз, как нужно превратить тебя во что-нибудь полезное? Чтобы ты мог взять и отказать?              — Да, чтобы я мог взять и отказать.              Фея с удивлением взглянула на него. Он смутился, опустил опять глаза. Щемящее чувство одиночества кольнуло её вдруг. Она сжала и разжала посох, с усилием усмехнулась.              — Так и быть. — По мановению руки его брючина и ботинок просохли. Другую ногу Диаваль без устали дёргал, словно кто-то далеко насвистывал на волшебной дудочке. Возможно, ей следует поступить так же, как обычно делает он, и отшлифовать этот разговор шуткой. — Не успел стать вольноотпущенником, а уже предъявляешь права. Так и настоящим свободным человеком стать недолго.              — Не стану. Я не хочу становиться человеком. В этом вся суть, — буркнул он. Она была в полном недоумении. Разве он только что не говорил прямо противоположное? О том, что заклинание изменения облика не из тех, которые можно игнорировать впоследствии? Она снова чувствовала себя дурой, всякий раз не подходящей к делу с нужной стороны, всякий раз двигающей не той фигурой на доске. Всё-то ему не нравится. — Я разыщу его, — прервал ворон её размышления. Он подскочил на ноги, восхитительно таинственный. — Грэм Гласистый, говоришь? Грэм, Грэм, Грэм, — разжевал он имя, чтобы выговорить его в птичьем теле. — Будем надеяться, он не удрал слишком далеко.              — Ты что же, намереваешься приволочь его на Болота? Обратно я его превращу нескоро, так и знай.              — Всё равно, лучше ему пока побыть здесь. Он ещё не умеет вести себя по-кошачьи, госпожа. Может вляпаться во что-нибудь. Как он выглядит? Хотя — нет — не говори — я…              — Чёрный с серыми вкраплениями.              — …Ладно.              — А пока будешь прочёсывать город, как знать, успеешь и приглядеть за Авророй. Ах, прошу прощения — я не так выразилась. Диаваль, могу ли я превратить тебя в птицу, чтобы ты мог лететь и таким образом найти того зверя и присмотреть за другим зверёнышем?              Ворон задрал подбородок.              — Да, можешь. Спасибо.              Как Малефисента ни надеялась, что сказочник потерялся или хотя бы опрокинулся из лап Диаваля плашмя о землю, он был на Болотах уже через пару часов: сначала вихрем мимо пролетела птица, а затем вслед за ней резвыми прыжками проскочил усатый зверь с огромными глазами. Диаваль мог быть собой доволен, даже если этим доказывал свою неправоту — выходит, вести себя по-кошачьи учился сказочник очень быстро.              Так бы и оставить его котом — даже приятнее глазу будет. Он был большой и толстый, а из-за длинной густой шерсти, чёрной по всему туловищу и серой на грудке, казался ещё и приодетым. Своим пушистым хвостом он размахивал с важностью барона. Воистину, ещё пару часов — и какая-нибудь сердобольная девчурка подобрала бы этого беспризорника и назвала бы его Дымком. И жил бы он припеваючи. Но нет — Диаваль оказался сердобольнее.              Нелепая заминка отняла у Малефисенты возможность посетовать на остальную часть письма, и теперь она восполняла упущенное. Она расхаживала взад-вперёд, и подол её длинного чёрного платья волочился по мшистым камням и земле. Перья крыльев трепетали на ветру. Диаваль сновал у неё под ногами, клевал зелёненьких жучков, издали похожих на мелкие разбросанные драгоценные камни.              — Она слишком добродушная, — заключила Малефисента. От ворона не последовало ответа. — Ты слушаешь меня или нет? — рассердилась она. Одним движением руки он превратился в сидящего на корточках человека с жуком во рту.              Он со вздохом поднялся на ноги, с хрустом дожёвывая. Его волосы отливали синим на свету, как вороново крыло, а глаза… В глазах у него было что-то нечеловеческое. Это всегда успокаивало.              — Всегда, госпожа. — Она внимательно наблюдала, как он смахнул лапку жука с губ и облизал их. На долю секунды она почувствовала себя тоже кем-то вроде кошки, следящей за этим движением — готовой сделать что именно, она точно не знала. Она прижала руки к бокам. — Слишком добродушная. Аврора то есть. Без сомнения, это ужасный недостаток.              Это лишь усилило её хмурый взгляд.              — Её воспитывали пикси, — продолжила Малефисента. — В лесу. Она станет лёгкой добычей для любого обманщика.              — Да, госпожа. Очень может быть, — согласился Диаваль. Вот уж надо же: именно сейчас, когда так хочется, он совершенно не желает препираться с нею.              — Расскажи мне подробнее, что ты там видел, — отмахнулась Малефисента.              — Она была верхом на Крапивке, — сказал Диаваль. — Рядом с ней всё время торчал тот старый мухомор-советник, всё нашептывал ей что-то на ухо.              — А что принц?              — Он ехал с группой всадников — наверное, смешался с ними, чтобы юные леди не отбили его от стада.              Она снова начала расхаживать взад-вперед, нахмурив брови.              — А что граф?              — Насколько я могу судить, они с Авророй за всю прогулку ни словом не перемолвились.              — Не перемолвились, значит. Пока что.              Кот неуклюже пытался залезть на дерево — ему очень хотелось добраться до сидящего на нижней ветке голубя. Кот царапал когтями кору, но удерживался на дереве не дольше секунды — тут же сваливался на землю. Бурр наблюдала за этими потугами с завидной невозмутимостью. Конечно, можно надеяться, что Аврора игнорирует лорда Ортолана и графа Алена с таким же спокойствием, но, если можно было судить по письму, она по-прежнему пыталась изменить их мнение о Топях. А это означало не только что ей важно их мнение, но и что снимать никого с должности она не планирует.              Малефисента поджала губы.              — Мне не нравится, что Аврора так далеко от нас. И что бы ей тогда не поспать немного дольше!              — Госпожа… — сказал Диаваль в искреннем изумлении.              — Совсем чуточку, — Малефисента надула губы. — Пока ей не исполнилось бы лет... ну, двадцать пять.              Ворон не ответил, но, очевидно, и шутить ему тоже разонравилось. Малефисента тяжело вздохнула.              — Нам просто нужно убедиться, что с ней ничего не случится. Теперь, когда проклятие снято, её необходимо защищать. Всегда.              — Ты сейчас о своих, э-э… цветах? — уточнил Диаваль.              — И о них тоже.              Да, совсем скоро шипы на них достигнут размера кинжалов, достаточно длинных, чтобы пронзить сердце взрослого человека. Но этого мало. Шипы защищают от тех, кто снаружи — а что же крысы, что уже завелись внутри?              Малефисента вздохнула.              — Ах, если бы только она могла держать их в страхе! Вселять в них настоящий трепет. Люди любят только тех, кто внушает им страх.              — Но ведь я же тебя не боюсь, — сказал Диаваль.              Малефисента окинула его долгим взглядом, не уверенная, правильно ли расслышала.              — И?..              — Да нет, ничего, — смутился он. — Я просто, наверное, не человек.              Вот оно что. Малефисента ощутила бы облегчение, если бы могла. Конечно. Опять. Опять о своей вороньей природе. С таким странным упрямством он всё заводил эту тему, а потом сам же отрекался от неё, будто её ему навязали. Никто и не думал оспаривать его убеждений, а он всё находил, чем оскорбиться.              И всё же неприятное чувство не исчезло до конца. Потому что на мгновение ей показалось, будто разговор был вовсе не об этом. Но кто его знает? Против него в последнее время было не найти шахматного хода, никакой эффективной стратегии — впрочем, может, оно потому, что у него-то стратегии и вовсе не было. Если бы Малефисента могла забраться к нему в голову, она бы попробовала.              — Да, не человек… — сказала Малефисента. Она шагнула ближе. Он был выше её, но это никогда не имело значения. Подняв руку, она подцепила его подбородок кончиком пальца и заставила посмотреть себе в глаза. Ноготь слегка царапнул кожу. Диаваль обратился статуей. Шах. На мгновение её кольнуло смутное предчувствие — что-то неправильное, хоть и приятное, — и почти сразу оно прошло. — И, как ты без устали мне напоминаешь, не хотел бы им быть. А теперь скажи: ты знаешь, чего я жду от тебя?              Диаваль запоздало приподнял бровь.              — С тобой никогда нельзя сказать точно, госпожа.              Мат.              — Я ожидаю, что ты не подведёшь меня, — сказала она, разворачиваясь и задев его заодно крылом. Она оглянулась через плечо. — Или Аврору. А теперь пойдём к ней.              Диаваль моргнул так медленно, будто у него всё ещё было две пары век. Только позже, позорно в спину, он окликнул:              — Она тоже тебя не боится, знаешь ли! Никогда не боялась. А она целиком и полностью человек.              Диаваль всё же полетел впереди — Малефисента не последовала дальше пограничных каменных столбов. Являться людям она желала не сильнее, чем те, наверняка, желали видеть её. Но скрываться в листве и следить она научилась прекрасно.              Вот на каменном выступе ближайшего холма, среди хвои, Аврора верхом, в зелёном, подле неё — а кто мог быть подле неё? Конечно, принц. Процессия осталась позади, у подножия. Славно она, конечно, показывает земли своему двору. Фея не удивилась бы, если бы обнаружилось, что прогулка была затеей Филиппа. Впрочем, автором мог быть и граф Ален — топчущийся у подножия и, кажется, кипящий от гнева. Диаваль вознёсся над всем блистательным шествием, паря медленно и лениво, как он любил, — пока вдруг не замер, сложил крылья и с возгласом ринулся вниз. Это можно было бы принять за один из его трюков, только вот пикировал он к какому-то кусту, вокруг которого столпились воины с поднятыми саблями.              Фея не подалась вперёд, как бы ей ни твердило обратное сердце и знание, что поблизости древы-стражи, но приготовилась в любой момент взлететь. Парочка фей и уоллербогов, наверняка настоящие бунтари в своих семьях, раз вылезли из воды поглядеть на людей, подкрались ближе к границе и залезли на ствол поваленного дерева, чтобы утолить собственное любопытство. Аврора и Филипп услышали крики и пустились обратно вниз по склону, к испуганным фрейлинам и готовившимся нанести удар воинам.              Аврора, кажется, одёрнула последних — те отступили. Из взятого в кольцо куста, иначе ничем не примечательного, вдруг показался мужчина, прижимающий что-то к груди. Он, похоже, был стар и бородат, в ветхой штопаной одежде на тощей фигуре. На мгновение он замер — а затем вдруг бросился бежать. За ним рванулись трое. Один, толкнув беглеца в спину, повалил его на землю, двое остальных схватили бородача за руки и заставили встать на колени. Что бы старик ни сказал в свою защиту, за это его огрели дубинкой по рёбрам.              Королева смятённо поглядывала на присутствующих, видимо, что-то говорила — затем спешилась приблизилась к беглецу, почти присела перед ним. Какое-то время они объяснялись, а затем, резко взмахнув рукой, Аврора обратилась к охранникам, и те отдали старику его ношу. Ортолан засуетился в седле, и они принялись что-то обсуждать. Наконец, она обвела взглядом всех присутствующих — это напомнило Малефисенте её речь о похоронах отца, — и старик, кланяясь и торопливо подбирая свою добычу, кролика или ласку, какого-то белого мёртвого зверька, бочком забрёл прочь в сторону деревни и был таков.              И вдруг раздался пронзительный крик одной из леди. Зажав рот, она показывала куда-то в сторону топей.              — Это что такое? — требовательно спросил граф Ален.              Это были уоллербоги. Удивлённо моргая огромными глазищами и сопя, они разглядывали людей. Озорные феи парили над их головами. Что бы Аврора ни сказала, её слова потонули в визге фрейлины: «УРОДИНЫ!» Как невоспитанно. Услышав подобный комплимент, уоллербог хихикнул — и швырнул пригоршню грязи, ожидаемо метко попав ей в лицо. Грязь потекла по щекам, как щетина.              Аврора очевидно затаила дыхание. Принц Филипп зажал ладонью рот. Кто-то из придворных засмеялся. А поскольку смех штука заразительная, вскоре уже хохотали все — даже уоллербоги, да так сильно, что один из них даже свалился со ствола — все, за исключением разве что…              — Вы оскорбили мою сестру, и я вызываю вас на дуэль! Я требую сатисфакции! — прокричал вдруг граф Ален и устремил своего коня в сторону уоллербогов. Те радостно загоготали и пустились вглубь вересковых топей, вперевалочку и припрыгивая, словно гигантские лягушки.              Скакун графа Алена погнал галопом — прямо к границе Топей. Аврора кричала ему вслед, Филипп сказал что-то о том, что тот выставляет себя дураком.              — Я не собираюсь прощать всякой нечисти то, что они сделали с моей сестрой! — гаркнул он в ответ.              Он уже подлетел к одному из камней, отмечавших границу вересковых топей, и, проскочив мимо него, сразу утонул в окутавшем его туманном облаке, пропав из виду. Когда он вновь появился из тумана, он уже держал в руках заряженный лук — и целился в одного из удиравших уоллербогов.              В следующую секунду стрела пустилась вперёд.              А ещё через мгновение Берчалин ожил.              Его увитое лианами тело двинулось с места и во весь свой немалый рост нависло над графом. Покрытые мхом и напоминающие рога наросты задвигались; дыра, заменяющая ему рот, раскрылась.              Молодой древесный страж — ему не было и ста лет, и он ещё отличался настоящей прыткостью — легко выдернул графа Алена из седла и, когда тот знатно громыхнулся в какую-то мелкую лужу, вынул и поднял его высоко в воздух.              — Нет! — крикнула Аврора и, спрыгнув с лошади, побежала к Берчалину. В её возгласе звенела теперь не боязнь, а злость. — Отпусти его!              Всего несколько месяцев назад неподалёку отсюда, у ступеней трона вересковых топей, древесные стражи присягнули своей королеве. Они сделали это с совершенной, чистейшей искренностью — и поэтому, естественно, Берчалин повиновался и немедленно разжал пальцы, отпуская графа Алена — прямо вниз.              Малефисента взлетела вверх.              Для своего не такого уж и крепкого телосложения граф Ален оказался нелёгкой тушкой — со всеми своими увесистыми украшениями и бронёй. Но ещё никогда фея не держала ничего с подобной лёгкостью. Одно сладкое злорадство придавало ей десятикратных сил. Фея зависла бы ещё на час, только бы всё королевство увидало его, а не только его спутники. Она окинула их взглядом — большинство из них видели её впервые, а некоторые, кажется, даже не совсем были уверены в её существовании, если судить по округлившимся глазам и бледнеющим лицам. Диаваль не упустил зрелище — он закружил с криками, восторг в которых, будь Малефисента самолюбивее, она признала бы на свой счёт.              — Твоё добро? — спросила Аврору Малефисента, встряхнув графа. — По-моему, это ты потеряла.              — Отпустите меня! — крикнул граф, совершенно не задумываясь, от какой опасности фея его спасла — или в какой окажется, если Малефисента послушается.              — Прошу вас, вступитесь за моего брата! – взмолилась леди Фиора, тронув Аврору за локоть. — Ведь он хотел лишь заступиться за меня.              — Та тварь напала на нас первой, — заметил лорд Ортолан.              — Какая тварь? Уоллербог, что ли? — иронично уточнил принц Филипп. Впервые в жизни фея была на его стороне.              — Да, и все это видели, — стоял на своём лорд Ортолан. — Моя королева, вам следует приказать вашей... крёстной опустить графа на землю.              — Послушай, человек, — обратилась к графу Малефисента, сверкнув длинными острыми клыками. — Ты выпустил на вересковых топях свою стрелу. В своё время за такое преступление я без лишних слов раздавила бы твой череп. Я бы наложила на тебя проклятие, чтобы, если ты когда-нибудь выпустишь ещё одну стрелу, она вернулась и поразила бы тебя в самое сердце.              Диаваль очевидно узнал одну из её выученных реплик, Аврора неодобрительно поёжилась, а до графа Алена, похоже, дошло наконец, в каком уязвимом положении он оказался.              — Прошу простить меня, моя королева, — проскрипел зубами он. — И у вас тоже прошу прощения... э-э... крылатая леди. Фиора — моя единственная сестра, и мой долг её оберегать.              — Опусти его на землю, — попросила Аврора. — Пожалуйста.              Малефисента приблизилась к земле — вся компания взвизгнула в ужасе — и с небольшой высоты выпустила графа Алена аккурат над колючим подлеском. Откуда граф вылез мокрым, в разодранной одежде и злым как чёрт. Вся та радость, которую фея от этого испытала, была омрачена видом сереющего лица Авроры. Она выглядела более подавленной, чем за все эти месяцы.              — Возвращайтесь в замок, — приказала она своим спутникам.              Взмахнув крыльями, Малефисента отправилась вглубь топей, уже зная, что Аврора пойдёт следом.              Она быстро нагнала её и зашагала вровень. Совсем выросла, уже почти одного роста со мной, отметила про себя Малефисента. А ведь ещё совсем недавно на её месте была маленькая белобрысая девочка, которая однажды схватила её обеими ручонками за рога и никак не хотела их отпускать. Девчонка, настолько же озорная, насколько волевая, только смеявшаяся над её сердитыми гримасами. Девочка, которая сумела переплавить её гнев в любовь.              Но сейчас Аврора не улыбалась.              — Расскажи мне о той цветочной стене, — сказала она, подбочениваясь. — Шипастые цветки. Ты что, думала, что я о них не узнаю?              — О, дорогая моя, такую изгородь долго в тайне не сохранишь, — небрежно взмахнула рукой Малефисента. — Вообще-то мне хотелось сделать тебе подарок. Но, изволь, я легко уничтожу его, если он тебе не мил.              — Что ж, такая она мне не мила, — сказала Аврора.              — Только подумай прежде… — кивнула Малефисента, — …о том, что с этой стеной границы твоего королевства надёжно защищены, и к тому же, заметь, это обошлось твоей казне совершенно даром. Не нужно держать рыцарей для охраны границы. Не стоит опасаться нападения соседей. Даже бандиты, контрабандисты и воры очень скоро поймут, что им ни за что не проникнуть сквозь эту грозную, хотя и красивую на вид живую изгородь.              Но Аврору эти слова не успокоили.              — Ты пытаешься защитить королевство точно так же, как защищала вересковые топи, — сказала она. — Но ты сама возложила на меня корону. Ты должна была предупредить меня, что собираешься сделать, и только потом уже сажать цветы. Да, ты защитница вересковых топей, но их королевой ты же сделала меня, помнишь?              Ей не понравились эти намёки.              — Я очень хорошо защищаю вересковые топи.              Аврора безнадёжно покачала головой.              — А что за история с тем сказочником? — спросила она. — Ты в самом деле превратила его в кота?              — Скажем так, это не неправда, — не смогла скрыть усмешку Малефисента. — Зато представь, какие фантастические истории он потом будет рассказывать! Знаешь, чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что я оказала ему огромную услугу!              — Верни ему прежний облик, — сухо сказала Аврора.              — Непременно, как только найду его, — фея махнула рукой, указывая на просторы топей с погружёнными в туманную дымку озёрами и огромными дуплистыми деревьями, в каждом из которых могла спрятаться целая сотня котов. — Думаю, он где-то неподалёку.              — А пропавший мальчик-конюх?              — Ну знаешь, милая моя, не нужно вешать на меня всех собак. Ищи мальчишку в другом месте, я тут ни при чём. А ещё, надеюсь, после сегодняшнего случая ты поймёшь наконец, что людям не понравятся вересковые топи. Они не такие как ты.              — Но у них просто ещё не было возможности увидеть, какая здесь...              — Можно подумать, это что-нибудь изменило бы.              Аврора кисло улыбнулась.              — Будешь искать кота, посматривай — может, и мальчик-конюх тебе на глаза попадётся. Может, это что-нибудь изменит.              А вот этот намёк уже был порядком тяжелее.              — Я чётко сказала, мы не имеем никакого отношения к тому мальчишке. Если бы его украл кто-нибудь из наших, я бы тут же об этом узнала, — сердито сказала Малефисента. — Надеюсь, людям не удалось внушить тебе недоверие к нам.              На секунду ей пришла блистательная в своей простоте мысль — не подставили ли люди это похищение, чтобы обвинить волшебный народец? Чудище будто прочла её мысли:              — Нет, конечно, — сказала она, прыгая по выложенной из наполовину утопленных в воде камней тропинке с той лёгкостью, которая приходит только после долгой практики. — Но, если тебе всё же удастся найти его, это во многом позволит убедить народ Персефореста, что мы с вами на одной стороне. То, что произошло сегодня, говорит о недостатке понимания между людьми и феями. Граф Ален решил, что его сестру оскорбили, и правила хорошего тона просто обязывали его вступиться за неё.              