Сборник: Города

- Сколько тебе?       Спрашивает ведь не из праздного интереса, смотрит внимательно, будто не знает ответа на собственный вопрос. То, что Шпрее успел изучить все попадающиеся ему под руку литературные и документальные источники - Лучиано не сомневался. Со своей паранойей и жаждой контроля, хреновой симметрии, Берлин просто не мог не узнать всё о своём любовнике, не брезгуя даже откровенно гнилыми книгами. В каждой шутке - доля шутки, и немец приторно выдергивал информацию по ниточке, собирая её в клубок.       Возможно, Лучиано это даже нравилось. - Некрасиво задавать девушке такой вопрос, - смеётся Рим, бровями играет, усыпанный лепестками роз, так некрасиво контрастирующими с ветками олив. Здесь, на Сицилии, в окружении узких листочков раскидистых деревьев, где скоро поспеют первые плоды, но лишь осенью, ближе к зиме, он смотрелся слишком гармонично, если бы не чертовы розы. Шпрее и сам не знает, зачем принес их сюда, в Италию: ровно две тысячи семьсот семьдесят пять пышных бутонов. Они усеяли почти весь двор, осыпались, формируя причудливые дорожки на крупной гальке, и сам Лучиано в их нежных лепестках, со своей смуглой, загорелой оливковой кожей смотрелся дюже неестественно. Берлин был недоволен, возмущён: в его четко выверенном сознании все выглядело совсем иначе, романтичнее, точнее, однако, с Римом нельзя было предугадать.       С ним его чертовы немецкие планы ломались, будто не стальными были, а из хрупкого хвороста. - Ты не девушка, - немного смущенно, растерянно констатирует факт Шпрее, не в силах оторвать взгляд от любовника. Рим улыбается лишь шире, подцепляет нежно-розовый лепесток пальцами и пробует его на вкус. Что только удумал? - Спасибо, мой милый Берхард, но сие мне известно, - встаёт с удобного шезлонга, где грелся в лучах весеннего, горячего сицилийского солнца, подходит ближе к растерянному олицетворению, опускается плавно на напряженные бедра, седлая возлюбленного. Снимает с волос лепесток, подносит к губам Берлина, и тот послушно пробует, смакуя горький вкус на языке. Не понимает, откровенно веселя один из старейших городов этого мира, и теряет нить происходящего окончательно. - Зачем? - Хотел посмотреть на твоё потерянное лицо, - улыбается, опускаясь щекой на широкую грудь немца и ласково прижимаясь, прислушиваясь к звуку биения чужого сердца, - у стариков свои причуды, знаешь… - Ты не старик, - касается густых кудрей, перебирает мозолистыми пальцами нежные локоны, пропитанные морской солью и солнечной пылью. - Ну, ещё кое-что могу, твоя правда, - кусает за запястье ласкающую его руку, трется лбом о смятую рубашку Берлина, упиваясь лаской и крепко зажмуривая глаза, чуть ли не мурча. Немец не может сдержать улыбки, прижимает к себе Рим сильнее, кутая в объятиях и старательно укрывая собой от этого проклятого мира. - Что бы ты хотел на свой праздник? - У тебя этого нет, - горько, как оливка. - Я найду способ добыть для тебя, - обещает, клянётся, не ведая вовсе, что может сделать сейчас для поникшего возлюбленного. Ежели звезду с неба пожелает, то завтра же позвонит Московскому, попытается договориться о совместной экспедиции, чтоб выполнить собственное обещание. Ничем не побрезгует, и отдаст всего себя до конца. - Не пытайся откусить кусок больше, чем твой рот, - хихикает, подползает выше, оказываясь лицом к лицу. Золотом плавленым в небеса голубые напротив заглядывает, губ касается почти невесомо, упиваясь даримой лаской. - Я не могу не попробовать… - Ты уже пытался, мой милый Берхард, - качает головой, хмурится, щеки бледные в ладонях своих тёплых зажимает, взгляда потухшего отвести не даёт, - я хочу просто жить и любить, так дай мне это. - Конечно, - соглашается, выдыхает задушено, прижимаясь губами в ласковом поцелуе. Гладит изящную поясницу, узкие плечи, ничуть не пугаясь худобы.       Рим сильно убавил в весе за последний век, но менее любимым, менее красивым не стал: такой же солнечный мальчик в тени деревьев олив.       Перекатывается на шезлонге, вжимает в мягкие подушки, углубляя поцелуй и видя в глазах напротив счастливый блеск.       Обещает сделать все возможное, чтобы он горел там всегда. - С Днём Рождения, Лучиано, - и на хриплый немецкий баритон имя ложится удивительно нежно.       И розы среди узких листков все-таки гармоничны.