Сборник: Города

      Губы Александра, немного сладкие от десерта, который он съел за ужином, было так приятно целовать, что Московский невольно забывался, прижимаясь своим ртом и усердно лаская языком. Петербург отзывчивый, стонет тихо, едва различимо почти, и льнет всем телом, прижимается к его, пальцы свои музыкальные в волосы вплетает пшеничные, оттягивает длинные пряди, перебирает, словно клавиши пианино. Москва крепче талию, стан изящный, обхватывает, гладит по пояснице, щекочет своим дыханием алеющие от смущения щеки, касается губами везде, где только может дотянуться, глаза прикрыть вынуждает, когда с поцелуями до век доходит. Саша млеет в его объятиях, расслабляется, доверяет, и Миша выть готов от невозможности вжать его в мягкие перины и сделать еще приятнее, слаще. - Миша… - шепчет, губами по краю нижней челюсти ведет, дрожит немного, мундир на спине сжимает, мнет. Главного не говорит, но Москва понимает и так, улыбается покровительственно, голову чуть запрокидывает, подставляясь под горячие касания губ своей столицы. Саша немного выше и так даже удобнее.       Они изволили ласкаться сразу опосля ужина, когда тяжелые двери захлопнулись за спинами двух тайных любовников. Во дворце много слухов ходило, а самый главный упускался. Он ведь учитель его, наставник, а сам Александр, казалось, церковный принял обет. Ни с одной дамой замечен не был нигде, кроме танца, но столь красивый не мог быть не обсуждаем, и каждый из жителей дворца жаждал узнать, кому принадлежит сердце непреступного Романова. Кто она?       «Она» вжимала его в закрытую дверь и не могла быть рассекречена. Не поймут ведь глупые людишки, сколь сладка на вкус алебастровая кожа. А стоны… Стоны! Мёд для ушей, не иначе. Никакой «ей» Михаил не был намерен отдавать свою столицу.       Саша мнется, неуверенный в своих действиях, но разум, поддернутый пеленой страсти, давал подсказки, и Александр слушался. Он ведь вообще – очень послушный мальчик. За пуговицы золотые дергает, мундир расстегивает, и Московский перехватывает птичьи запястья, к своей груди прижимает, в глаза смотрит. - Не сегодня, Саша. - Почему? – удивленно выгибает брови Романов, тушуется, тут же отстраняясь и поправляя ворот собственных богатых одежд. Губы кусает, и Миша готов поклясться, что слышит каждую мысль, крутящуюся в слишком умной голове. Обида Петербурга чувствовалась всей кожей. - Я безумно тебя хочу, но не сегодня.       Романов качает головой, отходит к тяжелому дубовому столу, который не так давно повелел расположить в собственной спальне. Столица не любил работать там, где изволил отдыхать, но ситуация вынуждала. Москва помнит, что обнаружил перемещение рабочего места сразу, как смог отойти после войны с Наполеоном. Александр сильно изменился, он тоже, и это не мешало обоим осознать свою непреодолимую тягу друг к другу. - Саша, - зовет настойчиво, видя, как тот отстраняется, загоняется еще больше, и едва сдерживает желание дать пощечину самому себе, - ты еще не готов. - Не пытайся переложить вину на меня, - холодно отрезает Александр, и Москва крепче сжимает зубы, скрежещет им, злиться. Вот как пить дать – обиделся. - Я не пытаюсь, - Московски качает головой, выдыхает, сдерживая рвущуюся из груди ярость, - я забочусь о тебе.       Петербург не отвечает, хватает со стола первую попавшуюся бумагу и углубляется в чтение. Михаил не выдерживает, разворачивается на каблуках достаточно резко, покидает уже ставшие ему родными покои. Знает, что продолжать разговор сейчас – абсолютно бесполезное занятие. Если этот упертый осел решил его игнорировать, то это как минимум до утра. Там и поговорят, а пока проблем и без того хватало. Важных проблем, которые стоило решить в кратчайшие сроки, пока они оба не сошли с ума. - Зилант! – влетает в покои удивленной таким появлением девушки, двери на засов тяжелый закрывает, оглядывается, в каждую из многочисленных комнат покоев заглядывает, убеждаясь, что они остались наедине. - Скажи мне, Мишенька, - весело фыркает Казань, глазами своими, слишком уж понимающими, впивается, ухмылку не таит, - мне по голове тебе постучать, чтоб научить стучаться в двери?       Московский цокает, мнется, скалится. Подходит ближе, хмурится, молчание сохраняя слишком уж долго, и Камалия не злится больше – беспокоится. За годы, проведенные вместе, девушка научилась видеть Москву до самых его жженых костей.       Не торопит, ждет, сложив руки на груди. Если спросит – спугнет. Михаилу для признаний всегда требовалось мужество, которого у него всегда было с излишком, но которое он упорно терял, если вопрос касался дел любовных. Дурачок, не иначе. - У меня проблема.       Казань кивает, не перебивает и снова ждет. Москва решается, дергает ремень на брюках, звенит пряжкой, спускает вместе с нательным бельем, обнажает, и Зилант едва сдерживает порыв удивленно ахнуть, присвистнуть даже, когда видит все, что беспокоит нервного Московского.       Приседает на корточки, осматривает, коснуться тянется, но отдергивает вовремя руку, не рискуя причинить боли. Место-то такое, нежное, чувствительное. Ей оставалось лишь гадать, какую боль испытывал Михаил, только от существования самой «проблемы». - И где ты умудрился подцепить французскую болезнь? – выгибает брови игриво, давится смешком, рвущимся из груди. Москва шипит, как кот разъяренный, но брюки натянуть не спешит, взгляд отводит. - Это точно оно? - Ага, - хохотнула Зилант, с колен поднимаясь и задумчиво почесывая затылок, - вне всякого сомнения, блядушный сударь. - Не называй меня так, - рычит, штаны обратно натягивает, застегивает пряжку ремня дерганными движениями, смущается, и Камалия с трудом подавляет обуревавшее её веселье. Жалко дурака было, а еще больше – Александра. Внезапная мысль огорошивает, и она хмурит брови свои соболиные, губы поджимает. - Он знает? - Нет, конечно, - резко бросает Московский, по комнате ходит из угла в угол, руки в кулаки сжимает, - как я ему это скажу? Мне он нужен, я не хочу… - Я тут книжку читала, - кивает Зилант, выдыхает с облегчением, осознавая, что недугу этому столица юная и невинная, не подвержен, - подарил мне её один очаровательный мужчина из военной медицинской академии Петербурга. Способ есть, как лечить это, но тебе не понравится. - Какой? – воодушевление в голосе почти как комплимент её мудрости. - Горячая ванна, в банях, кипяток почти, и надолго, дрянь эта высокие температуры не любит, - мнется, осознавая, какого это слышать для Михаила. После пожара он ведь даже в бани не захаживал, холодолюбивым став.       Московский теряется, панику в груди подавляет, дышит тяжело и шумно. Дело дрянь.       Вспоминает лицо Саши, стоны его тихие, губы сладкие, и решается.       Ради него можно и сделать это еще один раз.