Малефисента окинула Аврору долгим взглядом.              — А уоллербоги... — продолжила та. — Что ж, граф, в отличие от нас с тобой, просто не знает, что они шаловливые, но совершенно безобидные существа. И всё же мне жаль его — получить удар от стражников, а потом ещё и зависнуть в воздухе. Если бы ты не вмешалась, он мог бы упасть и разбиться насмерть.              — Ты заставляешь меня жалеть о своём решении, — задумчиво протянула волшебница.              Аврора рассмеялась, приняв эти слова за шутку. Но на самом деле Малефисента вмешалась тогда только потому, что не хотела, чтобы древесного стража обвинили в смерти человека. Что же касается графа, он мог сломать шею и умереть хоть трижды.              Чем больше фея думала об этом, тем отчётливее понимала, что у Авроры сложилось совершенно ошибочное представление о ней.              Малефисента не была доброй феей — сколько бы девочка ни пыталась утверждать обратное. Начать хотя бы с того, что вначале она видела в Авроре лишь орудие мести королю Стефану.              И неважно, что позднее Малефисента через Диаваля доставала молоко для малышки или приказала лианам подхватить маленькую Аврору, когда та, преследуя бабочку, шагнула с обрыва прямо на глазах у тех безмозглых пикси. То, что всё обернулось к лучшему, лишь их фортуна. Это слепое везенье, что Авроре удалось пробудить в Малефисенте то, что она считала навсегда выгоревшим дотла — и повезло здесь Малефисенте, а не ей.              Нет, это глупо, глупо — видеть доброе в том, кто целиком соткан из зла.              А в душе почти каждого человека дремлют те же семена зла — и только ждут подходящей минуты, чтобы прорасти и раскрыть свои чёрные цветки.              Аврора просчиталась, доверившись Малефисенте, но её уже не переубедить. Эту же ошибку она готова совершить вновь — либо с лохматым принцем, вздыхающим по ней, либо с надменным графом, гарцующим пред ней. Девочка поверит в их доброту, а они попытаются обмануть её — или даже причинят ей боль.              — Оставайся здесь, на вересковых топях, — в порыве сказала Малефисента. — Здесь ты будешь в безопасности. Будешь рядом со мной.              — Но во дворце... — начала Аврора.              Малефисента не дала ей договорить — взмахнула рукой, и в вихре золотого света густой туман, висевший облаком над землёй, растаял, явив покрытый зеленью и цветами дворец со взмывающими в небо шпилями.              Аврора восхищённо ахнула, широко раскрыв глаза и приложив к губам ладонь.              — Теперь у тебя есть другой дворец, — сказала Малефисента. — Роскошный дворец. Могу заверить тебя, что такого дворца ещё никогда ни у кого не было и никогда не будет впредь. Пойдём, взглянем на него.              — Да, да! — откликнулась Аврора, моментально забыв обо всём на свете. — Пойдём, пойдём скорее.              Она первой побежала к дворцу. Малефисента последовала за ней с улыбкой, наблюдая, как развеваются юбки. Аврора пронеслась через цветочный туннель и оказалась в просторном холле — с его высокого потолка ей на голову как снег посыпались розовые лепестки.              Обнаружив на вершине винтовых лестниц свои покои, она замерла в изумлении от колонн из перекрученных узловатых древесных стволов и огромной, как лужайка, постели с вышитыми одеялами, набитыми пухом одуванчиков. С высоты изогнутого открытого балкона она выглянула на вид, пролегающий до самой заводи драгоценных камней. Из неё вырвался попросту девчачий визг.              На мгновение Малефисента пожелала быть птицей, чтобы распушить перья на груди.              — Он прекрасный, крёстная, — воскликнула Аврора, когда они обошли весь дворец. — И я очень хочу остаться здесь, с тобой. Хочу — но не могу. Если мне не удастся затронуть сердца и умы живущих в Персефоресте людей, всё остальное не будет иметь значения.              — Ты их правительница, — сказала Малефисента. — Но и наша тоже. Тебе нужно решить, будешь ли ты править как человек или как фея.              — Ты говоришь так, будто на этот вопрос может быть только один правильный ответ, — заметила Аврора и поддела ногой лежащий у ступенек камешек. Тот несколько раз подпрыгнул, затем отрастил себе ножки и юркнул прочь.              — Ну, скажем так, я в это верю, — ответила Малефисента.              Аврора неожиданно взяла её за руку. Этот жест снова напомнил о том, какой милой, славной девочкой была Аврора — и, несмотря на свой рост и корону на голове, часто оставалась.              — Я хочу, чтобы люди и феи увидели, что могут жить вместе мирно и плодотворно, — сказала Аврора. — Вместе работать, любить и доверять друг другу. Вот как мы с тобой.              Какая твёрдая духом. Какая наивная. Какая добрая. Но что на это ответить? Что Аврора подобрала неудачный пример? Да, она отыскала в Малефисенте потерянную нежность — но теперь замахнулась на то, чтобы научить доброте, любви и милосердию весь мир. Конечно, это ошибка Малефисенты, не сумевшей донести до неё суровые законы, по которым живёт этот мир. Оставалось лишь поклясться себе не позволить, чтобы девочка, взявшись за непосильную задачу, не полегла за неё.              И если это означало уложить кого другого, Малефисента сделает это — даже с удовольствием.              Они поговорили о её недавних делах — например, о том, как она теперь собственным постановлением дозволяла каждому нуждающемуся в стране одного кролика из королевских лесов. Старик — Хаммонд его звали — должно быть, произвёл на неё сильное впечатление. Теперь любой голодный мог прийти во дворец и получить порцию ячменя на каждого члена семьи.              — Конечно, лорд Ортолан не в восторге от идеи и от того, как она скажется на казне, да и я сама побаиваюсь рисков — но, надеюсь, если люди будут накормлены, им не придётся воровать. И они смогут платить налоги. К тому же, — фыркнула Аврора, — что-то казна прекрасно позволяет себе все сладости, которые предлагаются знати. Буквально сегодня вечером меня ждут на банкете, на котором, мне сказали, будут пирожные, кремы, рыба и дичь в соусе. И всё это — пока кто-то страдает от голода. Так и кусок в горло не полезет, — покачала головой Аврора, покручивая кольца на пальцах. Она взглянула наверх — на закатывающееся над куполом солнце. — К слову о банкете. Лучше отправляться уже сейчас, если не хочу скакать по тёмному.              — Я пошлю Диаваля с тобой, если его ещё не сожрали.              — Нет-нет, не стоит.              — Или же, — протянула Малефисента, — можешь выспаться в постели, которая тебе так приглянулась. Я послежу за тобой.              Аврора со смешком кивнула — впрочем, по этому кивку было очевидно, что идея отметена как досадно-невоплотимая. И в целом она выглядела немного нервно. Фея напустила усмешку:              — Что, считаешь себя слишком взрослой?              — Ха-хах, вовсе нет. Не в этом дело.              — Ты работаешь по ночам, я знаю, — сказала фея. Аврора удивлённо дёрнулась. — Это скверная привычка, поверь мне, иначе будешь через двадцать лет строить замки по ночам.              — Что ж, это правда, работы много…              — Оставь её на одну ночь.              — Сомневаюсь, что это поможет. — Аврора помолчала, будто ища слова. — Мне бывает трудно уснуть. Иногда. Думаю, поздние ужины сказываются, да и солнце восходит всё позже, сама понимаешь, зима скоро… — протараторила она. И тут же остановилась, увидев её лицо. — Не надо предлагать мне никаких зелий! Я просто так это сказала! Забудь, пожалуйста.              Фея сжалилась, хотя какая-то горечь засела в горле.              — Что ты делаешь, когда не можешь уснуть?              — Бывает, я гуляю по саду, к фонтану.              — Ночью? Ты заболеешь.              — Ох, нет, я была... там... — Она запнулась и неожиданно покраснела. — То есть, возле фонтана. Я там только иногда. Но там не до этого. Мне не холодно.              Не до этого. Слова прозвучали так странно, что Малефисента невольно подняла бровь.              Аврора уже отвела взгляд и отчаянно подзывала Крапивку, и разве она не прекрасная лошадка, крёстная, и какая быстрая, а всё же хоть бы нашлась Черничка, она, конечно, уже не такая молоденькая, но какая же она ласковая! В другой раз это могло бы показаться обычной неловкостью, той детской смешливостью, которую Аврора иногда в себе находила. Но теперь фея вдруг вспомнила кое-что ещё.              Когда она покидала темницу прошлой ночью, из глубины дворцового сада доносилась музыка — тихая дудка. А ещё — голоса… и не один.              Тогда она не придала этому значения — теперь же кусочки сложились сами собой. Фонтан, ночные прогулки, нелепое смущение Авроры, музыка, голоса. И принц Филипп, который вот уже несколько месяцев никак не желал покидать Персефорест.              Она метнула в Аврору взгляд, и слова уже спрыгивали с языка — когда обратно в глотку их затолкнула боязнь. Её вопрос обязательно вызовет встречный, и не один — почему Малефисента знает, что в саду кто-то был? Она что, была поблизости? Она-то что делала во дворе замка посреди ночи? Вряд ли королеве понравится узнать причину, почему Малефисента вдруг оказалась подле тюремных засовов без её ведома.              Поэтому она сказала, что Крапивка весьма хороша, и что Черничка ей тоже всегда нравилась. Совсем скоро лошадка сорвалась с места и понесла всадницу к Персефоресту. Фея смотрела ей вслед до тех пор, пока серая фигурка не исчезла среди деревьев.              К ночи её настроение не улучшилось — скорее наоборот, чем дольше она думала о разговоре, тем больше убеждалась, что всё обстоит именно так, как она опасалась.              Поэтому вскоре она оказалась у одной высокой сосны в восточном лесу.              Диаваль проснулся не сразу, хотя тыкнула она в него нехило.              — Мы ловим преступника.              Он вяло каркнул, мол, я уже понял — затем вытянул продолговатый прыгучий звук: кто на этот раз?              — Принц Филипп.              КАР!!! КАР?!!              — Нет, он ещё ничего не сделал. Но, держу пари, собирается.              Диаваль несколько секунд смотрел на неё так, словно надеялся, что всё-таки спит и сейчас сон закончится. А затем почти по-человечески вздохнул.              Они добрались до Персефореста далеко за полночь — Диаваль поспевал так ленно, будто надеялся потеряться и быть благополучно забытым. Небо было как дыра черно, да и не привыкли ещё стражники ждать угрозы с неба, а потому никто их не остановил. Падающей звездой она опустилась в саду.              Краски осени осели до утра — серебряный плющ и тёмный мох, состязающиеся за каждый камень, бурые сухие листья на серых ступеньках. Призрачно-белые статуи с залёгшими тенями хором глумились над её трепетом. Глухая пустая тишина вершила здесь — если не считать её быстрого дыхания, вырывающегося паром в холодном воздухе, и журчащего фонтана. Одним взмахом руки Малефисента прорастила густые лианы. Они заткнули отверстия, останавливая воду, и воцарилось настоящее безмолвие.              Она напрягла глаза и уши. Не здесь, но где-то. Диаваль недовольно глядел на неё с вершины фонтана… но вот на балконе прямо над покоями королевы промелькнуло какое-то пятно.              Оно говорило — так тихо, что, пожалуй, человеческий слух не уловил бы этого шёпота; но вот от Малефисенты не спрячешься.              — Ах, Аврора! Если бы моё сердце было луной, тогда вы были бы солнцем, потому что солнце заставляет луну светиться своим отражённым светом, и я сияю... э-э... любовью к вам... Господи! Я СИЯЮ! Чушь какая-то!              Диаваль медленно закрыл глаза.              — Моё сердце как переполненный сосуд, жаждущий излиться на вас... ЖАЖДУЩИЙ ИЗЛИТЬСЯ! Чудовищно!              У Малефисенты опасно дёрнулось крыло. Теперь никаких сомнений. Она была права, она оказалась совершенно права.              — Когда я думаю о вас, меня... А ЧТО меня?!              Едва сдерживая ярость, Малефисента стрелой выстрелила в небо, а оттуда упала — нет, приземлилась, опустилась, она теперь была абсолютно спокойна, ведь она была права — на край балкона. За спиной её вспыхнула молния.              Принц Филипп, косматый и сухощавый, как голодный барашек, сжимал в руке клочок — так он прижал его к груди при виде неё, что никаких сомнений не оставалось: он рассчитывал оставить это в секрете от неё.              — Э-эм... моё почтение, — растерянно сказал он и неуклюже попятился. — Я уверен, что вы ищете кого-то другого, но...              — Я слышала, что ты там лепетал о своей любви. Ты не спросил моего разрешения ухаживать за Авророй. А я, как и все феи, крайне трепетно отношусь к соблюдению правил хорошего тона. И к тому же очень легко обижаюсь.              Принц Филипп глубоко вдохнул, будто надеясь выдохнуть свой ужас. Затем расправил плечи и заговорил:              — Могу ли я попросить у вас разрешения...              — Не можешь.              — Но мне казалось, что я вам нравлюсь, — сказал Филипп, пытаясь изобразить на своём лице дружескую улыбку.              — Нет, не нравишься, — подивилась Малефисента. Кем себя возомнил этот сопляк? Она-то считала, он из тех, кто, даже если ему прольют суп на ноги, только извинится за неудобство, но, похоже, эта глупая копна волос лишь придавала несуразный вид его самодовольной особе. — Впрочем, большую часть времени я едва могу отличить тебя в общей толпе придворных бездельников. Твоя единственная особенность — это то, что ты, пожалуй, слишком здесь загостился.              — Мы с вами оба любим Аврору... — снова начал он.              — Не вздумай сказать ей эту чушь, — сверкнула глазами Малефисента. — Не высовывайся. И остерегайся встать мне поперёк дороги, если не хочешь сделать меня своим врагом.              — Конечно, не хочу, — поспешно ответил Филипп. — Но только не понимаю, право, чем я мог вас обидеть...              Малефисента наклонила голову вперёд, и её тень проткнула принца рогами.              — Ты ведёшь себя так, словно имеешь на Аврору какие-то серьёзные виды. А сам намереваешься лишь заморочить девушке голову оставить её тосковать по тебе, в то время как ты уедешь к себе домой и забудешь её.              — Да я никогда бы...              — Я знаю, что такое непостоянные сердца. Я знаю, что любовь, подобная твоей, падёт перед твоими честолюбивыми планами.              — Вы ошибаетесь, — заявил Филипп прямодушно. — И насчёт меня, и насчёт любви.              — Не испытывай меня, тогда и я твои клятвы испытывать не стану.              Взмахнув плащом, Малефисента шагнула с балкона в ночь, и могучие крылья понесли её вверх, к полной молочно-белой луне. Она глотала холодный ночной воздух, как воду, и Диаваль не мог бы её догнать, как ни старался. Ветер нёс её всё дальше — на границу Персефореста.              В темноте изгородь была младшей сестрой Терновой Стены. Кое-где шипы были с ноготь, а в иных местах уже и с ладонь — такая красота пропадает. С минуту фея размышляла, не ослушаться ли ей Аврору. Диаваль успел присесть на один из кустов, аккуратно переставляя лапки между колючками, и пару раз картинно вздохнуть.              Она погрузилась в работу как в ванну, которой собиралась посвятить всю ночь.              — Что ж! Теперь мы знаем, зачем он так долго оставался, — пробормотала она между делом. Диаваль молчал. — И знаем, почему его не хотят обратно — какие прескверные речи он сочиняет! Какой же из него будущий король! — усмехнулась она. Даже пару избавленных от шипов кустов спустя ответа не последовало. Фея насмешливо сощурилась: — Что? Дуешься, что не дали сыграть добренького напарника для принца?              Тогда ворон наконец каркнул и сорвался с ветки. Хлопающие крылья прямо у её головы смахнули ей все волосы и пару лепестков. Малефисента занесла руку и тут же убрала обратно:              — Ах! Могу ли я, пожалуйста, обратить тебя человеком, чтобы услышать, насколько ты со мной не согласен в этот раз?              Одобрительный галдёж. Фея махнула рукой, и мужчина мягко ступил на траву.              — Позволь угадаю, — сказала она. — Лучше было позволить Авроре самой решить, что делать с его словами. Но ты же знаешь, о ком мы говорим — что бы она сама решила? Она бы восприняла их всерьёз, серьёзнее, чем он заслуживает.              Она развернулась и зашагала к следующему кусту. Ей в спину Диаваль промешкал:              — Мне он показался достаточно серьёзно настроенным.              — Он молод.              — Ты бы предпочла на его месте графа Алена, которому скоро тридцать стукнет?              Фея остановилась, уперев руки в бока:              — Ты слышал ту ахинею, которую он нёс до моего вмешательства? Хочешь сказать, тебе она показалась серьёзной?              Диаваль расхохотался:              — Надо сказать, это было курам на смех, но в этом-то и суть, разве нет? Для нас это забавно, потому что из нас уже песок сыплется. Любовь из всех делает дураков. Он юн, верно, но и она тоже.              — Именно. Поэтому игра не стоит свеч. Эти чувства не продлятся долго. Мне всё равно, что он сказал, — остановила она завязывающийся ответ, — они всегда так говорят. Он может даже искренне верить собственным речам, только вот им нет основания. Они ведь даже едва знакомы!              — Пока что, да, но с чего-то нужно начинать! Возможно, им нужна пара… — он поглядел по сторонам, — не знаю… прогулок по саду при лунном свете.              — Выяснилось, у них таких прогулок было предостаточно!!!              — Да ты что! Ты не шутишь? Каков, однако, наглец! — Лицо его плавно станцевало от удивления к чуть ли не одобрительному задору и даже к гневу. — Ну, мы об этих беседах ничего не знаем — я надеюсь. Так что между ними что-то может цвести.              «Что-то» — конечно, «чего-то» им всегда достаточно.              — Всё равно это не истинная любовь, — она ушла дальше. Фут за футом её несчастное произведение искусства лишалось своей самой полезной функции — оставались лишь цветы.              — Выходит, любовь стоит того лишь в случае, если она с первого взгляда, истинная и обеспеченная навсегда? Ты рассуждаешь как настоящий ворон, госпожа, я и не знал, что ты такой безнадёжный романтик!              Она аж воздухом подавилась.              — Я и не знала, что ты такой мерзавец! Я хочу отрешить Аврору от страданий, но, полагаю, ты о ней не думаешь.              — Конечно, я думаю об Авроре, — ответил он после выдержанной для пущей обиды паузы. — Я думаю, что, возможно, она тоже испытывает к Филиппу чувства, и мы лишаем её шанса услышать от любимого человека, что они взаимны.              Вновь фея со вздохом остановилась. Без приглашения в её уме запылал тёплый зимний ослепительный закат и её собственное шестнадцатилетие. Перед ним — недели хождений вокруг да около её собственного так называемого признания, заплетённого языка. Тот восторг, когда не пришлось говорить ни слова, и то упоённое чувство, что ей повезло получить этот поцелуй.              — Что ж, будь оно так, как ты говоришь, только какое это имеет значение? — развела она руками. — Сейчас они беседуют под луной и упиваются компанией друг друга. Но когда его родители наконец-то вспомнят о его существовании, он вернётся в Альстед к своим обязанностям, к жизни, которая мало связана с ней. Какую бы любовь он ни чувствовал сейчас, она не переживёт подобного.              — Ну а если переживёт?              — Лучше не проверять.              — Это ты так считаешь, а он был готов рискнуть.              Фея хмыкнула:              — Неудивительно — он же делал это не ради неё, а ради себя. Ты, быть может… Осторожнее, — одёрнула она его. Диаваль собирался сорвать розу. — Ты, быть может, мне не поверишь, но я не лишена жалости к принцу. Вероятно, ему тяжело молчать, он хочет облегчить собственную слабую душу — но только почему его желание быть услышанным должно быть для меня важнее её покоя? Почему ради этого Аврора должна быть обременена ещё и его чувствами?              — Почему они обязательно бремя?              — Потому что они требуют ответа.              Диаваль перекатывал в руке цветок на коротком стебле, увешанный шипами.              — Не знаю... Мне кажется, иногда тебе просто необходимо сказать. Хотя бы затем, чтобы перестать жить догадками.              — То есть, опять же, ради самого себя. Ценой собственного облегчения ты заставляешь другого выбирать между твоим счастьем и твоим горем.              — Стало быть, лучше вовсе молчать? — хмыкнул тот.              — Пока кто-нибудь не придумает способ брать сказанное назад.              Диаваль смерил розу томным взглядом и уложил её во внутренний карман плаща.              — Не знаю… — повторил он ещё слабее, чем в предыдущий раз. — Может быть, не стоило бы так опасаться, даже если бы они были вместе и разошлись. Если любовь не продлится, как ты говоришь, то и печаль не останется надолго. В конце концов, такова жизнь, для опыта равно полезна любовь и её потеря.              — О, неужели? Тебе понравилось, когда тебя бросили ради другого, а, Диаваль? Ты счёл это ценным жизненным опытом?              Он приосанился, словно та роза его уколола. Она тоже приподняла бровь — в конце концов, нужно признавать, что задаёшь дерзостный вопрос.              — На тот момент нет. Но позже — вполне. — Он с ухмылкой повёл плечом. — И, к слову о жизненном опыте, я семнадцатый год подряд по два раза на дню летаю по двум королевствам ради тебя. Если птица может, то и принц найдёт способ — не за море же он отбывает, в конце концов! И раз уж ты решила вырыть Эрин из могилы, — стрекотал он; нет, его это правда задело, она чуть не рассмеялась, — она пускай и не оказалась моей истинной любовью, а я вот живу припеваючи и, может быть, даже вижу любовь на туманном горизонте, уж обо мне не бес-по-кой-ся!              — За тебя тщетно беспокоиться, ты и обманываться рад, — махнула фея. Ей однобоко улыбнулись. — Впрочем, Аврора ведь также сорвала их помолвку. Немалы шансы, что даже если бы он признался, это она разбила бы ему сердце. Это, к счастью, уже не наши забо... Там лошадь.              — Что?              Ворон последовал её примеру и вгляделся в ночную мглу.              Следующие несколько минут пролетели в каком-то странном вихре. Была лошадь и был человек на лошади. Они не были одним целым: первая топала ногами и закладывала уши, небось от собственного недовольного ржания, а второй пытался её приструнить. Черничка в очередной раз задрала голову, посмотрела прямо на них, навострила уши — а затем, вопреки отчаянному сопротивлению всадника, свернула с дороги в их сторону.              Если, конечно, это был не какой-то другой конь, несущийся прямо на них.              Впрочем, объясняться долго не пришлось. Черничка сама решила вопрос о своей личности: застав их, она с усердием принялась тыкаться мордой Диавалю в плечо, словно встретила старых приятелей. Или хотела вдохнуть его в себя.              Когда Диаваль сказал, что его любовь уже не за горами, она и представить себе не могла, что он имел в виду это настолько буквально.              Перед ними действительно была пропавшая лошадь Авроры — та самая, что была её любимицей в лесном домике, и та самая, которую, как все полагали, увёл конюх Саймон. Разбойник, разумеется, заявил, что лошадь принадлежит ему — с завидной невозмутимостью, как будто ему каждую ночь посреди поля угрожают проклятьем рогатые феи. На вопрос о мальчишке он тоже ответил, что ничего не знает.              Малефисента не поверила ни единому слову. И в любой другой день она бы с азартом разыграла очередную мистерию перед воришкой и выпытала ответы, но сегодня она была не в настроении — а потому он уже вскоре обмяк в облаке пыли и тяжело сполз из седла прямо в пожухлую траву, едва не нарвавшись на один из ниспавших шипов.              — Вот видишь? — вздохнула фея. — А представь, если бы они ещё и росли. Он бы не покинул королевство!              Тогда она и поняла, что и завершить начатое, и отправить бандита по нужному адресу за одну ночь не успеть. К тому же, наверняка этот разбойник был участником группы, а те уже могут пролить свет на судьбу мальчика. Терять время было нельзя.              Она перевела взгляд на Диаваля.              — Сможешь поехать верхом?              Он покосился сперва на довольную Черничку, затем на бесчувственного разбойника.              — Попробую.              — Попробуй как следует.              И вот, со взваленным поперёк седла телом и попутными извинениями перед Черничкой, Диаваль двинулся обратно к замку с указанием передать находку Джону, или Хью, или любому другому охраннику, кто выглядел бы хоть немного адекватным. С тяжёлым сердцем и путаными мыслями Малефисента продолжила свой неблагодарный труд — убирая шипы и заодно добавляя цветам запах: мускусный, отдалённо напоминающий запах гнилых слив, с пьянящей сладостью.              Следующий день вновь начался после обеда, да ещё и с ворона. Он сидел, свесив ноги, на соседней ветке Рябинового дерева, когда дальний гул разбудил её.              — С крыльями ты выглядишь по-другому, ты знаешь? В тебе есть какая-то лёгкость.              Она проигнорировала этот лепет.              — Только не спрашивай меня, что мне снилось, — протянула она.              — У меня есть вопросы получше. Во-первых, и давно ты снова спишь на деревьях, госпожа? — улыбался Диаваль. — Во-вторых, где можно найти Робина, если он не дома?              — Зачем он тебе?              — Аврора скоро прибудет на вересковые топи по какому-то делу. Думаю, связано с соглашением.              Он провёл ночь в замке и, должно быть, утром сыграл в шпиона, вспоминая старые добрые времена. Разбойник уже томился в тюрьме, только вот след мальчишки так и не нашли. Впрочем, оказалось, что репутация у Саймона была далека от безупречной: его не только обвиняли в краже королевской лошади и какой-то серебряной посуды; молва заставала его за игрой в кости, и могло сдаться, что все проблемы пошли от крупного проигрыша. Что-то здесь не сходилось. Если только со дней службы Стефана при дворе слугам не стали выдавать на порядок больше жалованья, фея сомневалась, что этот мальчишка вообще располагал достаточными деньгами, чтобы их где-либо проигрывать. Здесь и без долгов можно начать красть. Однако Хью высказал неприятное предположение, что на разбойников мальчик всё-таки наткнулся, и те просто избавились от него.              На этом новости не заканчивались. Аврора отправила в город глашатаев, чтобы те пригласили местных фермеров и продавцов за небольшую плату оставить свои дела и прийти в замок для разговора с королевой. Поварихи на кухнях заготавливали мясной нарезки и пирогов на целую ораву. Группку подданных послали даже на границу нарвать немного роз — для украшения зала, как он сказал, когда она начала было возмущаться.              — Нянюшка Стоут, говорят, речь толкнула, чуть ли не длиннее аврориной, — сказал Диаваль. — Мир-мир, любовь-любовь и всё такое прочее. Как славно было жить до Генри.              — Не удивлюсь, если после заключения Брэмбла её вернут в должности, — хмыкнула фея.              На вересковые топи тоже принесли весть, что вечером их будут ждать на какой-то важный разговор. Встречу назначили в долине, где росло много камыша — и где когда-то Аврора впервые очутилась на Болотах. Там же, Диаваль добавил порывисто, ещё шастал чёрный кот. Так он вновь расстроил её планы на приятный вечерний полёт — кота пришлось искать под каждым листом и в каждой норе. Когда по пути они отыскали Робину и тот услышал предысторию, он вдруг тоже взглянул на Малефисенту угрюмо, что, пожалуй, было первым разом, когда он в чём-то сошёлся с Диавалем во мнении.              Чем ближе к месту они подходили, тем больше к ним примыкало опаздывающих грибных фей, каменных кабанов и снежных фей с другого конца топей. Располневший от сладкой жизни Рукус и безупречная Роуг, парочка старых воронов, покрикивали в вышине с непривычки видеть столько народа за раз. Робин пошёл вперёд и Малефисента послала Диаваля следом, а сама осталась разыскивать кота.              Издалека она слышала, как галдят и улюлюкают существа, как обсуждают пропавших коров, проклятья и подменышей. Звучный низкий голос Бальтазара произнёс, что люди слишком громкие. Потом другие начали подхватывать собственные обвинения в адрес людей, одно серьёзнее другого. Разве они не охотятся на нас? говорил Робин. Разве они не пытаются обманом лишить нас нашей магии и украсть то, что принадлежит нам? Они хотят завладеть нашим добром и нашей магией — и они хотят нашей смерти.              Сэр Грэм Гласистый оказался под листом папоротника. Он норовил расцарапать её, но явно не ожидал оказаться в воздухе в облаке пыльцы прежде, чем его когти оказались около её рук. А вот маленький росток валерианы понравился ему гораздо лучше…              — Я слышала рассказы о том, что люди и феи не всегда враждовали, — сказала Аврора, поднимая на ноги. — Что до того, как начал править король Генри, они жили в мире и дружбе.              И… Да, когда-то всё было по-другому, начали говорить феи. Их шёпот туманом пополз по поляне. «Тогда, если людям нужны были мои камни, мы всегда могли договориться, устроить обмен». «Тогда их дети играли с нами». «Тогда люди оставляли нам угощения, а мы им в ответ дарили свои подарки».              Таковы были предполагаемые дни до короля Генри, дни, которых Малефисента не застала.              — Да! — воскликнула Аврора. — Так было — и так может стать вновь. Я знаю, что может! Вот почему я устраиваю праздник. Через два дня. Будут танцы, игры, и угощение тоже будет. И будет готов договор, который можно будет подписать.              Волшебный народец начал перешёптываться.              — Пожалуйста, приходите, — сказала Аврора. — Я вас очень прошу.              Малефисента приземлилась на лужайку. Она погладила кота ногтями, и тот громко заурчал, уткнувшись мордочкой в чёрное платье.              — Моя дорогая, — в тон промурлыкала Малефисента. — Мы двумя руками и крыльями за.              Её появление и заявление, казалось, сказали волшебному народцу, что собрание окончено. Водяные феи юркнули в глубину озера. Уоллербоги, по своему обыкновению, начали пререкаться друг с другом. Фея-ёжик укатила в свою норку. Робин присел в сторонке и принялся выстругивать ножиком верхушку посоха из длинной палки. Диавал посмотрел на кота в её руках так, словно тот что-то у него украл. Аврора смущенно наблюдала за ними всеми, и Малефисенту пронзило чувство смущения. Ей нравилась власть, но, возможно, не ценой того, что жители вересковых пустошей по-прежнему слушались её охотнее, чем свою королеву.              — Это... — начала Аврора.              — Да-да, твой сказочник, — ухмыльнулась фея. — Впрочем, кажется, быть котом ему весьма по душе. Выглядит счастливее, чем когда был человеком.              — Никто не счастлив быть человеком, — пробормотал Диаваль. — Вот дракон? Вот драконом я бы не отказался снова побыть.              — Верни ему прежний вид, — сказала Аврора.              — Предупреждаю, меня его истории не впечатлили.              — Удивительно, — покачал головой Диаваль и получил в свой адрес притворно кислый взгляд. Она сбросила с себя кота, и тот с обиженным завыванием приземлился на мох, но тут стал с интересом принюхиваться.              Малефисента взмахнула руками так, словно стряхивала воду с пальцев. Кот немедленно начал расти, с него клочьями исчезала чёрная шерсть. Минута — и перед ними уже стоял на четвереньках средних лет полнотелый мужчина. В тёмной копне вьющихся волос показывалась проседь, дорожная одежда. Вначале он выглядел просто изумлённым — но потом, увидев Малефисенту, изменился в лице.              — Ты... ты... ты кошмар!!!              Надо же! А как к ней тёрлись!              — Прелестное выражение, надо будет запомнить, — сказала она. — Учти только, посмеешь своими сказками снова огорчить меня — никто не знает, что я могу сделать. В следующий раз станешь рыбой или улиткой.              — Нет-нет, Вам не о чем переживать, — успокоила сказочника Аврора, присаживаясь подле него на корточки. — Она вовсе не такая. — Королева сняла тяжёлый золотой перстень с крупной жемчужиной и протянула его сказочнику. — Вот, примите как извинение з ваши страдания.              — Я именно такая, — обиженно пробормотала Малефисента.              — Давайте-ка я покажу ему, как выйти с вересковых топей? — предложил Диаваль — и, не дожидаясь ответа, обхватил мужчину за плечи, игнорируя его попытки вырваться. — Пойдёмте-пойдёмте. По дороге посетуем на превращения, сколько вам угодно. Ведь на свете так мало людей, кто по-настоящему мог бы понять наши с вами проблемы...              Малефисента долго провожала их взглядом — а затем её подозвала к себе на мох Аврора.              — Теперь ты довольна?              — Да, — кивнула та и прижалась головой к плечу своей крёстной. Фея рассеянно погладила золотистые волосы королевы. Аврора спросила, вздохнув: — Как ты думаешь, я была бы намного хуже, если бы выросла в замке? Я бы тоже ненавидела фей?              — Я думаю, что ты родилась на свет с щедрым сердцем, — ответила Малефисента. — И сделать тебя иной не смог бы никто.              — Ну, может, тогда боялась бы их?              — Ты никогда ничего не боялась. Даже того, чего следовало бы. — Услышав эти слова, Аврора горделиво улыбнулась. — Пойдём, поедим вместе.              Они вернулись к лесному дворцу, где за увитым вьющимся плющом столом угостились горой горячих медовых лепёшек и варёными гусиными яйцами. Наевшись, Аврора откинулась на подушки из мха и уставилась на звёзды, сверкающие в просветах между листьями плюща.              — Вижу, тебе здесь нравится, — сказала Малефисента, приподняв одну бровь. — Хотя бы немного.              — Конечно, нравится, — ответила Аврора, сладко потягиваясь. — Очень. А больше всего мне нравится, что ты сделала его для меня.              Фея опустилась рядом, стараясь не заломить перья. Аврора посмотрела на неё так, словно о чём-то раздумывала, но затем лицо её вновь прояснилось, и она подсела под одно из её крыльев. Казалось, всё между ними стало как встарь, когда Аврора ещё не знала, чья она дочь, и что её отец сделал с Малефисентой, и что Малефисента сделала с ней.              — Хочешь, я постелю тебе постель, как когда ты была ещё маленькой, Чудище? — спросила Малефисента.              — Хочу, — хихикнула Аврора, услышав своё детское прозвище. Малефисента взмахнула рукой, и одеяла сами расправились поверх кровати, мягкие и пышные, словно облака. Аврора тут же забралась под них, устроившись с таким довольным видом, что оставалось лишь качать головой. Марджори в замке её совсем, должно быть, избаловала. Малефисента фыркнула и уже собралась отойти к окну, чтобы улететь через балкон, но Аврора вдруг спросила: — Ты однажды пришла ко мне, когда я болела. Когда у меня были первые цветы, кажется. Я видела тебя у двери. Это правда? Ты ведь иногда приходила посмотреть, как я сплю?              Малефисента замерла.              — Иногда.              Аврора помолчала.              — Я помню, тогда очень хотела, чтобы ты зашла.              — Я тоже, — обронила фея. Аврора посмотрела на неё так, что Малефисенте вдруг стало не по себе. Слишком много нежности было в этом взгляде. — Спи уже.              — Останешься сегодня?              Как, как она могла она отказать?              Аврора улыбнулась и устроилась удобнее под одеялом. Малефисента пересела на диван у стены, обернулась крыльями и ещё долго смотрела на девушку, пока сон наконец не настиг её.              А когда она проснулась среди ночи и по привычке бросила взгляд на кровать, та оказалась пуста.              Вышитые одеяла свалены в сторону, одно из них свисает до пола — похоже, что его нетерпеливо сбросили с себя ногой. Малефисента осмотрелась вокруг. За окном, роняя серебристые листья, качались на ветру деревья.              Малефисента покинула дворец и шла до тех пор, пока не наткнулась наконец на отпечатки босых ног на влажном мху. Судя по ним, Аврора шла спокойно, никуда не торопясь, а значит, в любую минуту могла возвратиться. Может, эта отлучка просто связана с потребностями тела. Опрометчиво было преследовать её — Диаваль так же дёргался от каждого шороха, когда зимними месяцами ночевал у неё в пещере, и она прозывала его за это трусом и чем посмешнее.              Но прошла минута, и вторая, и третья, и Малефисента начала волноваться. Она двинулась по цепочке этих следов, и чем дальше шла, тем сильнее её охватывала тревога. Слишком много вещей и людей пропали в последнее время, и они так и не нашли преступника. Слишком многие люди во дворце могли плести интриги и выбрать этот день, чтобы заманить в паутину королеву. Крылья непроизвольно задрожали и раскрылись, готовые подняться в воздух и поискать Аврору сверху. Однако вокруг росли закрывающие обзор густые деревья в цвету — так она просто потеряет след.              А затем она услышала голос — но не Авроры, нет, ниже, он явно принадлежал мужчине. Малефисента бросилась вперёд, ловко лавируя среди деревьев — и застыла, увидев Аврору и идущего рядом с нею, заложив руки за спину, Филиппа.              Филипп, здесь — после того, как Малефисента его предупредила! Посмел открыто бросить ей вызов!              Её ошпарила такая ярость, что она даже задохнулась. Она затмила даже облегчение оттого, что Аврора цела и невредима. Малефисента смотрела на Филиппа, но видела перед собой Стефана, а когда переводила взгляд на Аврору, то видела лишь боль.              — Вы действительно пришли сюда ради нашей прогулки? — спросила принца девушка.              Малефисента притаилась за деревом, чтобы не попасться им на глаза.              — Я надеялся прийти намного раньше, но... — Филипп запнулся и горько хохотнул над собой, — ...но опять заплутал. Вы ведь знаете, здесь водятся феи, которым по душе водить людей по кругу. Но я постарался обратиться к ним ласково, и они привели меня к вам, когда наигрались.              Аврора улыбалась и смотрела на Филиппа такими глазами, словно восхищалась этим недотёпой. Нужно было попросить тех фей загнать его хороводом в болото, из которого и за пару недель не выберешься. А лучше месяцев.              Филипп взял Аврору за руку и сказал:              — Я должен бы вас увидеть...              — ...чтобы сказать, что вы уезжаете в Альстед? — закончила за него Аврора, опуская взгляд на их сомкнутые руки. Филипп удивлённо поднял бровь. — Леди Фиора поведала мне, что к вам жаловал гонец из дома, — и Аврора зачастила так, словно старалась поскорее произнести заранее отрепетированный текст. — Я знаю, вы должны ехать, но я... я надеялась, чт вы изволите остаться ещё хотя бы на несколько дней. Видите ли, я устраиваю празднество, и было бы очень хорошо, если б вы смогли прийти на него и потанцевать с феями — ведь вы же их не боитесь, в отличие от жителей Персефореста, и станете им примером...              — А если я приглашу на танец вас? — спросил принц.              — Тогда я, скорее всего, наступлю вам на ногу, — рассмеялась Аврора.              — Я надену свои самые тяжёлые сапоги, — улыбнулся Филипп.              Аврора вгляделась ему в лицо, как в светило.              — Так, значит, вы согласны ещё ненадолго задержаться у нас?              Что ж, Малефисента была согласна на то, что он согласен ещё немного задержаться у них. Лишняя пара дней ничего не решает, пусть прощается с ней хоть три дня подряд — главное, что, похоже, ей удалось-таки убедить Филиппа убраться уже наконец восвоя…              — Но есть ещё кое-что, — начал Филипп. — Прежде чем уехать, я хотел сказать вам...              Нет. Ничего этот заезжий гастролёр не хочет.              Она вышла из тени, распахнув крылья. Отточенный коготь сверкнул в лунном свете, а руки окутало зелёное пламя.              — Ты ослушался меня, маленький принц.              — Крёстная! — задохнулась от удивления Аврора. — Что ты здесь делаешь?              — Не даю ему совершить ужасную ошибку, — ответила Малефисента.              Аврора вклинилась между ними и возмущённо воскликнула:              — Прекрати запугивать Филиппа! И вообще — о какой ошибке ты толкуешь?              Малефисента оказалась бессильна ответить. Она не могла рассказать Авроре, что подслушала его признания в любви; именно о них Авроре и нельзя знать.              — Он не получил моего разрешения находиться на вересковых топях, — выдала она вместо этого. — Я уже предупреждала его и не терплю непокорства.              — Филипп хотел поговорить со мной, — возразила Аврора. — И он мой друг. Ему не требуется получать твоё разрешение, если у него есть моё, потому что ты сделала меня королевой вересковых топей.              Малефисента была слишком рассержена, чтобы сохранять спокойствие:              — Его ошибка в том, что он пришёл сюда, твоя же — в излишней доверчивости. Что ты знаешь об этом принце?              — У меня никогда и в мыслях не было причинить вред Авроре, — вклинился в их разговор Филипп. — И вересковым топям тоже. Готов поклясться своей жизнью.              — Необдуманные слова, как бы тебе не пожалеть о них, — проворковала Малефисента.              Соблазн был велик. Проклясть его. Вдохнуть в его клятву жизнь. Сделать так, что если он причинит Авроре хоть малейшую боль, то сам почувствует в три раза большую. Проклясть его так, чтобы, если он посмеет поднять руку на любого обитателя топей, то тут же упадёт замертво…              — Перестань на него так смотреть! — Аврора дрожала от ярости. Аврора, которая ненавидела злиться. Аврора, в последний раз накричавшая на Малефисенту давным-давно, когда узнала, как много тайн от неё скрывали. Когда узнала, что Малефисента вовсе не её защитница и не крёстная, но враг.              С тех пор Малефисента больше никогда не хотела, чтобы она считала её врагом.              Она глубоко вдохнула раз, другой — и зелёное магическое свечение стало тускнеть.              Есть другой путь.              — Возможно, мне следует лучше узнать Филиппа, — процедила она, хотя едва находила силы взирать на него без желания стереть в пыль. Нет, не ей нужно лучше узнать Филиппа, а Авроре. Малефисенте с принцем всё и так ясно, а вот Аврора пусть узнает его поближе, чтобы различить его ложь и притворство. А самой Малефисенте при этом будет проще проследить, чтобы принц действительно уехал в свой Ульстед, и поскорее. — Принц, приходите поужинать с нами на вересковые топи. Скажем, завтра вечером, накануне праздника… И вашего отъезда.              — Сочту за честь принять ваше предложение, — учтиво ответил принц, потому что приглашение было сделано вежливо и нисколько не напоминало перчатку, брошенную в знак вызова на дуэль.              Вот и отлично. Пусть придёт на вересковые топи. Пусть сядет за её стол и преломит с ней хлеб. В нём любви к феям не больше, чем у других людей. Её «хлеба» будет достаточно — он невольно раскроется и покажет Авроре своё истинное лицо.              — Соглашаться вовсе не обязательно, — возразила Аврора, и в её голосе отчётливо прозвучало желание отговорить принца.              — Если он хочет заслужить моё одобрение, то примет моё предложение.              — О, разумеется, — с поклоном сказал Филипп. — Я и не думал от него отказываться.              Аврора нахмурила брови, но склонила голову.              — В таком случае доброй ночи, принц, — склонила голову набок Аврора. — С вашей стороны было очень любезно проделать столь долгий путь, чтобы сообщить мне новости. Очень жаль, что нам не удалось закончить нашу с вами прогулку по саду.              — Быть может, она состоится после завтрашнего ужина? — предложил Филипп.              От этих слов на лице Авроры расцвела широкая улыбка, и глаза Малефисенты с трудом не откатились к затылку. Беззаботно помахав на прощание рукой, принц Филипп покинул вересковые топи, провожаемый колючим взглядом Малефисенты.              — Почему он тебе так не нравится? — развернулась Аврора, и в её голосе вновь всплеснулся гнев. — Он мой добрый друг с тех пор, как я стала королевой. Ужели ты тоже мнишь, что он пытается добиться моей руки, как это предполагает лорд Ортолан? Это просто смешно. Но даже если ты так думаешь, то будь спокойна: меня совершенно не интересуют никакие ухаживания!              Это... была хорошая новость.              — Я лишь хочу, чтобы ты избежала моих ошибок, — Малефисента опустила ладонь на плечо Авроры. Возможно, она поторопилась с выводами. — Ты ещё мало знаешь о мире, как и я когда-то. Мне этот недостаток многого стоил, и я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу. Я бы не хотела, чтобы тебя предали, чтобы твоё сердце было разбито — даже добрым другом.              Аврора отстранилась.              — И что же ты мне предлагаешь? Окружить своё сердце колючей изгородью?              — Ты и есть моё сердце, Чудище, — ответила Малефисента. — И ты права: я яростно охраняю его.              ...Когда Диаваль вернулся из Персефореста на следующее утро — или, вернее, когда Малефисента увидела его после обеда — на нём болталась рубашка, которой у него раньше никогда не было.              — Только не говори, что это рассказчика, — подтрунила фея, вглядываясь в своё отражение в глади воды. Мимо прожужжала водяная фея.              — Я ему не настолько понравился. А вот его труппа голиардов… или вагантов, как их там… в общем, они мне оказали радушный приём… — протянул Диаваль тоном, который давал понять: его могли запросто уложить на устланную сеном койку, которую тот соотнёс с гнездом. Рубашку это не объясняло, правда. Ладно если бы то была красивая рубашка — но нет, уж сильно балахонились её рукава, чересчур высоко застёгивался воротник, и отливала она странным красным цветом на свету.              Вода вновь подёрнулась — на этот раз оттого, что в неё упал лепесток.              Топи гудели: народец чуть не лопался от энтузиазма при мысли о том, что им предстоит так далеко уйти от дома, увидеть замок и людей вблизи, а также предвкушать танцы, обещанные королевой. Им обещали «майские деревья», игры и лучших музыкантов с округи. Какая-нибудь цветочная пикси сейчас разочаровалась в своём выборе ткани для наряда и вышвырнула её прочь прямо Малефисенте под нос.              Фыркнув, фея незаметно заколола булавку на затылке под лентой и на пробу потрясла головой. Ни один локон не выпал из повязки. Недурно. Мастерство не пропьёшь.              Диаваль отвлёкся от самолюбования и удивлённо покосился.              — Ох. Владычица тьмы. Давно не виделись.              Завтрашнему пиру предшествовал, конечно, сегодняшний.              Таков был её образ на вечер — заострённые углы и блестящие жуки вместо бус на горле. Узнав о её планах на Филиппа и о предшествовавшей им истории, ворон, должно быть, изо всех сил постарался сохранить на лице абсолютное отсутствие каких-либо выражений, хороших или плохих, чтобы не спровоцировать очередной спор. И всё же, когда по вересковым топям потянулись голубые призрачные сумерки и время прихода принца приближалось, он вызвался проводить его. Что ему возбранили сделать. Волшебница надеялась, что в этот раз феи всё-таки заманят его в трясину. Диаваль шутку не оценил.              — Ты хочешь, чтобы у него всё получилось, верно? — сухо спросила фея. Он нырнул в своё рядовое платье.              — Я хочу посмотреть, что будет.              Что ж, если он так норовил поучаствовать, было для него одно дельце. Такое, которое кроме него никто и не смог бы выполнить.              Аврора подоспела к первым звёздам, переливающаяся в своём убранстве, то краснеющая, то бледнеющая. Ей Малефисента предоставила выбор места: широкое озеро, усеянное крошечными островками, а под водой светили, переливаясь, разноцветные огни. Блестящие словно рыбы нимфы выскакивали на поверхность и вновь погружались в озеро.              Феи, будь они прокляты, привели Филиппа целёхонького и даже на коне. Они поманили его к центральному, самому большому острову, где Аврора и Малефисента уже поджидали его подле длинного стола под высоким, наполненным мигающими светящимися феями деревом. На её плече нахохлился Диаваль, а волшебный народец: уоллербоги, древесные стражи, грибные феи, фокскины — в упор разглядывали Филиппа, перешёптываясь. Им приходился по вкусу его тёмно-синий лоснящийся бархатом дублет, а уж золотые шнурки на груди они не прочь были и сами носить.              На Авроре же было лёгкое, развевающееся на ветру одеяние цвета слоновой кости. Распущенные волосы золотым водопадом рассыпались у неё по плечам, на голове вместо короны был сплетённый из цветов венок. Пока она изящной поступью шла босиком навстречу принцу, тот разглядывал её, словно она плавила в нём кровь.              — Вы сегодня прекрасно выглядите, — вот что ему пришло в голову, когда он очнулся. Одна из фей-ёжиков, подойдя, взяла поводья его коня. Филипп спрыгнул с седла — и к его величавому наряду добавились увязшие в грязи сапоги.              К краю острова подошла и Малефисента. Она широко улыбнулась.              — Вы пришли, — сказала она, и тот скукожился, будто его отругали. Не то чтобы это получилось случайно.              Под руку Аврора и Филипп двинулись к ней. Принц поглядывал на банкетный стол: по всей своей немалой длине он был застелен алой скатертью, а серебряные блюда ломились от еды, которой, она подозревала, в Альстеде не найдёшь. Пляшущие огни свеч отражались в кувшинах и кубках из чёрного стекла.              — Будем садиться за стол, крёстная?              — Да, конечно, — ответила Малефисента, жестом приглашая гостя. — Не морить же вас голодом.              Сама волшебница заняла место во главе стола, за высоким стулом из чёрного дерева со специальными подкрыльниками, искривлёнными, как рога. Филиппу как почётному гостю полагался такой же — на другом конце стола.              — А ты, моя дорогая, — повернулась фея к Авроре, — садись рядом со мной.              Фея-опоссум в пелеринке придвинула предназначенный для Авроры стул. Он был вырезан в форме расправленных крыльев и позолочен так, что блестел почти столь же ярко, как локоны Авроры. Начали рассаживаться и остальные феи: одни забирались на приставленные к столу пеньки, другие устраивались на сложенных горкой подушках, а самые высокие феи расселись на низких скамейках из выдолбленных древесных стволов.              Теперь принц был всецело в её внимании. Впрочем, возможно, лишь бы только не встречаться с ней взглядом, Филипп рассматривал стол. Он зажевал щёку, примеряясь к столовому прибору, удобно сочетающему в себе вилы с кинжалом на обратном конце, и не удержался, когда маленькая фея-ёжик подлила ему ароматной тёмной бузинной воды — отпил глоток и сделал приятно удивлённый вид. Тут же она потеряла его из виду, — он поднимал кубок всё выше и выше, пока не осушил его до дна. Он поглядел по сторонам, небось ища похвалы за то, что пьёт воду — но его гордость длилась недолго. Увидев, что первое блюдо медленно ползёт к нему по столу, он чуть было не откинулся назад вместе со стулом.              — Что-то не так? — поинтересовалась Малефисента.              — Нет-нет! — тут же икнул Филипп. И, наверное, вспомнил о своей родословной, потому как решительно подтянулся.              И начался парад. Теперь блюда подкатывали к принцу одно за другим — начиная громадными гроздьями винограда, известными на все Топи. Далее последовало ассорти из грибов: лисичек, сладких как мёд опят с ведьминых кругов и, наконец, вкуснейших золотистых трутовиков, бережно отобранных с гниющих деревьев западных лесов — всё во вкуснейшем соусе с диким чесноком. Затем последовали заправленные маслом болотные водоросли и самфиры, чья солёность перебила бы любой другой вкус — уоллербоги любили только такие, потому что других вкусов почти не различали.              Эти блюда сменила процессия яиц: змеиных, перепелиных, ласточкиных и каких только ещё — белых и коричневых, голубых и крапчатых. Некоторые подносы несли на своих спинках жуки, другие покоились на панцирях черепах. Третьи с помощью заклинаний передвигались самостоятельно.              Затем поползли горки ежевики и терновника, вместе с которыми вышагивал кувшин свежайших сливок от местных заблудших коровок. На пятки им наступало блюдо с хрустящими жареными пауками и продолговатыми белыми змеиными яйцами — это чтобы Диавалю было что доесть, когда всё закончится. Ну и для принца, конечно. Впрочем, пока ничего из предложенного он к себе не положил. Немного грубо. Ради него ведь старались.              Миртл, миниатюрная фея, покатила по столу большую супницу на колёсиках. Там пыхал ярко-зелёный потаж из черемши и крапивы. Фея грозно взмахнула половником и бесцеремонно плеснула суп в стоящую перед принцем Филиппом миску.              — Мы надеемся, вы ничего не имеете против простой пищи, — просияла Малефисента.              Лицо сидящей рядом Авроры напряглось. Едва притронувшись к собственному голубому яйцу и кексам с мёдом, она поглядывала на Филиппа так, словно ожидала, что он в любой момент может выбежать из-за стола. Что ж скрывать, на это фея и рассчитывала. Но принц, похоже, решил держаться — или вспомнил, что феям лучше не дерзить — и выдавил:              — Все ваши угощения выглядят просто превосходно.              — Так попробуйте хоть что-нибудь, — предложила Малефисента, вонзив клыки в гроздь чёрного винограда. Она представляла себе кисть целым семейством, из которого она срывает ягоды одну за другой, убивая одних и других оставляя сиротами. — Я не знала, что вы предпочитаете, поэтому мы приготовили всего понемножку.              — О да, я вижу…              Аврора поднесла к своим губам кубок и улыбнулась принцу — какими такими мыслями они обменялись при этом перегляде, Малефисенте оставалось гадать, но её взгляд, похоже, придал юнцу сил. Он схватился за ложку, зачерпнул из тарелки и поднёс суп ко рту. Смешной звук вырвался из него. А потом Филипп отправил в рот вторую ложку, ещё одну, и ещё, а потом подцепил на тарелку несколько грибов.              Когда к нему подъехали медовые кексы, он взял сразу три.              Нет, так не годится. Будто смахивая пыль с воротника, Малефисента коснулась лапок Диаваля — и тот беззвучно взмыл и скрылся в подлеске. Вскоре он вернулся, закружил над головой принца — а затем опустился у него под боком и плюхнул на пустую тарелку свою припрятанную добычу — мёртвую мышь.              Тут уже у Филиппа не было шансов — от подобного и фей иногда воротило, — а он же хрипнул через нос и, будто околдованный, вперился глазами в застывший в беззвучном крике ротик мыши. Диаваль, конечно, постарался — даже в крови вымазался. Он устроился возле своей тарелки и принялся деловито разрывать мышь на куски и заглатывать их.              — Прошу меня извинить, — пропела со своего конца стола Малефисента. — Не желаете ли мяса, принц?              Филипп медленно моргнул. Придерживая мышь лапкой, ворон отдирал от тушки красные полоски плоти и заливал кровью тарелку. Она знала, у него была привычка обчищать с костей абсолютно всё до последней крошки — хотя и задавалась вопросом, не стошнит ли принца прежде, чем ему доведётся это увидеть.              — Здесь мяса и для одного Диаваля, пожалуй, мало, — пробулькал он. — Ему совершенно не обязательно со мной делиться.              — Но ведь он приберёг для вас глаза, — сказала Малефисента. — А это самый лакомый для ворона кусочек. Когда их жуёшь, они взрываются во рту как икринки.              За столом стало тихо. Волшебный народец замер в ожидании.              — Я предпочитаю сердце, — ответил Филипп.              — Филипп... — начала Аврора.              Но Малефисента уже поднялась со своего стула:              — В самом деле? Диаваль, ты слышал его.              Диаваль подскочил к тарелке Филиппа и шлёпнул на неё обагрённый кусочек размером с половину виноградины.              Филипп бросил взгляд на Малефисенту, и на долю секунды она сбросила маску. Он дал ей весьма экстравагантное обещание — сделать всё, что она ни попросит, чтобы завоевать её расположение. А оно никогда не раздавалось легко. Он был готов поклясться жизнью, что не желает Авроре зла. Что ж, слово надо держать.              Все они — Малефисента, вцепившаяся в подкрыльники, Аврора, прикусившая губу, и Диаваль, движимый любопытством, — наблюдали, как принц взял сердечко и положил его себе на язык. Слегка поперхнувшись, он всё же проглотил его.              — Вкуснятина, — выкашлял он и кособоко улыбнулся.              Ворон зашёлся низким смехом. За ним последовали сидящие за столом феи, и даже Малефисента не скрыла усмешки, хоть и пожалела о ней. Теперь казалось, что этот несчастный сыскал её расположение. Аврора изумлённо смотрела на принца, и лицо её, к сожалению, сияло всё сильнее с каждой секундой.              — Что же, вы умеете быть учтивым, — сквозь зубы сказала наконец Малефисента. — Должна воздать вам должное: вы даже ни разу не вскрикнули.              — Ужин был превосходным.              — «Превосходным» — это громко сказано.              — Крёстная, — подтолкнула её локтём Аврора.              Фея глубоко вздохнула, чувствуя, будто какая-то сила вот-вот затащит её под землю.              — Так и быть. Добро пожаловать на вересковые топи. Аврора, может даже проводить вас до вашей лошади, если пожелает. Но предупреждаю: будьте осторожны в своих словах. Мою приязнь всегда можно потерять.              Как окрылённый, Филипп вскочил из-за стола и чуть ли не накинулся с объятиями к сидящей рядом древесной деве.              — Вы не желаете пройтись со мной? — звучно пронёсся его голос к Авроре. Та пригладила волосы.              — С удовольствием.              Вместе они отошли от банкетного стола к садам — Чудище повисла у него на локте, щебетала что-то восторженное. Что бы тот ни ответил, это её рассмешило. Их фигуры скрылись, и даже облачко крошечных фей отстало от них.              Всё пропало. Прямая, как проглотившая линейку, она вцепилась в стол. Он проболтается, и Малефисенте нечем его заткнуть. Он проболтается и уедет, оставив Аврору одну. Или проболтается и сыграет с ней в любовь ещё пару месяцев или даже лет, мечась туда-сюда из королевства в королевство, всё реже и реже, пока и те горькие встречи не будут ставиться ей в укор. Нет, ничего не случится. Аврора не желает, чтобы за ней ухаживали. Если она вообще знает, чего хочет. Но это если её желания имеют хоть что-либо общее с тем, что для неё лучше. Нет, он ослушается её вновь, и его нужно задержать. Его нужно наказать. Только за ними больше не последуешь, если только она не готова была потерять всякое уважение Авроры. Она связана по рукам. Но что-то — кто-то — должен —              Точно. Диаваль.              — Проследи за ними, — вымолвила она. Останови их, почти вырвалось с уст. Ворон поглядел на неё, но лишь потоптался ногами и вопросительно наклонил голову. Она обернула его человеком. — Так ты сможешь… Ну же! Он сейчас… — она безвольно хлопнула рукой по боку. Прозрение согрело его лицо до розового, и он мягко склонил голову:              — Это не для наших глаз и ушей, госпожа.              Фея ощетинилась.              — Если ты брезгуешь глядеть на сопливые признания и слюнявые лобызания, то будь добр и переступи через себя и…              — Я не хочу! — воскликнул он вдруг. Она воткнула в него ястребиный взор. — Чем бы это ни закончилось, я не буду этому свидетелем. Не стану.              С чем-то похожим на испуг Малефисента осознала, что не может заставить его исполнить свою волю — и что она была в шаге от того, чтобы всё равно это сделать. Но она сглотнула, и чувство спустилось вниз по горлу.              — Как пожелаешь.              Она удалилась прочь, спугивая по пути диких птиц и фоксинов, вся стылая от головы до кончиков перьев. Голос донёсся ей в спину, но она ничего не слышала.              Её каменная обитель приютила её, заброшенную и высохшую, до утра. И до утра она не думала ни о том саде, ни о том, что сказала Аврора или пошла ли она за ним, ни даже о том, вернулась ли она вообще.              Днём она начала свои постылые приготовления к фестивалю. При одной мысли о том, что придётся прийти в этот замок, Малефисенте становилось не по себе. Это место буквально пропахло железом. Одна мысль о том, что всё на свете гадко и скверно, приободряла её.              Диаваль объявился у её порога, начисто выбритый и запыхавшийся, и нескладно объяснил, что ему нужно было что-то из его одежды, что хранилось у неё в гардеробе: вещь первая, вторая и третья. Она взмахнула рукой, мол, делай что хочешь. Сама она занялась шёлковыми рукавами нижнего платья, ругая себя за собственный выбор. Можно было обойтись привычным просторным нарядом, в котором легко и ходить, и летать, но ради праздника она решила прибегнуть к щеголеватому котарди, что плотно охватывал фигуру до самой талии и лишь затем ниспадал пышными рукавами с разрезом, многочисленными складками на юбке и длинным изрезанным, как виноградный лист, шлейфом. Теперь будучи в двух таких узких платьях одновременно она едва дотягивалась до шнуровки под крыльями, а серебряные пуговки выскальзывали из пальцев.              Диаваль вдруг вызвался помочь ей одеться — застегнуть всю долгую линию шёлковых нижних рукавов от манжет до локтя. Когти его были немногим короче её собственных, но раз уж ему так хотелось подольститься после вчерашнего, фея дала ему шанс.              Он положил её руку себе на плечо и начал с запястья. Она наблюдала за медленной работой его пальцев, пока он приближался к ней с каждой пуговицей, за переливом шёлка из чёрного в фиолетовый. Он сгибал голову, будто желал пасть пред нею.              Почему он мучил её молчанием? Зачем вызвался? Зачем уходит с ней по ночам, даже за принцами, если душа его говорит ему иначе? Теперь он ей неподвластен — и как же он настаивает на этом! — но тогда почему ведёт себя так, точно мыслит вновь записаться ей в слуги? Почему прислуживает чуть ли не больше, охотнее, чем прежде?              Как переливы шёлка, он увиливал от неё. Во всём, что он говорил, как бы он ни любил разглагольствовать, всегда что-то будто оставалось утаённым; за всем, что он делал, как бы ни откровенны были его порывы, всегда ещё что-то скрывалось, пряталось, мерцало. Извне он был предельно ясен, надёжно ясен, приятно ясен — в глубине он был что мигающая звезда в небе.              Наконец он завязал серебряную шнуровку, скреплявшую верхние рукава, и оставил её. Рука, бессильно опущенная, утонула в складках платья. Лоснящийся шёлк рукавов выглядывал из-под плотного бархата, поглощающего свет. Вместо того он цеплялся за будто сотканную из лунного света лозу и цветы, плетущиеся до самых ключиц.              Теми же белыми цветами, но уже настоящими, фея украсила основания рогов — стебли прятались в волосах, и лёгкий чистый запах окутывал её с головы до ног. На этом её тщеславие, пожалуй, умолкало. Диаваль — паршивец — наконец прервал торжественное молчание фразой о том, что, если бы его сердце было луной, тогда она была бы солнцем, и даже приложил ладонь к груди. Гораздо забавнее, впрочем, был взгляд, которым он при этом непроизвольно окинул своё отражение в зеркале, ещё суровее, чем то обычно удостаивалось. Свой сверкающий дублет, по-видимому, Диаваль счёл недостаточным.              Впрочем, Малефисента знала, что утолит его недовольство.              Серьга крепилась на край уха — там, где она никогда не смогла бы их носить из-за заострённого кончика. С этой манжеты свисала короткая цепь, конец которой в свою очередь украшал чёрный кристалл. Диаваль дёрнул головой, как лошадь, сопротивляющаяся уздечке, и камень покачнулся. К сожалению, засим его мучения не кончились — наоборот, воодушевлённая тем, что её украшениям нашлось применение, фея защёлкнула небольшую блестящую бусину у основания каждого пёрышка, затерявшегося в волосах Диаваля. Они довольно хорошо сочетались с пуговицами дублета — и с её пуговицами, если уж говорить начистоту. Ворон спрятал самодовольную улыбку.              Когда Малефисента со своей свитой прибыла на праздник, солнце уже начинало клониться к закату. Как звук надрывного плача или вид гниющего тела, запах железа заставил Малефисенту зябко поёживаться. Конечно, её ожоги и волдыри давно затянулись и зажили, но в памяти они всплывали так же скоро, как когда-то появились наяву. Он щекотал спину, подсовывал картины красного лица Стефана, рассекающего пламени. Спящей фигуры.              Диаваль мельком бросил обеспокоенный взгляд на её крылья, и она прижала их крепче. Нет, сейчас не время для жутких воспоминаний. Аврора устроила праздник, чтобы попытаться объединить оба королевства, и Малефисента была решительно настроена как можно меньше пугать людей своим видом.              К тому же, сам праздник был вполне недурственен.              Люди здесь, разумеется, были повсюду. Разные — и в роскошных убранствах, и в домотканой одежде. Установленные во дворе замка столы ломились от еды и питья: дымились огромные котлы с супом, на блюдах горой лежали начинённые бузинным джемом сладкие булочки, испечённые в виде ангелов и гоблинов, луны и башен, волков и русалок. Пирожные, посыпанные золотой крошкой и украшенные съедобными цветочками. Разноцветные дрожащие желе в формочках. В свете зажжённых свечей блестели сделанные из марципана ягоды и фрукты.              И, конечно, буйство цветов — очень знакомых цветов. Несомненно, это расстарались Нотграсс, Флиттл и Фислвит. Пикси так обожали цвет собственных крылышек, что повторяли его повсюду, включая цветочные гирлянды и букеты. Где-то ещё остались следы борьбы — кусты, которые наполовину были маргаритками, а наполовину пионами.              Озорная улыбка тронула уголки её губ. Было бы проще простого решить эти неурядицы. Лёгкий щелчок пальцев, вспышка магической энергии — и цветы в гирляндах начали меняться. Их лепестки становились всё больше и всё темнее, и вот уже на месте бывших маргариток, колокольчиков и пионов распустились громадные чёрные розы.              — Вот так гораздо лучше, — заметила Малефисента. Диаваль ехидно поддакнул, обрадованный скорее тем, что она воспрянула духом.              Тем временем волшебный народец веселился вовсю. Уоллербоги с усладой наворачивали суп, фокскины осторожно надгрызали хлеб. Одна крошечная фея ухватила внушительный кусок марципановой сливы, но, поняв, что слива не настоящая, а слеплена из сладкой миндальной пасты, тут же выплюнула его. Древесная дева вырастила на себе золотые груши и предлагала их всем желающим, кто проходил мимо.              Люди, казалось, нервничали, однако вели себя достаточно вежливо. Однако эта нервозность в присутствии Малефисенты сменялась откровенным страхом. Они спешили расступиться перед ней и вообще старались держаться подальше.              — Я достану тебе вина, — вдруг прошептал Диаваль ей на ухо и усмехнулся на то, как быстро она ответила: «Оно здесь есть?». — Подожди здесь.              Он юркнул между юбок и веток. В ожидании фея отступила к краю площади, где вместо прежних торговых палаток расставили лавочки, ленно прислушиваясь к сплетням и сказкам… Даже один знакомый голос…              – …И о ужас превращения! Моё собственное тело перестало подчиняться мне. Один холодный взгляд, один взмах руки этой злой ведьмы — и я перестал быть собой. Из человека я превратился в кота! Да-да, почти не отличишь от тех, что ловят мышей у вас в амбарах и спят на коврике перед камином! Я открыл рот, чтобы запротестовать, позвать на помощь — но из горла моего вырвался только незнакомый мне язык, только громкое протяжное «мя-у-у-у-у-у-у»…              Слушатели нервно рассмеялись. Несколько маленьких ребятишек восторженно захлопали в ладоши. Им явно понравилась возможность превратиться в кота.              Грэм Гласистый довольно окинул толпу взглядом. Что ж! Фея подошла к краю толпы — сегодня её не скрывал ни плащ, ни капюшон, но, чтобы уж наверняка, она приветливо помахала сказочнику издалека.              — Т-так началось м-моё п-приключение, — заикаясь, начал он, бескровный, косясь в сторону Малефисенты. — Я убежал в кусты. Ведьма искала меня и даже послала своего приспешника, но долго не находили они моё убежище. — Он опустил взгляд. — Долго я ждал, пытаясь привыкнуть к тому, что теперь у меня есть хвост, свыкаясь ходить на четвереньках и чувствовать каждый запах. И как же плохо я видел! Очень медленно, очень смутно, с помощью одного носа и хвоста выделял я очертания предметов. Это, наверное, сточная яма, а то, надо думать, чей-то башмак. Всё было неясными образами, и мысли мои оттого только сильнее путались…              Он помотал головой.              — К счастью, меня нашли и подобрали местные коты. Особенно я благодарен одному старому облезлому коту, который очень многому научил меня, а самое главное — показал, как нужно охотиться. Вскоре я уже часами грелся на солнышке, дремал, питался тем, что удалось добыть, пил из ручьёв. Я даже нашёл кошку, которая стала мне... как бы сказать... женой, и вскоре мы с ней уже ожидали появления на свет наших первых котят. Моя прежняя жизнь казалась мне теперь такой далёкой...              — А вот и я! — раздалось над ухом. Диаваль улыбался. Ей в руку вручили большой кубок. — Оу! Полегче. Нас никто не гонит.              — …хоть я так и не смог до конца привыкнуть к блохам. Но тут ко мне явилась добрая леди, фея Малефисента — она нашла меня и превратила обратно в человека. Вот она, стоит здесь среди нас. Миледи, позвольте выразить вам мою глубочайшую признательность. Воистину, эта история — дань уважения вам, и вам её я посвящаю.              Во даёт. Неплохую байку он состряпал из, может быть, трёх дней, проведённых в кошачьем обличье на Топких Болотах. Чтобы на неё наконец прекратили пялиться, фея коротко поклонилась ему и толпе, пока Диаваль прятал смешок в раздобытой себе кружке размером с собственную голову.              Она оттащила их подальше, хотя, наверное, будь его воля, Диаваль остался бы слушать, пока не разбредутся все остальные. Они отошли к месту, где вот-вот должны были начаться танцы.              Хорошо одетые люди собрались возле большого костра. Здесь же настраивали свои цитоли и трубы музыканты. Подходя ближе, Малефисента заметила, что эти аристократы и придворные боятся её больше, чем простой люд из деревни. Завидев её, кавалеры как-то увядали и съёживались, стараясь стать незаметными. Дамы хватали друг друга за руки. Малефисента попыталась улыбнуться — при виде её клыков одна леди отшатнулась и упала в складки собственной пышной юбки. Потребовалось два лакея, чтобы достать её оттуда.              Диавалю пришлось стать вороном на целых пять минут, чтобы скрыть свой безудержный хохот.              Наконец толпа зашевелилась и раздвинулась в стороны освобождая место для слуг, стеливших на траву большой ковёр. К ковру подошла Аврора в синем платье и сверкающей в свете факелов золотой короне. Подобно пантере, в своём длинном ниспадающем чёрном бархате с широченными плечами и меховой подкладкой, под руку с ней ступал граф Ален. Светлая прядь ярко выделялась в его тёмных волосах. На груди у него сверкала крупная железная заколка, украшенная гранатами.              Эльф-дудочник начал тянуть низкую, тягучую ноту — её подхватил остальной оркестр. Неторопливо застучали барабаны, потекла мелодия променадного танца. Вместе они повернули лица в одну сторону и начали величественные па — медленные покачивания, искажённая фантазия о прогулке. Любой незнающий наверняка счёл бы их настоящей парой. Как он это провернул? Малефисента отыскала глазами лорда Ортолана. И действительно, тот сиял как медный грош. Взявшись за руки, пара продолжала танец. Они кланялись то зрителям, то друг другу, приподнимались на носки и разворачивались на месте, расставались и кружили друг вокруг друга. Когда Аврора споткнулась, граф Ален ловко подхватил её.              Взгляд Малефисенты пробежался по гурьбе, пока не наткнулся на Филиппа в тёмно-синей тунике, в тон платью Авроры. Он прислонялся к украшенной цветами опоре, словно ноги его не держали; взглядом настоящего страдальца он следил за Авророй так, как смотрят только влюблённые до беспамятства. Даже она, кажется, время от времени посылала в него тревожные взгляды.              Ну так и почему он не там?!              Она пересекла лужайку, чтобы встать рядом с ним.              — Пришли позлорадствовать? — угрюмо спросил он её.              — Может, ты мне и не нравишься, — сказала она, — но я не настолько глупа, чтобы отдавать предпочтение ему.              Филипп глухо, мрачно хохотнул. Вблизи его помятая измождённость просто бросалась в глаза. Хотя он был одет в свой обычный княжеский наряд, казалось, он не спал с тех пор, как Малефисента видела его в последний раз на банкете.              — Что с тобой, мальчик? — прищурилась она.              — Я ей сказал, — убитым тоном ответил он. — Всё сказал. А дальше всё случилось именно так, как вы предсказывали. Дурак. Какой же я дурак.              — Какая замечательная новость, — усмехнулась Малефисента. — А вечер, надо признать, становится всё занятнее!              — По крайней мере, хотя бы один из нас может быть счастлив. Я-то сам сомневаюсь, что познаю счастье вновь.              Наконец музыка закончилась. Заиграл задорный гальярд, и лужайка заполнилась придворными парами. Хотя вокруг оставалось предостаточно юных леди и Филипп мог бы выбрать любую в парнтёрши, он этого не сделал. Страдая от любви, принц пошёл прочь.              Граф Ален взял Аврору за руку, привлёк к себе и что-то прошептал ей на ухо — лицо королевы вдруг потемнело в тревоге. Ни на кого больше не глядя, она позволила графу Алену увести себя с лужайки, и они направились к дворцу.              Это понравилось Малефисенте ещё меньше, чем их танец.              Её взор скользнул по толпе, пока не нашёл Диаваля, который уже смотрел на неё. Он бросился навстречу.              — Диаваль, — прошипела она. — Мы идём следом за Авророй.              — Как давно я не слышал этого приказа, госпожа.              Она метнула сердитый взгляд, но тот лишь отразил его ухмылкой. Нет, запугивать его в последнее время становилось просто бесполезно — слишком хорошо он её знал.              Они вместе пробрались сквозь толпу к дворцу. Несколько раз Малефисенте виделся проблеск золотых волос или короны, но тут же терялся. Войдя в зал, она с удивлением обнаружила, что принц Филипп уже там, на полшага впереди, мечется к лестнице.              — Ищешь кого-то? — остановила она его. Тот покраснел.              — Я видел, как она ушла с графом. И выглядела расстроенной. А Алену я не доверяю.              — Я передам Авроре, что ты волнуешься за неё, — Малефисента протиснулась мимо.              — Это я и сам ей скажу, — фыркнул он в ответ. — Я знаю этот замок лучше, чем вы. Без меня вам её не найти.              — Я присматривала за ней с самого детства, — прошипела Малефисента.              — Вы прокляли её! — рявкнул он.              — И сейчас ты узнаешь, каково это! — налетела фея. Это остудило его спесь.              — Позвольте мне идти с вами, — тихо попросил он. — Пожалуйста. В нашу прошлую встречу с Авророй я огорчил её, и я хочу лишь, чтобы между нами всё снова наладилось.              Она смягчилась, но только затем, чтобы не тратить времени на пустые споры. Втроём они принялись подниматься по лестнице, и Филипп остался в хвосте. На верхней ступеньке лестницы они нашли белый цветок — такой же, как был в причёске Авроры. Филипп подсказал, где комнаты графа Алена — они пронеслись по коридору, пока не достигли двери в нужный коридор.              Малефисента не стала проверять, заперта ли она — с ходу распахнула её магией.              И на другом конце увидела солдат.              Не менее десяти человек в панцирях из доспехов и оружия. Они ринулись, будто только её и ждали.              Прежде чем Малефисента успела среагировать — и в этот момент небо обрушилось на неё. Горячая тяжесть, облако боли прибило её к полу. Огонь пронёсся по телу, вырвал крик из груди. Душа вывалилась из тела, таким обездвиженным, беспомощным оно стало.              Всё пошатнулось от быстрых шагов, и она приготовилась к удару, но лишь почувствовала мучительное движение цепи. Знакомое лицо вдруг пронеслось мимо, лицо и длинные пальцы. Диаваль вцепился в сеть и потянул вновь. Но солдаты приближались.              — Филипп, беги! — крикнула Малефисента. Он должен выбраться отсюда. Он должен найти Аврору.              Но снизу уже поднимались новые солдаты. Нет пути к отступлению. Филипп встретился с ней взглядом — и в следующую секунду потянулся за висящим на стене мечом. Какой дурак. Какой отважный дурак.              Остатками сил она сквозь сеть схватила Диаваля за руку. Других идей у неё не было, и другой надежды тоже. Только бы хватило магии.              — Стань вороном. Следи за ней. Предупреди её!              Мгновение спустя взмахнули чёрные крылья. Голова закатилась от изнеможения, но это неважно. Ей удалось! Она превратила его! С криком ворон выскочил на лестничную площадку, уворачиваясь от солдат, сторонясь клинков.              Пока один из них не задел его.              Диаваль опрокинулся.              Грубые руки схватили его за трепещущие крылья.              Нет. Нет. Пожалуйста.              Пелена заволокла глаза. Больше она его не видела.              Один скрежет металла доносился до слуха. Мечущиеся фигуры, игра в шахматы. Трое солдат против Филиппа. Взад и вперёд по узкому коридору. Она дёрнулась в сети — может, в этот раз...              Но тут кто-то схватил её со спины и прижал к лицу тряпку. От неё исходил ужасный сладковатый запах — она знала его, откуда? Когда?! Яд. Сон в воде. Страх, страх, зловонный, клейкий, хлипкий, ударяющий в голову. Она запрокинула голову назад, вкатив рогами в солдата позади себя. Они оба рухнули на пол.              Ей удалось оторваться, и она поползла по полу. Сеть плащом волочилась следом. Ещё больше рук обхватили её сзади, толкнули к полу. Вернулась отрава. Она задержала дыхание — её ударили в живот, и от боли она глотнула воздух. Теперь, чем больше она сопротивлялась, тем крепче тряпку прижимали к лицу, и тем меньше её это заботило. Всё равно не больно. Стены плыли, свет факелов падал, звуки рухнули под воду. В темноту, ко всему остальному.              Малефисента чувствовала, что засыпает. Взгляд напоследок метнулся к Филиппу — как раз вовремя, чтобы увидеть, как клинок солдата пронзает его бок.              Всё утонуло в море.              Она увидела море так, как никогда прежде — с берега. Вода была едва видна из-за ослепляющего заката, но тепло морского ветерка ощущалось повсюду, и она знала, что не одна. Это было приветливое присутствие, её семья, подумала она. Как жаль, что не получается увидеть больше.              Внезапно на горизонте мигнула красная вспышка. Что-то беззвучно взорвалось и всколыхнуло море. Алая горячая волна накатывала ближе, пока не…              …ударила болью…              …Больно.              Больно!              Боль распахнула ей глаза. Сети больше не было, а всё же тело пылало огнём — даже сильнее, чем когда железо прибило её весом. Ныли окаменевшие от спазма мышцы, в голове шумело так, что ни одна другая мысль не пробивалась сквозь стену. Она была в клетке. Пол, стены, прутья решётки — железо, железо, железо.              — Малефисента? — позвал знакомый, но слабый голос. — Это вы там шевелитесь?              На другом конце клетки, прижавшись к стене, сверкали в темноте глаза принца Филиппа. Одну руку он прижимал к своему боку. Царапнув рогом по полу, Малефисента сумела сесть. Только теперь она заметила скомканную одежду под своей щекой. Если бы не это, и если бы кто-то не сложил её руки так, чтобы они не касались пола, ожоги могли бы быть намного сильнее. И всё же магия молчала.              — Ты сильно ранен? — спросила она.              — Не думаю. Мне повезло. Солдат проткнул мне бок, но клинок прошёл насквозь, ничего серьёзного не задев. Я перевязал рану куском ткани от своей рубашки, и она уже почти не кровоточит. — Он говорил спокойно, с той насмешливой ноткой в голосе, которая всегда раздражала, но сейчас действовала немного успокаивающе.              — А как вы?              — Железо, — ответила она, и этим всё было сказано. Притворяться Малефисента не могла и не хотела. Филипп сочувственно посмотрел на фею — точнее, на её плечо. Фея поняла, что принц её просто не видит. Что поделаешь, человеческие глаза плохо приспособлены к темноте.              — У вас есть что-нибудь, что может сойти за оружие?              — Пожалуй, разве только поскрести твоими костями по полу, пока они не станут острыми, как шило. — Не успев договорить, Малефисента уже пожалела о своих словах. Вопрос принца был не таким уж бессмысленным. Не стоило его пугать только потому, что от этого ей полегчало.              Хотя ей полегчало.              Во всяком случае, пока она не вспомнила.              — Ты видел Диаваля?.. Живым или мёртвым, — выдавила фея. Принц нахмурился:              — Эм, нет. Мне кажется… он не с нами. Я слышал что-то, пока мы были в повозке… точно не знаю.              Она позволила себе поверить, что это хороший знак.              Со стороны двери послышался звук — скрежет ключа о замок и наконец щелчок. Издали долетел мальчишеский крик. Затем дверь открылась, и камеру залил свет.              Своей обычной тяжёлой ленивой поступью, окружённый стражниками с факелами, лорд Ортолан вошёл внутрь.              Малефисента обнажила клыки и зашипела.              — Ваш прискорбный вид приятно щекочет мне нервы. Сильнее, чем что-либо за последнее время, — с улыбкой произнёс лорд.              — На что вы рассчитываете, посадив меня в эту клетку? Неужели надеетесь таким образом оградить Аврору от моего вредного влияния? Боюсь, она вас за это не поблагодарит, — оскалилась фея. — Напротив, она превратит закат ваших дней в позорное несчастье. Если, конечно, я первой не позабочусь об этом.              — Поскольку вы оба по счастливому совпадению исчезнете из дворца, маленькой Авроре теперь не останется ничего иного, как выйти замуж за графа Алена. И как только он станет королём, со всеми глупостями будет покончено. Мы вернёмся к войне с вересковыми топями. Спрос на железо с его шахт сказочно возрастёт, и всё пойдёт именно так, как положено.              — Железные шахты, — охнул Филипп. — Точно. Имения Алена напичканы железной рудой. Конечно, он не хочет мира, он ему ни к чему.              — А чего хотите вы, советник? — спросила Малефисента. — Что получите вы за то, что передадите нас ему в руки?              — Ошибаетесь, любезная, — хмыкнул лорд Ортолан. — Это мой план и моя игра, а Ален в ней не более чем пешка. На его месте мог бы оказаться любой другой отпрыск тех благородных семейств, которые тесно сотрудничали со мной ещё со времён короля Стефана и королевы Лейлы. Чего я хочу? Того же, что и всегда, — держать под своим контролем торговлю, налоги и пошлины. А после смерти передать всё это своему племяннику, которого я подготовил к этому. Золото всегда ценнее железа.              — До чего же это скучно, — сказала ему Малефисента. — И наивно, особенно для вашего почтенного возраста. Сомневаюсь, что Ален сохранит жизнь кому-либо, кто знает, каким образом ему достался трон. А это, согласитесь, очень грязная история, совсем не героическая сказочка о том, как была уничтожена чудовищная фея-монстр с вересковых топей. — Она немного помолчала, размышляя. — И конечно, это всё при условии, что Аврора согласится на такого супруга.              — Она когда-то была покладистой девочкой, — не без доли сомнения в голосе ответил лорд Ортолан. — И станет такой впредь, особенно после трагедии, которая её в скором времени ожидает. Представьте только. Её дорогой возлюбленный принц похитил и убил её крёстную. Кровь в жилах стынет. А ведь все доказательства это подтверждают — уж я позаботился об этом. Конечно, он мог бы попытаться убедить её в своей невиновности. Но, к несчастью, его ещё при задержании зарежут королевские гвардейцы, прежде чем она сможет его допросить. — Он скорбно покачал головой. Возможно, злодеем просто нельзя стать без толики любви к театральности. — А после того как вас обоих не станет, Аврору уже не будут так интересовать вересковые пустоши, да и другие королевские дела. Из неё выйдет прекрасная жена. Она угомонится, заживёт тихо и счастливо, будет заботиться о детишках. Она совсем не такая, как вы.              Малефисента с удовольствием продемонстрировала лорду Ортолану свои клыки в улыбке.              — Это вы верно подметили: она совсем не такая, как я. Но есть одна истина, которой я с вами поделюсь... советник. Злодею крайне опасно не бояться добра. Лично я нахожу доброту очень опасной. А в отличие от нас с вами, сэр Ортолан, Аврора очень, очень добрая.              Она почти ожидала удара кулаком или ногой за свои слова, но, возможно, даже в своем негодовании лорд Ортолан считал себя выше этого. Взмахнув плащом, он так резко захлопнул дверь, что даже далекий свет факела не пережил бы. Они оказались в кромешной тьме без единого окна. Была ли ночь? Или уже день? Как долго она здесь провалялась? Если судить по боли — достаточно. А по тому, как с каждой минутой она всё слабела, лучшее уже позади, а худшее ещё впереди.              Странно, что их не убили сразу же. Возможно, лорд Ортолан ожидает прибытия графа Алена. Или же он не вправе единолично отдать приказ казнить пленников. Или, скорее всего, надеется в случае чего свалить всё на Алена, прежде чем тот сделает обратное.              Впрочем, какая разница. Много времени это ни Малефисенте, ни Филиппу не давало. Ален мог появиться здесь в любую минуту, и тогда... Она судорожно покачнулась.              — Вам очень плохо? — сочувственно спросил принц.              — Я в порядке, принц, — сквозь стиснутые зубы выдохнула она. — Во всяком случае, буду в порядке, как только выберусь на свободу.              — Мне страшно за ваших врагов, — заметил Филипп.              — Только за врагов? — супротив воли ухмыльнулась Малефисента. Он пропыхтел смешок. Они, наверное, давались ему тяжело, с его-то боком. Какое-то время он молчал.              — В детстве я видел фею — или думал, что видел, — начал он потом. — Она была такой маленькой, что могла бы летать верхом на ласточке. А я верил, что, если поймаю её, она исполнит моё желание.              — С какой это стати?              — Моя няня рассказывала мне сказки о том, как феи исполняют желания, — ответил Филипп. — Конечно, ту фею я не поймал. Но никто не верил даже, что я её видел. Матушка велела, чтобы я перестал выдумывать и лгать. А няня сказала, что, если бы это была настоящая фея, она укусила бы меня или наложила проклятие, — продолжил принц и тяжело вздохнул. — И что… что если я действительно увижу фею, то должен буду её убить. Поэтому я решил, что лучше она мне всё-таки привиделась.              — Если ты думаешь, что я могу по своему желанию вызволить нас отсюда, то ты ошибаешься, королевич, — сказала Малефисента.              Он снова помолчал.              — Когда я впервые увидел Аврору, мне показалось, что она одна из вас — тоже фея из легенд и сказок. Она появилась словно в ответ на моё желание. Как сон. Мне кажется, я полюбил её сразу же, с первого взгляда.              Она фыркнула. Ну разве это не счастье, что её последние часы будут заполнены рассказами о щенячьей любви?              — Вы правы, что смеётесь, — хмыкнул Филипп. — Но тот желторотый, потерявший голову от любви юнец, каким вы видите меня, с тех пор несколько месяцев прожил с Авророй в одном дворце, под одной крышей. И всё это время постоянно был рядом с ней. Видел её доброту. Сидел вместе с ней в саду по ночам, слушая её надежды, мечты и страхи, когда ей не спалось. Она часто не спит — боится, что опять может не проснуться.              Никакое железо не обожгло бы её так сильно, как эти последние слова. Сердце её провалилось, и, даже зная, что он её не видит, она спрятала лицо.              — Я в самом деле очень люблю её. Вы, конечно, можете мне не верить, но я собираюсь доказать вам это, когда помогу нам обоим выбраться отсюда, а затем спасу её.              Каким-то образом даже помятый, окровавленный и жалкий, он выглядел решительно.              — Пожалуй, ты вовсе не такой противный ухажёр Авроры, как мне казалось, — слабым голосом наконец сказала Малефисента. — Но понравишься мне больше, если сдержишь эту клятву.              На это принц вновь погрузился в безмолвие.              Её мысли заблуждали по опасным тропам. Её пульсирующая боль, покалывающее предчувствие смерти на затылке и судьба, которая могла постигнуть Диаваля. Как, чёрт возьми, он сможет передать сообщение Авроре в своём крылатом теле, если таков его дикий план — и если он вообще добрался до неё. Впрочем, за годы в лесной хижине он разными способами доносил до девочки свои мысли… может, и сейчас найдёт способ…              Стены сотряслись от крика прямо у неё под боком.              — Эй!!! Стража! Вы что, уснули? — чуть ли не завопил вдруг принц. Что он делает?! Фея шикнула на него и осталась проигнорированной. — Я замёрз и проголодался, — сообщил он ей недовольным тоном, так громко, что их услышали, наверное, в Уивертоне, не то что в караульном помещении. — И не привык к таким неудобствам, как здесь.              Так он зашёлся на несколько минут — воды здесь никакой, и даже одеял не выдали, — пока охранник с зажжённым факелом всё-таки пожаловал на зов, топчащийся и звенящий всем, что свисало с ремней. Принц через губу потребовал воды, пищи и одеял. Те подняли его на смех.              — Я полагаю, что ваш хозяин не настолько туп, чтобы не понимать, что получить за меня богатый выкуп от короля Альстеда ему гораздо выгоднее войны. А он её получит, если я вдруг сгину в королевстве вересковых топей, — выдал вдруг королевич. Охранники быстро переглянулись. — И пусть ваш хозяин не думает, будто кто-нибудь у меня на родине поверит бездарным сказочкам об убийстве! Между прочим, нужно быть идиотом, чтобы начинать своё правление с войны со своим ближайшим соседом. Неужели он этого не понимает? — хмыкнул он. Стражники вынуждены были согласиться. — И потом, даже перед эшафотом человеку положен последний ужин. Так что даже если ваш хозяин настолько глуп, что всё-таки собирается лишить меня жизни, он же не такой невежа, чтобы не чтить традиции! Он должен хорошенько накормить меня, слышали?              Может, и добрякам не мешает театральность. Во всяком случае, одного охранника она разжалобила — он сунул горящий факел в кронштейн на стене и со вздохом пообещал посмотреть, что можно сделать. Он ушёл, оставив у камеры напарника.              — А как насчёт неё? — Филипп небрежно махнул в сторону Малефисенты. Сквозь прутья на неё поглядели, как на ядовитую змею. — Согласитесь, не могу же я сидеть в одной камере с этой...              — Что, страшно?              — А ты сам посмотри, приятель, — поманил его пальцем Филипп. — Она то стонет от боли, то выкрикивает какие-то жуткие вещи. Это действует мне на нервы.              Что ж, он сам предложил.              — Я высосу мозг из твоих костей! — взвыла она, бешено сверкая глазами и охотно демонстрируя принцу клыки. То была одна из угроз, которыми она любила разбрасываться, когда ловила преступников. — Кожу с тебя живьём сдеру! Вот тогда поймёшь, что значит по-настоящему жутко!              Филипп или хорошо притворялся испуганным, или плохо отличал игру от яви. Может, оно и к лучшему — действеннее эффект: охранник тоже оторопел. Воспользовавшись моментом, Филипп просунул сквозь прутья решётки руку и рванул за кольцо, на котором висели ключи. Оно слетело с кожаной петли.              Пора действовать. Достаточно они здесь засиделись.              Малефисента поднялась на ноги и двинулась к охраннику — её улыбка ему почему-то совсем не понравилась. Он выхватил меч и подался вперёд. Бедняга. Даже не заметил, как Филипп проскользнул в коридор и схватил со стены горящий факел. Его удар пришёлся прямо по макушке. Страж снопом повалился на пол. Со вторым охранником оказалось ещё легче — когда, привлекаемый шумом, он подоспел, одного небрежного движения рукой хватило, чтобы он влетел в открытую клетку. Первый вскоре присоединился к нему. За ними со звоном захлопнулась дверь.              Перспектива полюбоваться камерой изнутри, похоже, не приходилась им по вкусу. Что ж, их промах, что не принесли им никакой роскоши, иначе теперь она бы досталась им.              Они направились к выходу. Фею по-прежнему покачивало, и приходилось время от времени придерживаться за каменную стену. Филипп, так же припадая, шёл следом.              — Отличный план, принц, — бросила она за спину, когда вблизи показалась дверь. Он удивлённо ахнул, будто его никогда в жизни не хвалили. Впрочем, от себя она этого тоже не ожидала.              — Я лишь собирался заговаривать им зубы до тех пор, пока они не совершат ошибку. Не уверен, что это можно считать планом.              — Мы свободны — значит, можно.              Надо было стащить у стражников мечи, пока они ещё могли. Теперь у них из оружия один горящий факел. Что ж. Она наберётся сил, как только выберется отсюда. Где они, интересно, были? Уж не на землях ли графа Алена? Это объяснило бы обилие железа. Она не удивилась бы, если их забросили в самые шахты.              По ту сторону оказался зал. На столе в его центре валялись игральные кости и сборище стульев. Отсюда куда-то вели ещё несколько дверей. Филипп подобрал на связке ключ от ближайшей — за ней оказался короткий коридорчик с пустой железной камерой. Принц метнулся к следующей двери, и одной за ней, будто кого-то искал.              И кого-то он нашёл.              За третьей дверью в камере обнаружился мальчик — он вскочил на ноги с вскриком, как только они вошли. Филипп принялся успокаивать его, как усмиряют напуганных лошадей. Если он и имел какой-то успех, рогатая тень на стене сводила его усилия на нет.              — Кто ты и как ты здесь очутился? — спросил мальчика Филипп, отпирая дверь камеры.              — Меня зовут Саймон, милорд. Я был конюхом при дворце. Я и за вашим конём ухаживал, хорошо помню его. Самсон, верно? Отличный скакун.              Саймон! Ещё одна тайна разгадана.              Выходя вслед за Филиппом в холл, мальчик продолжил свой рассказ:              — Я был на конюшне и подслушал разговор между лордом Ортоланом и графом Аленом. Они говорили о королеве и... Одним словом, у них был плохой разговор. Мне казалось, что они меня не заметили, и я решил, что буду помалкивать, но на следующий день, когда я шёл домой, меня окружили солдаты, а потом... Потом я почему-то потерял сознание и очнулся уже здесь.              — Мы вытащим тебя отсюда, — пообещал ему Филипп.              Малефисента присела перед мальчиком. Его чумазое круглое лицо застыло в страхе.              — Да, дитя, мы поможем тебе — но для этого придётся кое-что сделать. Оставаться таким тебе пока слишком опасно.              Фея взмахнула рукой — конечно, Филипп запротестовал — и вместо Саймона на полу появился маленький мышонок. Пискнув, он бросился было бежать, но Малефисента поймала его за хвостик и подняла вверх. Что бы там принц ни думал про себя, он перенял у неё мышонка и по её команде спрятал в карман, заодно дав грызуну слово вернуть ему прежний облик, как только они выберутся отсюда. Конечно, то было не в его власти, но фея подписывалась под его словами. Всю дорогу по вырубленной в грубом шершавом камне лестнице он перешёптывался с мальчиком, подбадривая его.              Они вышли на широкую, вырубленную в камне площадку, где скучали в ожидании разгрузки наполненные рудой вагонетки. А дальше зиял вырубленный человеческой рукой вертеп наружу, к темнеющему в ночи лесу. Впервые за многие часы Малефисента увидела краешек неба — усыпанного звёздами, наполненного сладостью.              Но, конечно, удача не могла длиться вечно — они были не одни. У сторожевой будки около выхода лорд Ортолан топтался в сопровождении трёх охранников. Что ж. Лучшая защита — это нападение.              Малефисента швырнула на землю факел, чтобы темнота подольше их скрыла. Звон привлёк голос лорда.              Охранники двинулись вперёд, звеня оружием — со свистом обнажились клинки.              — Спрячься, принц, — шепнула Филиппу Малефисента. — А когда начнётся драка — беги. Укради лошадь и найди Аврору.              — А вы?              — Если повезёт, я их превзойду и даже опережу тебя. Уж лошадь я смогу обогнать.              Малефисента оставила Филиппу дальнюю стену, где можно было укрыться в глубокой тени. А сама сделала глубокий вдох — и подалась вперёд.              Факелы пробежались по её тени, по поднятым вверх рукам. Несколько взглядов упало на неё. С кончиков её пальцев сорвался воздушный вихрь — он с радостным свистом повалил на колени охранников и лорда Ортолана вместе с ними.              Неплохо для начала.              Дважды взмахнув крыльями, Малефисента приземлилась рядом с советником и без лишних слов одной рукой схватила его за глотку. Вторую руку она подняла вверх, и её ладонь окуталась магическим зелёным сиянием.              Охранники уже медленно поднимались на ноги, но приближаться не решались, боясь не только Малефисенту, но и того, что одно их неосторожное движение — и она просто сломает лорду Ортолану шею.              Сомнения охранников разрешила сама Малефисента. Сверкнула зелёная вспышка, звякнули друг о друга шлемы охранников, а сами охранники рухнули на пол, да так и остались лежать.              — Где принц Филипп? — требовательно спросил лорд Ортолан. — Филипп! Если вы меня слышите, знайте, что пускай сажать вас под замок неподобающе, лишь этим я и хотел ограничиться. Остальное я сказал лишь… дабы слегка напугать вас...              — Враль и вас скверный, — сказала Малефисента. — Впрочем, это не имеет никакого значения. Филиппа, как видите, здесь нет.              — Я старый человек. Верный советник при отце Авроры, а ещё раньше — при её дедушке. Авроре не понравится, если вы меня...              — Авроры здесь тоже нет. Есть только вы, я и ваши лакеи. Но вряд ли они смогут спасти вас.              — Ты не посмеешь, мерзавка! — сорвался на лай лорд Ортолан, но ужаса его это не скрыло.              — К чему спорить, если узнать так просто? Проверим, посмею или нет.              — Она собирается убить меня! — взревел лорд. — Филипп, прошу вас! Ведь я же, как и вы, человек! Спасите меня от этого чудовища!              — Принц Филипп далеко отсюда, дорогой лорд Ортолан, — пропела Малефисента, не сводя с советника глаз.              И наконец-то она увидела на лице лорда настоящий, чистый ужас. Он понял, что отослала она принца именно по этой причине. Теперь ему не поможет уже никто.              — Малефисента!              Звенящий голос принадлежал не принцу. Нет, это был голос, который она ожидала. Какой богатый улов! Их обоих она упакует и доставит во дворец — пусть поливают друг друга грязью, рассказывая о своих преступлениях.              В самом деле, вдалеке стоял человек с белой прядью в волосах и шпагой на боку. А подле него… подле него билась Аврора.              Как во сне она глядела, как Аврора отбивалась ногами, когда тот подхватил её в воздух, как колотила кулаками, пока тот не скрутил её, завернув руки за спину. Что она здесь делает? Почему?..              — Мне весьма прискорбно это делать, Ваше Величество, — протянул он. — Очень, очень жаль. Я надеялся привести вас к себе в дом. Надеялся, что мы станем ближе друг к другу и что вы никогда не узнаете обо всём этом. Ну зачем вам знать? Даже когда вы отправились на поиски, я надеялся, что сумею незаметно ускользнуть и устроить всё здесь раньше, чем вы проснётесь. Ах, если бы вы только меня послушали! Если бы только позволили поделиться с вами моим опытом и мудростью, мне никогда бы не пришлось прибегать к столь крайним мерам.              Аврора дёрнулась, разворачиваясь к Малефисенте:              — Филипп никак не был замешан во всём этом, верно?              — Принца схватили вместе со мной, — ответила она. — Но бояться нечего, сейчас он далеко отсюда. И он знает всю правду о том, что вы сделали, Ален.              — Я пошлю своих людей в погоню за ним, — усмехнулся Ален. — Они у меня очень любят охотиться. — Аврора вновь попыталась вырваться, но тот пресёк всякие попытки. — Как видишь, ведьма, королева в моей власти. Если не хочешь, чтобы ей стало больнее, освободи лорда Ортолана и сдавайся.              — Ты много на себя берёшь, граф, угрожая королеве, — прошипела Малефисента, но тот сжал Аврору — и она отняла руку. Старик мешком повалился на пол, а затем, повизгивая и шмыгая носом, откатился в сторону.              — Кто мало на себя берёт, тот мало и получает, — ответил он. — А теперь, лорд Ортолан, я попрошу вас принести железные цепи. Вы найдёте их в сторожевой будке. Нам наконец есть, на ком их применить.              Малефисента занесла полыхающие зелёным руки — и подалась было вперёд с проклятьем на устах, но взгляд её упал на бледную Аврору. Их глаза встретились, и свечение пропало.              У неё было одно настоящее слабое место — не железо. Она скорее бы обрушила потолок этого логова им обоим на головы, чем подчинилась — если бы не её Чудище.              Когда приблизились охранники с наручниками, Малефисента гордо выпрямилась. Аврора вскрикивала мольбы, щетинилась и лягалась, за что её лишь суровее укрощали. Фея опустила лицо. Какая она дура, что хоть на секунду поверила, будто граф Ален в самом деле сдержит слово и Аврора избежит вреда! Нужно было больше беспокоиться о её голове, а не о сердце.              Какая своевольная девочка. Это всегда было её главным пороком. А Диаваль?! Она выберется хоть с того света, чтобы повыдёргивать из него все перья, пусть только попадётся ей в руки. О чём он думал?! Как он мог привести сюда Аврору, прямо в опасность?              Малефисента зашипела, когда железо коснулось рук. Лорд Ортолан, багровый от её стараний и жёлтый от удовольствия, ухмыльнулся, защёлкивая замок на цепях. Они потянули её вниз, и она упала за ними.              — А теперь вот что нас ждёт, дорогая Аврора, — сказал граф Ален. — Вы станете моей невестой...              — Ни за что!!! Вы лишены рассудка, если верите, что я соглашусь на такое!              — О, Вы ещё передумаете. И залогом вашего согласия будет ваша крёстная, которую я оставлю у себя в заложниках. Вы выйдете за меня замуж и будете моей верной, преданной королевой — или же эта злая фея, в которой вы так души не чаете, поплатится за каждую вашу провинность, за малейшую вашу провинность. Я бы предпочёл другой расклад, Аврора, но выбор вы мне не оставили. Вероятно, Вы никогда не полюбите меня, но зато предать уж точно не сможете.              Холодная беспомощность подкралась к её груди. С тех пор, как к ней вернулись крылья, фея не думала, что когда-нибудь вновь почувствует себя такой бессильной. Ей хотелось сказать Авроре, чтобы та отказала графу и послала его прочь — но что потом? Сейчас они обе в его власти. Пожалуй, лучше, если Аврора сейчас согласится на всё, чего добивается этот негодяй, и останется цела. А во дворце она уже сможет приказать отрубить ему голову.              — Я выйду за вас, — сказала наконец Аврора. — Но только при условии, что вы отпустите Малефисенту. Моя крёстная при этом даст вам обещание не покидать вересковые топи и не вмешиваться в наши дела, а я обещаю быть с вами доброй и послушной.              — Это невозможно! — выкрикнула Малефисента. Аврора, нахмурившись, посмотрела на неё.              — Ах, Аврора, вы считали меня гораздо добрее, чем я есть на самом деле, — усмехнулся Ален. — Боюсь, ваша крёстная совершенно права. Я сомневаюсь, что она сдержала бы обещание не вмешиваться в наши дела, да я и не возьмусь требовать этого. Меня гораздо больше устроит, если вы будете покорно слушаться, помня, что жизнь вашей крёстной зависит о вас. Почти так же покорно, как она позволила заковать себя в цепи рад вас.              — Какой прекрасный план — повязать любовь любовью! — заметил лорд Ортолан.              Истинной любовью.              Жестокий оборот речи, придуманный ею самой. Им она когда-то поставила человека на колени. Теперь эта некогда кажущаяся невозможной, возникнувшая лишь чудом связь ставила на колени её.              Истинная любовь...              Её она чувствовала к Авроре, не так ли, — несмотря ни на что.              Такая своенравная девочка, такая упрямая в своей доброте. Разве не это Малефисента всегда больше всего любила в ней? Этот сильный дух, это щедрое сердце, эту невытравливаемую решимость искать добро там, где его, казалось, не осталось. Аврора не просто надеялась, что люди лучше, чем кажутся; каким-то образом она заставляла их желать стать такими.              Неудивительно, что принц влюбился в неё. Кто бы не влюбился? Кто бы не жаждал такой теплоты, такой уверенности, шанса — пусть и неопределённого — что такая душа выберет твою?              Как же тогда Малефисента могла себе представить, что сможет убедить Аврору в обратном? Она просила её сберечь, скрыть своё сердце, в то время как вся природа Авроры подталкивала её отдать его.              И теперь она делала именно это. Ради неё.              Если бы Малефисента была обречена провести остаток своих дней под железом и камнем, чтобы Аврора оставалась свободной, то, возможно, это была бы достойная цена.              Но она не станет проводить жизнь в темноте и железе, зная, что Аврора тоже в цепях.              Лорд Ортолан отступил к графу и королеве, и ту наконец освободили от крепких рук — вышвырнули из них на землю. До неё доносились обрывки фраз: церемония… формальность… никого не интересует…              Что-то в стороне подёрнулось. Задрожала, поменяла цвет на секунду стена, блеснуло что-то у сторожевой башни. Фея уже не доверяла своим глазам. Вот граф Ален подвёл Аврору к лорду Ортолану, а сам встал по другую сторону от советника. Странная картина. Они женятся сейчас?..              Лорд Ортолан прокашлялся — но прежде чем он успел что-то сказать, из тени вышла фигура. С мечом в руке и лохматыми волосами.              — Прошу прощения, — сказал Филипп, — Я несколько задержался. Вначале мне пришлось пробраться в сторожевую будку и найти там клинок. Затем пришлось ждать, пока Ален отпустит вас, Аврора. А он столько времени потратил на пустые речи!              Воздух прорезал надрывистый колокольчиковый смех.              — Ах да, чуть не забыл: ещё мышонок, — продолжил Филипп. — Нужно было найти безопасное место для мышонка.              Граф Ален выхватил клинок.              — Я велела тебе уходить, — бросила ему в спину Малефисента с невольным облегчением.              — Я принц, — сказал Филипп, не оборачиваясь. — Имею право не повиноваться приказам иностранцев.              — А зря, — оскалился граф Ален, кружа возле Филиппа. — Убежал бы ты, дружок, — глядишь, и в живых бы остался. Вы же дилетант в битве на мечах, принц. Вам бы шпагу... А сталь — это моя стихия.              — Тем обиднее вам будет получить от меня хоть удар!              Они встали на изготовку, и начался их медленный жуткий танец.              Лорд Ортолан повернулся к Авроре, будто бы с увещеванием — и получил кулаком в зубы. Королева подскочила от собственной силы. С глазами навыкате советник отшатнулся назад, закрывая лицо. Лаской Аврора юркнула ближе — и выбила ключи из его свободной руки. С зовом она подбросила их в воздух — где их в полёте перехватили цепкие когти.              Филипп и Ален, оказавшись примерно равными бойцами, обменивались ударами. Свистел рассекаемый клинками воздух, звенела сталь. Кровь сочилась сквозь повязку принца. Значит, рана открылась. Как бы искусно ни владел Филипп клинком, долго он с такой раной не продержится.              Вдруг всё обратилось в шелест, в чёрное звенящее пятно перьев и встревоженного крика.              — Стань человеком, — прошептала фея, сомневаясь, что что-либо произойдёт.              Но нет, чёрное облако окутало их, и ключ в кандалы вставила уже человеческая рука. С мучением Диаваль покосился на багровые полосы на её запястьях — и тогда неловко подхватил её со спины. Едва стоя на ногах, фея позволила отволочь себя в сторону, к какой-то извилине стены, прижимаясь к нему.              Хрипел он ужасно, прямо ей в ухо. Она уткнулась ему в плечо.              — Я убью тебя, — прошипела она ему в шею. — Я убью тебя. Я убью тебя.              — Ещё как. Сколько раз сказала, столько и убьёшь, обещаю, — свистел он. И всё же безумная улыбка разрезала его лицо. — Сейчас прибудут из замка. Я позвал гвардию, они уже совсем близко.              Она кивнула. Хоть что-то дельное он сделал. Едва дыша, фея выглянула из-за стены.              Цепь, этот железный удав, была в руке Авроры. Филипп же стремительно терял силы. Он пошатнулся — возможно, задел ногой камень, — и графу Алену этого хватило, чтобы направить меч прямо в старую рану принца. Филипп увернулся, но кончик клинка всё же задел его — он вскрикнул и своим же падением увернулся от удара в самое сердце.              Взяв цепь за один конец, Аврора размахнулась — и врезала Алену по спине. Граф с грохотом рухнул на пол шахты — Филипп моментально приставил кончик своего меча к его горлу.              Но то было поражение лишь одного из противников. Малефисента сверкнула глазами в сторону Ортолана. По-прежнему придерживая челюсть, он, тем не менее, поднимался на ноги. Она подалась вперёд.              — Стой. Тебе лучше…              — Отпусти меня сейчас же!              — Наберись сил, госпожа. Я займусь им. — Диаваль смерил её взглядом, и за суровой серьёзностью блеснуло лукавство. — Будь другом, дай побыть злодеем хоть раз.              С этим он вспрыгнул на ноги и зашагал. Аврора тоже близилась к лорду, поднимая цепь.              — Руки, — коротко приказала она. Советник возмущённо фыркнул.              — Тебе сказали протяни руки, старый хрыч! — рявкнул Диаваль, распрямляя плечи. — Да-да, это я!..              Фея как следует отдышалась, попробовала пошевелить пальцами. Пульсирующая, гудящая боль накатывала волнами на её запястья, и стоило расценивать это как хороший знак, поскольку кожа возвращалась к жизни и теперь вновь могла чувствовать. Магия легонько накрыла её руки золотыми перчатками, и этот гул немного утих. Граф Ален тем временем хрипел под мечом принца Филиппа. Что бы он ни сказал, тому это не понравилось.              — Ты дурак, — ответил тот, слегка пошатываясь. — Ты был богат. Имел влияние при дворе. К тебе прислушивалась даже королева. Но тебе показалось этого мало, и вот теперь ты остался ни с чем.              — Я вёл ту же игру, что и ты, принц! — брызнул слюной граф. — Ты просто искуснее разыграл эту партию, однако не спеши гордиться этим.              С этими словами он оттолкнул в сторону меч Филиппа и вскинул свой собственный клинок.              Аврора вскрикнула. Принц покачнулся. Клинок разрезал воздух и...              — Стань жуком.              …и сверкнула золотистая молния. Когда волшебство рассеялось, на том месте, где только что лежал Ален, извивалась большая чёрная сороконожка. С лязгом пал меч.              Филипп сказал что-то ещё — фея не расслышала — она смотрела скорее на капли крови, капающие на его сапог из открывшейся раны.              А потом он вновь качнулся, как лодка в шторм.              — Филипп! — вскрикнула Аврора.              — О, нет-нет, обо мне не стоит беспокоиться, — пролепетал принц. — Пожалуй, я сейчас ненадолго прилягу, а когда проснусь — буду в полном порядке...              — Не будь ещё большим дураком, чем обычно, — пожурила Малефисента. — Нужно заново перебинтовать тебе бок. Диаваль, сходи нарви мне тысячелистника, и чем он будет суше, тем лучше.              Отрываясь от наверняка беспощадной беседы с советником, Диаваль нехотя поднялся на ноги.              — Иду, госпожа… И, к слову, не вздумай благодарить меня за то, что привёл Аврору к вам на помощь, — проворчал Диаваль. — Как и за то, что, оказавшись на свободе, я только и думал, как вернуться сюда, день и ночь крыла не сомкнул. Нет-нет, прошу тебя, не надо благодарностей!              Она потратила все накопленные силы, чтобы нагнать его.              — Благодарностей?! За то, что ты привёл Аврору прямо туда, где она оказалась в смертельной опасности?!              Диаваль так и застыл у окраины поля.              — Простите, я что, должен был как-то спасти вас самостоятельно?              — Я не знаю, что ты должен был сделать, или что ты надумал делать, когда убежал, но Авроре не следовало в этом участвовать.              — Да как?! — Он всплеснул руками и тут же осёкся, заметив её взгляд. — Прости... Как, по-твоему, я должен был оставить её в неведении, подписывать договоры, зная, что ты в опасности?!              — Я бы справилась со всем сама.              — Отлично! Прошу прощения, что переживал за тебя.              — Не огрызайся.              — Когда я прилетел, она уже поняла, что тебя нигде нет. Как я должен был её остановить, интересно?              Малефисента молча смотрела на него. Он вздохнул и заговорил быстрее, будто надеясь, что если успеет сказать всё сразу, она поймёт.              — У нас был план! Она переговорила с Джоном... велела ему собрать людей и идти следом, но держаться поодаль. Сказала, что её, по-видимости, хотят заманить в ловушку, и если она сейчас отступит, никогда не узнает, кто именно за этим стоит. Что нужны доказательства. — Он нахмурился, вспоминая. — Она подозревала графа Алена. Но подозрения — не доказательство. Хотела увидеть всё собственными глазами.              — А ты счёл это разумным!              — Нет. — Ответ прозвучал неожиданно твёрдо. — Но она королева.              Малефисента нетерпеливо повела крылом.              — Ах, а ты никогда в жизни не ослушался ни одну королеву!              — Я не об этом! Я говорю, что ей придётся принимать опасные решения. Иногда такие, которые нам обоим не понравятся.              — Мне всё равно! Это был ужасный, нелепый план! Ты должен был объяснить ей...              — Ах, ну попробуй сделать это клювом, я на тебя посмотрел бы! — Диаваль провёл ладонью по лицу. В его голосе впервые прозвучала настоящая обида. — Ужасный план. Ну спасибо. Так Авроре и передам.              Малефисента ничего не ответила. Конечно, он говорил искренне — это и раздражало больше всего. Потому что она тоже слишком хорошо знала Аврору.              — А граф Ален? Ты не увидел, что он приближается?              Диаваль помрачнел.              — Он сам увязался за нами.              — Так он был с вами всю дорогу?!              — Да, напросился с ней, герой-любовник. Чуть не умыкнул её к себе домой.              — И ты ничего не сделал!              — А что я должен был сделать? Глаза ему выклевать? — Она уже открыла рот, чтобы ответить, но он перебил себя сам: — Надо было попробовать. Хотелось мне уж точно. Согласен. Но если бы у меня не вышло, я бы только всё испортил. Вот тогда бы Аврора точно была в опасности.              Он покачал головой. Повисла пауза.              Она вдруг заметила, что он больше не оправдывается, а действительно пытается понять, где ошибся. Гнев от этого не исчез — но стал тише.              — Ради Бога, продолжай говорить, Диаваль. Всего-навсего мальчик кровью истекает, — фыркнула она. Он стушевался. — Поговорим об этом завтра.              Несколько тихих минут он бродил по лугу. Лунный свет серебрил мелкие белые соцветия, отчего земля будто покрылась инеем. Диаваль срезал сухие стебли и то и дело беззлобно бурчал что-то про своё зрение и её.              — Просишь меня показывать их тебе? — прищурилась фея. — Не дождёшься.              — Нет. Но когда закончу, тебе придётся сказать, не затесался ли в моей охапке борщевик.              Малефисента скользнула взглядом по собранным травам.              Они возвращались к пещере как раз вовремя, чтобы увидеть Аврору, опускавшуюся рядом с Филиппом. Королева склонилась над ним. Малефисенте хватило одного взгляда.              Она круто развернулась — и чуть не врезалась в Диаваля. Они схлестнулись и покачнулись кругом, пока она не встала прямо, как глыба. Он удивлённо моргнул. Фея повесила голову.              — Они целуются, не так ли?              Диаваль вытянул шею, потёр переносицу и кивнул.              Пока она продолжала держать его за плечо, пальцы сами собой наткнулись на влажную ткань.              — Постой. — Она запустила руку ему за воротник — он так и замер, но вроде бы не от боли. Из-за ткани выглядывал неглубокий, но огненно-красный порез. Наверное, от того ножа, что задел его во время нападения.              Золотистый свет медленно растёкся по коже. Диаваль не сводил глаз с её руки, словно видел магию впервые. Когда кожа окончательно сомкнулась, он осторожно покрутил плечом.              — Неприятно?              — Нет-нет, просто непривычно. — Он попробовал ещё раз. — Возможно, даже лучше, чем второе. Не могла бы ты и над ним поколдовать?              — Только если сначала я тебя пырну.              Лицо его расплылось, а потом наоборот смешно скукожилось — а потом она вдруг оказалась в его руках. Трава запуталась между ними, платила за свою скованность между их телами горьким, терпким запахом, смешивалась с дыханием. От её же пыльного тепла, наверное, щекотало в носу. Даже когда Диаваль наконец отстранился, его ладони задержались у её лица, удержали это прикосновение на миг дольше. Почти пьяный взгляд впился в её глаза. А потом он будто сделал усилие над собой и снова притянул её к себе. На долгую секунду она почувствовала себя абсолютно спокойно, и все прежние мысли её утратили всякую цену. Возможно, было ещё рано делать поспешные выводы — ведь они обнялись всего лишь в третий раз, — но она всё же решилась. А вывод был таков: у Диаваля была привычка подбирать такой момент для объятий и такая манера обнимать её, которая заставляла её верить, что всё плохое наконец-то осталось позади.              Но прежде чем она успела что-либо сказать, он уже опустил руки и рассмеялся:              — Така-а-ая мерзкая и така-а-ая отвратительная…              Наконец они возвратились к остальным — Аврора приглаживала Филиппу волосы, что для него наверняка было первым расчёсыванием в жизни. Фея прервала этот тошнотворный момент, чтобы перевязать принцу бок, на этот раз чище и крепче — за последнее время наловчилась. Принц терпел всё с благородным молчанием — лишь однажды задрал голову, шаря ладонью за пазухой. Оттуда выскочил зверёк. Диаваль смерил его удивлённым, долгим взглядом.              — А это тоже не мышь, верно, — скорее сказал, нежели спросил он. Глаза его задумчиво блеснули. — А он перед тобой чем провинился? Дай-ка взглянуть.              — Это было сделано для его безопасности, — фыркнула фея. Не собирается же он в самом деле начать новый спор? Не после того, как… они же сейчас… Но Диаваль ничего не сказал, только бережно перенял мышку.              К тому времени, как, трубя в рога, подоспела гвардия, им не осталось работы, кроме оханья и аханья. У входа в шахту шелестел огненной гривой тис, скрывая в тени всю их компанию, даже тех, кому быть там не нравилось. Дерево было согнуто магией так, что с одной стороны ствола оно образовало покрытую корой и мхом клетку, в которой возилась невероятных размеров сороконожка, а с другой — крепко держало корнями щиколотки лорда Ортолана, не давая ему пошевелиться.              Джон-весельчак по второму кругу пошёл по их ослепительному плану, а его люди хлопотали вокруг Филиппа — помогли принцу устроиться поудобнее, подбадривали его, говоря, что ему очень повезло, что рана оказалась не такой глубокой и удар пришёлся именно в это место. Филипп, в свою очередь, пыхтел и лёжа угрожал:              — Отдай мышонка! — Диаваль увернулся от его рук. — Немедленно! Аврора, молю, объяви постановление, что это мне поручено следить за мышонком до тех пор, пока твоя крёстная не вернёт ему прежний облик.              — Не веришь, что я его не съем? — приподнял бровь ворон, позволяя грызуну метаться вверх и вниз по рукам под его пристальным — тревожно пристальным — взглядом.              — Не верю, — твёрдо заявил принц Филипп.              — Не забудь, это ты у нас мышиное сердце ел, — усмехнулся Диаваль, поднося мышонка ближе к глазам. Бедный Саймон, кажется, даже дышать перестал от испуга. — Да-да, приятель, слопал и не подавился. Раз! — и нет.              Малефисента дозволила королевской гвардии пересадить лорда Ортолана из древесной тюрьмы в повозку. Взмахнула рукой — отделилась и клетка, в которой томился превращённый в сороконожку граф. Охранники столпились подле неё, прикидывая, как бы им так ухватиться, чтобы случайно не притронуться к сидящей внутри твари. Поскольку более удобного экипажа с собой не было, Джон-весельчак предложил королеве одну из их скромных повозок.              — Не волнуйтесь, любезнейший, — успокоила его Малефисента. — Я сама верну их всех в замок.              Она указала рукой в сторону Диаваля, и на кончиках её пальцев вспыхнуло золотистое пламя. Он тут же вскинул руки, словно смог бы отбиться от волны магической энергии:              — Погоди! Во что именно ты собираешься меня превратить на этот раз? А спросить моего разрешения? Имей в виду, на собаку я не соглашусь!              — Думаю, на этот раз тебе понравится, — ухмыльнулась Малефисента.              Она махнула рукой, и он стал длиннее и больше. Стражники глубоко вдохнули и забыли выдохнуть — небось, вспоминая дракона, а может просто восхищаясь магией. По земле ударил копытом статный вороной конь. По бокам его спины с хлопком расправились огромные глянцевые крылья. С довольным пыхтением он потоптался по кругу, примеряясь к крыльям, хвастливо поглядел на отдыхающих гвардейских лошадок, и наконец довольно мотнул пернатой гривой, чудом не уронив держащуюся за неё мышку.              — Вы должны что-то сделать с Саймоном, — сказал ей Филипп. — Не думаю, что ему нужно лететь. Пусть возвращается с солдатами.              — Так и быть. Стань мальчиком, — небрежно взмахнула рукой Малефисента.              Золотистая магическая волна окатила мышонка, и Саймон вновь стал человеком. Диаваль аккуратно наклонился, и тот скатился со спины коня и неуклюже поднялся на ноги, будто вспоминал, как это делается. Затем Саймон огляделся вокруг и, увидев Аврору, низко ей поклонился. Джон и его помощники принялись расспрашивать его о его судьбе, вгоняя его бледное лицо в краску и спотыкая его и без того прерывистую речь.              — Волшебная леди и принц Филипп освободили меня из клетки, где я был взаперти много дней. Леди решила, что мне будет безопаснее путешествовать в кармане у принца, и превратила меня в мышонка. И я — простите, но я — должен признать, что быть мышью мне совсем не понравилось, — он запнулся и робко посмотрел на Малефисенту. — Нет, я — конечно — очень благодарен. Вы оказали мне огромную услугу, спасибо.              — Надеюсь, его вы назад в человека превращать не станете? — Джон-весельчак покосился на клетку с сороконожкой. Аврора опередила её:              — Станет. Обязательно станет. Сороконожки не могут давать показания в суде.              — Разве не могут? — недобро усмехнулась Малефисента. Аврора проткнула её взглядом. — Тогда не раньше, чем мы вернёмся во дворец. Договорились?              Взгляд Чудища остался прежним. Как со всеми сегодня сложно. Клетка распалась в щепки, как рухнувшая с высоты, и граф Ален кубарем вывалился на землю — ошеломлённый, но в своём прежнем виде. Его возмущённые крики и обвинения и связанные с ними уставшие вздохи кастеллана ещё долго не стихали, пока его вели к всадникам.              Диаваль опустился на колени, чтобы раненому Филиппу было удобнее вскарабкаться ему на спину. Тот осторожно уселся, а следом за ним забралась и Аврора.              Она дала своему спутнику взлететь первым — чтобы видеть, в какую сторону он трогается, потому что, по правде говоря, мало представляла, где они по отношению к столице, только что лететь следует на восток.              Взмахнув мощными крылами, пегас оттолкнулся от земли и медленно, осторожно отчалил. С каждым хлопком взлетал он всё выше и выше, и фея убедилась, что ему удобно везти двух человек. В противном случае она предложила бы ему вместо принца Филиппа везти хомяка.              Наконец она пристроилась к ним, и тогда уже ей ничего не стоило их немного обогнать. Диаваль фыркнул вслед — наверняка что-то в духе как это нечестно, ведь он сейчас считай вьючное животное и прочее-прочее. Фея ухмыльнулась ему через плечо и пронеслась мимо.              Они были так далеко от жилищ, горящих окон, малейших признаков жизни, что небо казалось не просто чёрным, а пурпурным, необъятным, в сто крат глубже обычного. Ни одна звезда не ленилась сегодня. Земля не отличалась от неба ничем и потому растягивала его ещё дальше. Она задумалась про себя, не потеряла ли бы совсем путь, если бы закрыла глаза на минуту и открыла вновь. Она попробовала.              Наконец, впервые за многие дни, Малефисента летала себе в удовольствие.              Её пронизывало холодом с головы до пят, но оттого лишь меньше ныли руки, соскальзывала сонная усталость, и быстрее забывались смрад железа и пыльный чёрный воздух шахты. Ветер ей был как трепетная мелодия — она позволила ей нести себя, как это делал Диаваль. Как ей могло быть одновременно так тоскливо и так хорошо, она не знала. Осень что-то делает со всеми. Она начинала понимать перелётных птиц.              Они добрались до замка, и Диаваль плавно пересёк двор, приземлившись прямо на площади перед массивными дверями крепости. Филипп выглядел в равной степени перепуганным и взволнованным и осыпал Диаваля комплиментами, которые выдавали в нём мальчика, опасно влюблённого в лошадей. Малефисента почти силой отбила его, чтобы обратить Диаваля и велеть лететь домой — даже к её пещере, если пожелает — и не дожидаться её, если его клонит в сон.              Она сама же отправилась с Джоном к семье Саймона. Всю дорогу мальчик допекал их своими познаниями в лошадях (неужели людским мальчикам не разрешены другие увлечения? у них нет драконов, вот они и зацикливаются на конях?). Когда те наконец исчерпали себя, начались правила всевозможных игр: карточных и настольных, с костями и с досками — если бы не боязнь вызвать у паренька ещё какие-нибудь странные изменения в будущем, он снова был бы мышью. Тем не менее, он подкинул ей несколько идей, в которые она рискнула бы поиграть с Диавалем, когда у них будет время. Та, например, где единственным правилом игры было помнить о ней, звучала занятно.              В хибарке, несмотря на поздний час, никто не спал, и слёз было много, и вскоре смеха тоже. Когда Саймон рассказал дома, как жестоко поступил с ним граф Ален и как отважный принц Филипп и добрая леди Малефисента спасли его, фею взяли в заложники на ужин и осыпали комплиментами. Его младший брат — ещё светлее, щуплее и страннее — встал как в строю и толкнул выученный стих, который она еле вытерпела. Прежде, чем ей успели подарить ещё больше джема, Малефисента поспешила откланяться.              Диаваль был у неё дома и всё-таки ждал — какая ему была радость смотреть, как её в считанные минуты сметает сон, оставалось лишь гадать.              …Проснувшись, она была уверена, что проспала всё на свете: и утро, и три приёма пищи, и даже договор — особенно потому, что птичья жёрдочка над её постелью пустовала. Но он обязательно разбудил бы её вовремя, не так ли? Впрочем, если он улетел охотиться, значит, рассвет всё-таки наступил и нет смысла вновь пытаться уснуть, если можно на него взглянуть. Набросив тёплое на плечи, фея покинула грот.              Нет. Каким-то немыслимым образом до сих пор стояла ночь. Зима подступала всё теснее и долгие часы потёмок — под руку с ней. Более того, Диаваль оказался здесь — жевал какую-то травинку пузом кверху, с распростёртыми крыльями, прямо в траве и был так же удивлён быть застуканным в таком положении, как она была удивлена застукать его.              — Может, тебе стоит попробовать спать, как это делают люди, госпожа? — сказал он, когда вместо валяющегося ворона стал валяющимся человеком. — Уснуть на склоне дня, проснуться среди ночи, немного заняться своими делами и вновь лечь до утра?              — Похоже, люди во всём предпочитают идти трудным путём.              Фея присела в мокрую траву, разминая занывшие крылья — должно быть, она уснула в плохой позе. Диаваль ничуть не облегчал ситуацию, столь пристально наблюдая за ней.              — Полагаю, пришло время говорить? — сказал он. Сначала она даже не сообразила, о чём речь, но затем запрокинула голову, давая ему первое слово. — Знаю, ты ещё сердишься на меня. Но я всё думаю об этом и мне трудно представить, что мог сделать иначе. Возможно, вы справились бы сами, что уж там, ты одна справилась бы, и я видел, что отчасти так оно и было, пока мы не подоспели. — Его нога снова проделывала скачущую джигу. Наконец ей удалось увидеть его глаза. — Но... как бы я жил сам с собой, если бы решил сидеть и ждать, а с тобой что-то случилось? Будь то от рук тех подонков или из-за… из-за проклятого железного склепа. Гхм. Так что я ни о чём не жалею. Я бы сделал вновь то же самое, если бы мог, я бы сделал больше, если бы мог… если бы мог… — Он откашлял хрипоту в голосе. — Впрочем, неважно. Если ты считаешь это глупостью, я согласен. Когда беспокоишься за кого-то, совершаешь безрассудные глупости. Вот и всё, собственно.              Короткая однобокая улыбка сверкнула ей, но и её переборола потерянность и покорность.              Она помедлила. Прислушалась к медленной реке, тянулась сердцем к её прохладе. Стражник Стражницы Топей сидел ещё тише.              — После битвы, в замке, когда ты был ранен... — начала она наконец, заставив того задрать голову. Она поправила расстегнувшийся рукав, всмотрелась в пуговицы. — Я чуть не лишила чувств парочку врачей за попытку прижечь твою рану. Это выглядело слишком безобразно, слишком опасно, чудилось мне, чтобы быть действительно полезным. А ты был так слаб... Я настояла или, скорее, всем видом дала понять, что им лучше зашить рану и обойтись припаркой. И теперь каждый раз, когда ты морщишься от боли в боку, я спрашиваю себя, не лучше было бы позволить им это сделать, — выдавила она, теперь прекрасно понимая, почему он так давился своими словами. — Иными словами, тебе повезло, что утро вечера мудренее.              — Я был настолько плох?              — Мы были уверены, что ты не доживёшь до утра.              — Хм. Надеюсь, ты попрощалась тогда со мной? — ухмыльнулся он и перестал, когда услышал:              — Нет. Иначе ты бы действительно ушёл.              Теперь он стал молчать. В молчании этом она не чувствовала ни осуждения, ни раскаяния, настоящий бальзам. Их мысли на мгновение отвлеклись друг от друга, хоть неизменно в поле зрения друг друга, прежде чем он сказал:              — Я вспомнил дракона. Как был им. Пока летел к Авроре. — Она оживилась. — Всё просто вернулось ко мне почти мгновенно, как вспышка, среди прочих воспоминаний...              — И что же?              — Оказалось, там было нечего вспоминать, и возвращаться не за чем. Я был так зол. Когда был драконом, то есть.              — Ты не ожидал, что был зол, когда стрелял огнём? — хохотнула фея.              — Нет, я имею в виду... очень, очень зол. Точнее даже голоден. Как будто я мог бы поглотить весь мир, если бы дал себе волю, и этим сам себя испугал. Я понимаю, почему тебе это кажется смешным, ты живёшь и дышишь этим чувством. Но не всем такое дано. Может, потому они смогли меня сразить — ну да ладно, всё в прошлом — выглядел я хотя бы браво? — выдохнул он вдруг.              — Просто ослепительно.              — Хорошо.              Он не звучал убеждённо. Он звучал печально, подумала она вдруг, печально и устало, и выглядел так же.              — Только не говори, что не спал всю ночь, гадая, как отчитаться передо мной, — выпалила она.              — Ах! Нет, я спал, я спал.              — Тогда отчего проснулся так рано?              — Да просто сон приснился… — выдохнул он. Она со смешком выжидала жеста, но он даже не смотрел в её сторону.              — Что тебе снилось? — спросила она ласково. Диаваль поморщился и помотал головой.              — Я едва помню. Одна как будто картинка только: мой братец, он смотрит на меня с упрёком, как любит делать, а я не знаю, куда деть руки, а потом я просыпаюсь. — Он развёл руками: — Скучновато, виноват.              — Пресно.              — Утомительно!              — Нудно.              — Блёкло.              — Постно.              — Тоскливо.              — Это не одно и то же. Пустопорожне.              — Ох ты ж. Твоя взяла.              — Расскажи мне о своём брате.              — Что?              Он аж дёрнулся. Фея пожала плечами:              — Про твоего отца я слышала чуть ли не больше, чем про своего собственного. Про сестриц твоих тоже немало. Как незаслуженно вы обделяете своих матушку и братца сверх того, дорогой Диаваль.              — А, так это просто объясняется! — огни глаз его ожидаемо всколыхнулись. Ворон лениво опустился на траву. — Я был маминым баловнем аж два года, её любимым собеседником, а потом вылупился этот червяк и мало что занял это нагретое место, так ещё и испортил мне всю репутацию в её глазах. Ябедничал на меня без устали.              — На что?              — А-а-а-а-а!.. — ей сверкнула хищническая, просто драконья улыбка в пол-лица. — Видишь ли. Я делал то, что, по-твоему, не сможет делать принц Филипп.              Стало быть, он подразумевал долгий путь ради встречи с возлюбленной.              Осторожно она тоже устроила себе постель на холодной траве, среди вороха облетевших листьев, одновременно иссохших и мокрых. Всего каплю воды добавили в ночное небо — всего на каплю, но оно стало светлее.              — Если Аврора намерена сделать его своим кавалером... — вздохнула она. — Её выбор не так уж и плох. Это всё, что я скажу по этому поводу.              — У-у-у-у. Неужели сердце Стражницы Топей начало таять к принцу Пипу?              Её глаза закатились примерно наполовину, когда его слова наконец стукнули по лбу.              — Пи... Пип — это сокращение от «Филипп»?.. — сказала она медленно. В груди заклокотало. Диаваль медленно, сладостно закивал — и наконец она расхохоталась. Расхохоталась, как очень давно этого не делала. — Его зовут Пип?! — вываливалось из неё в судороге. — Его зовут Пип?! Его… Ха-а-а-а…              Его высочество принц Пип!..              Ей пришлось сесть. Диаваль ждал, пока она отсмеётся, улыбаясь.              — Могу тогда я кое-что сказать по этому поводу? — сказал он, тем не менее, серьёзно.              — Ты, кажется, не можешь удержаться.              Он похлопал траву подле себя, и она прилегла обратно.              — Когда мы путешествовали, и Аврора с Аленом разбили лагерь на ночь… не осмелюсь предположить, кто в какую игру играл и пытался вытянуть слова из кого… Но она сказала одну вещь, которая, как мне кажется... В общем, она сказала, что любовь учит нас любить. — Он поймал её руку своей тёплой. — И ты хороший учитель, госпожа. Она слушает тебя больше, чем тебе кажется, даже если не слушается.              Его глаза окутали её дрожащим, нежным блеском. Одни они удержали её на месте, иначе она улетела бы, спряталась бы от всего: от мучительного сознания того, что Аврора не может спать, от страшной истины, что в любви каждое слово — это заклинание.              — Знаю, мне следует больше ей доверять, — сказала она, чтобы сказать что-нибудь.              — Ну вот видишь. И без меня всё знаешь.              — С каких это пор ты вдруг стал таким мудрым?              — О, может, ночные размышления что-то дают. Я ещё успел подумать, что твоё гнездо не очень подходит для твоих крыльев.              Так разгорелся несуразный спор о её позах во сне, ничтожный по сути разговор. Ей нужно больше подушек, говорил он, и ей не следует так часто спать на спине. Что значит она не будет сидеть сидя? Она что, не хочет даже попробовать? Да, в том-то и дело, что она не птица и ему её не понять, потому что, видите ли, его крылья находятся по бокам тела, а её — на спине и потому прижаты снизу. Разве она не просыпается с онемением в теле, если спит на крыльях? И как она только переворачивается набок или обратно? Она переворачивается без проблем, спасибо, ей буквально никогда не приходилось об этом думать. Ну, хорошо, но как она садится из этого положения, не выдёргивая перья снизу?              Она показала, что именно сделала бы в этом нелепом сценарии, граничащем с мысленным экспериментом: сначала она выгнет спину, а затем расправит крылья. Он проследил за этой демонстрацией с застывшим взглядом, а затем прохрипел: «Вопросов нет».              К обеду представители волшебного народца уже были в замке. Их впечатляющая делегация из древесных стражей, уоллербогов, эльфов, каменных кабанов, фей-ёжиков, грибных, лесных и прочих фей толпилась в зале. Пикси протиснулись вперёд всех, прямо к ней и Диавалю, разнося пыльцу крыльями и обсуждая, как они рады провести эту осень и все последующие на Болотах, а не в персефорестских лесах, где к ним домой каждый Самайн наведывался ужасный призрак. Диаваль чуть не прокусил себе губу.              Напротив кучились люди: от крестьян с покрытыми волосами до городских жителей в шапочках и платах, до статных дам с роскошными косами и переливающимися ободками. Не без смеха фея представляла, к кому бы причислили её, появись она в повязке, как имела привычку когда-то, — и насколько дерзкой её считают за распущенные волосы и серебро на рогах сейчас.              — Это леди Сибилла, это её сестра-близнец леди Сабина, ну или наоборот, — нашёптывал Диаваль, показывая одним носом. — Это барон Николас, а вон там вот, похожий на фазана, — это лорд Дональд из Саммерхилла, а это сестрица графа Алена, Фиора, чуть не плачет.              Он то и дело поправлял манжеты своего плаща — короткие чёрные перья, прикрывающие кисти рук. Они решили, что сегодняшний день слишком важен, чтобы променять возможность говорить со своей королевой на удобство птичьего тела. Но, что ж, эти перья под плащом принадлежали ему — и они до сих пор к нему крепились. Это потребовало некоторой хитрости с магией и немалой доли сосредоточенности с её стороны, иначе он и сейчас мог случайно превратиться обратно прямо посреди королевской речи. Но, пожалуй, довольство в его глазах того стоило.              К тому же, если бы он был вороном, ему негде было бы присесть — её плечи были голыми.              — Сегодня предо мной документ, который определит условия долгожданного мира, который, я надеюсь, сохранится в нашем объединённом королевстве и после окончания моего правления, — говорила тем временем Аврора. — Он будет подписан не только мной, но и полномочными представителями фей и людей. Могу я попросить их подойти сюда?              Малефисента выступила к резному столику — по ту сторону то же самое сделала Энн Стоут.              Аврора сказывала о судьбе лорда Ортолана, его состояния и усадеб сообщника-графа, о своих недавних постановлениях о зерне и охоте, о том, что вместо одного советника теперь назначит целую палату для принятия решений государственной важности — фея слушала краем уха. Взгляд её приковывал к себе этот длинный свиток со сверкающими буквами.              Мир. Её родители посвятили свою жизнь стремлению к нему, её собственная юность была окрашена попытками выяснить, может ли он существовать — вся её робкая любознательность, вся её дерзкая, безрассудная любовь. Её взрослые годы померкли в тени его отсутствия.              — Но прежде всего, — сказала Аврора, — давайте подпишем этот договор и станем отныне не врагами, а добрыми соседями.              Неужели теперь он лежал перед ней, мир?              В детстве ей казалось, будто мир можно будет сотворить так же, как творятся заклинания: найти верные слова, провести рукой, вложить достаточно силы — и вражда уступит место согласию. Но заклинания рассеивались, а нужда в мире не прекратилась. Он, должно быть, был устроен иначе.              Мог он теперь держаться на одном росчерке пера? Нет же, нет, его предстояло каждый день выбирать заново — в словах, в поступках, в тех маленьких милостях, которые почти ничего не стоят, пока однажды не окажется, что именно они удержали от новой войны.              Она хотела, чтобы этот договор, этот мир, это заклинание подействовало. Чтобы его соблюдали не из страха перед её силой и не из почтения к Авроре, а потому, что сами пожелают стать людьми... и феями... которые желают держать данное слово. Кем-то справедливым, надёжным и постоянным.              Малефисента протянула руку — и выдернула из манжеты Диаваля блестящее чёрное перо. Он забавно дёрнулся от неожиданности. Она на мгновение задержала перо между пальцами. За долгие годы она не встречала никого, кто переменил бы столько обличий и при этом так упрямо оставался самим собой. Возможно, договору было нужно именно это. Постоянство.              Его кровью она вывела своё имя — и, высыхая, оно потемнело из алого в чёрное.              Потом она набрала воздуха в грудь.              — Мы обязуемся чтить записанное здесь и уважать ваши законы. Мы не станем делать так, чтобы у кого-то прокисало молоко, и не будем красть ваших детей… — тут глаза её блеснули, — за исключением случаев, если кто-нибудь сам не попросит нас о подобном.              И выдохнула.              Нянюшка Стоут обмакнула в чернила заранее приготовленное перо.              — Мы, люди, будем исполнять все законы, обозначенные в этом документе. Мы не станем ничего воровать на вересковых топях и больше не причиним вреда ни одной фее, которую встретим в Персефоресте. — Она внимательно посмотрела на Малефисенту и добавила: — Об исключениях говорить, пожалуй, не к месту.              Ах, ну как знают.              Затем настала очередь Авроры. Она подписала договор своим собственным пером и чёрной тушью, сделав в конце замысловатый росчерк.              — А я со своей стороны обещаю делать всё для того, чтобы укреплять мир на всей своей земле, — сказала она. — С этой целью половину своего времени я буду проводить здесь, в замке, а половину — во дворце, который построен для меня на вересковых топях. Но где бы я ни находилась, я всегда буду готова принять любого — и человека, и фею. Обещаю.              Зал утонул в аплодисментах. Посыпались поздравления. Фее досталось лишь короткое мгновение с Авророй, прежде чем Диаваль подхватил ту на руки, как ребёнка, а ему, в свою очередь, досталось разве что на секунду дольше, прежде чем все остальные окружили её благопожеланиями, комплиментами и расспросами.              В конце концов в коридоре показался принц Пип, и Диавалю пришлось увести её подальше, пока она не рассмеялась ему в лицо.              Начались какие-то импровизированные танцы. На дудочке старался изо всех сил эльф, били в барабаны все, кому их выдали. Эти припевки уже больше походили на то, что можно было изредка услыхать на туманных склонах холмов и в ветках эанор. От скуки они разжились вином — Диаваль изумлялся, как она может пить эту кислятину, но пьянел прелестно быстро, такой неопытный — и принялись прикидывать, кому посчастливится быть в новоиспечённом совете королевы. Нянюшка Стоут, естественно, а кто ещё? Робин? Джон-Весельчак?              — Представляешь, что Робину придётся обсуждать государственные проблемы с Джоном? И ты там с ними же, а как же, куда без тебя, — плохо скрывал смешок ворон. Малефисента покачала головой. Хоть бы у Персефореста никогда не было государственных проблем. Как говорил Диаваль, когда притворялся продажным священником, аминь.              — Что ж, тогда поздравляю с повышением в должности! — проговорила она поверх музыки. — Советник Советницы королевы!              — Это потому что Стражник Стражницы я был отвратный? — расхохотался тот. — И кровопролитие поэтому же? Чтобы, если что, всё свалить на меня?              — Вот видишь! И без меня всё знаешь!              Диаваль, видимо, в горячке представляя на её месте кого-то другого, как гром среди ясного неба пригласил её на танец. Конечно же, она отказалась.              — Если тебе так не сидится на месте, уверена, ты можешь пригласить любую из тех дам, что, по-видимому, уже попали под твои чары.              Это скорее касалось леди Сибиллы — в своём пышном жёлтом платье, она как цыплёнок расхаживала вокруг них, считая себя незаметной, и отходила вновь, а затем это повторялось.              — Аа-ах! Ну что сказать. Единственный высокий привлекательный брюнет при дворе оказался злодеем, так что они перепрыгнули на меня, бедняжки. К тому же, я формально моложе, — расплылся он. — Но нет, это невозможно, с ними танцевать нельзя. Они, в отличие от тебя, дорогая госпожа, могут что и подумать. А у меня из имущества две сосны и лютня. Да и на стихи и цветы от меня они могут не рассчитывать. Нет, им остаётся лишь надеяться, что я появлюсь в их эротических снах.              — Я сейчас тебя обратно превращу, — прикусила щеку фея. Нет, что-то бесовское, что-то коварное прелестное в нём было.              — Нет, нет, стой! Я не закончил. Мне надо сказать. К слову. Нет, не к слову. Но слушай. — Он вдруг наклонился так близко, что расплылся в её глазах. — Когда вся эта государственная ерунда утихомирится… а я так полагаю, нам не ждать этого до середины лета…              — Не накаркай.              — Хорошо. До начала лета… Когда здесь вновь станет спокойно и скучно — нам нужно слетать на море. Как мне доктор прописал.              Она представила себе это огромное тёмное движущееся пятно, бесконтрольную массу, и невольно поёжилась.              — Пора менять пейзаж, не быть же весь век раком-отшельником, — продолжал он, не вынося паузы.              — Что мы там будем делать?              — Как что? Я буду глубоко дышать. А ты, наверное, плавать как форелька.              — Это просто смешно.              — Я скажу тебе, что просто смешно. У тебя полжизни были крылья и опять появились, а ты ни разу не была на море. Ладно если б мы жили без выхода к морю — так у Топей целая граница! А-а-ай, неважно. — Он протянул ей руку. — Ты говорила, что никогда не летала туда, потому что оно было слишком близко к людям. Теперь тебе не помешает ничего, ничего на свете. Так ты согласна?              — Если ты так хочешь увидеть море, ты и лети.              — Я не хочу быть там один. Я хочу быть там с тобой. Тебе понравится. Я знаю, что тебе понравится, я это чувствую.              Она посмотрела на их сцепленные руки.              И наконец вздохнула.              — Спроси меня летом.