Сборник: Города

      Копия, всего лишь искусно выполненная копия. А ведь и правда… Если приглядеться, то не найдешь различий с оригинальным полотном, хранящимся в музее Мадрида. Великолепная работа, пускай и пустая, утратившая свою энергетику и силу, свойственную картинам, куда художник проливал свои чувства, грезы и миры. Александр вглядывается пристально, будто специально ищет за что зацепиться, сравнивает с собственными воспоминаниями и не находит ничего. Обнаженные люди на полотне все также резвятся в своем раю, предаваясь сладких любовным утехам и пиршеством. Олицетворение одного из грехов – похоти, величайший триптих, картина самого… - Иероним Босх? – голос Михаила совсем рядом, но в то же время как-то далеко, будто сквозь вату или заложенные уши, - ты решил выставить копию картины на предстоящей неделе искусства?       Саша хмурит тонкие брови, не отрывая взгляда от полотна. Мысли ворочаются в голове медленно, словно измазанные в патоке нахлынувших чувств. - Удивлен, что ты знаком с автором и его творением, - будто лениво, медленно, растягивая слова саркастично отвечает Петербург, не отрывая взгляда от картины. Было в этой копии что-то… Что-то, что не давало ему покоя на протяжении как минимум минут десяти. - Не язви, ты прекрасно знаешь, что я неплохо разбираюсь, - фыркает Московский, подходя ближе к застывшему перед полотном Романову и ласково приобнимая возлюбленного за талию, - ты пялишься на неё уже минут сорок, все в порядке?       Питер не отвечает, не в силах оторвать глаз и чуть вздрагивая, когда слышит отдаленный женский смех. В помещении не было окон, дабы уберечь полотна от действия ультрафиолета, и в помещении, где хранились привезенные картины не должно быть никого. Он с трудом уговорил Михаила отправится с ним сегодня оценить готовность к предстоящему мероприятию и выставке, они должны были быть здесь одни. Смех раздается снова, и Александр с удивлением понимает, что он исходит от самой картины. Девушки, купающиеся в воде и окруженные всадниками кажется, улыбаются именно ему, расплескивая воду и заливаясь задорным смехом, упиваясь садом земных наслаждений. Романов шумно сглатывает, чувствуя, как быстро стучит растревоженное картиной сердце, трепещет от самой задумки, от образов, деталей. Дыхание спирает где-то в глотке, и Александр задыхается, падая в нарисованную художником воду, задыхаясь и захлебываясь в буйстве красок и потоке мыслей. - Саш? – Михаил, нетерпеливо ожидающий ответа, осторожно разворачивает притихший Петербург к себе лицом, сталкиваясь взглядом и хмуря брови, ведь зрачки у Саши, как будто бы он что-то принял, - опять?       Порой на Александра находила вот эта вот белиберда. Некий итальянский психиатр издала книгу в недалеком 1989 году, назвав подобное состояние синдромом Стендаля, уцепившись за переживания известного писателя после посещения Неаполя. Если бы мозгоправы добрались до Александра раньше, то синдром Романова неплохо смотрелся бы в учебниках по психиатрии.       Петербург не отвечает, вновь приковав свое внимание к картине, облизывая внезапно пересохшие губы и отдаваясь эстетическому трепету, вызываемому картиной. Изображенные на ней люди шевелились, блуждали в своих незамысловатых обнаженных образах, предавались любви и похоти, и будто просили Романова присоединиться к ним в их саду. Саша и не против, он подается чутка назад, вжимаясь в крепкое тело Москвы, стоящего за его спиной и ласково обнимающего всё это время. Ловит в тонкие пальцы ладонь, покоящуюся на животе, поднимает выше, к груди, давая почувствовать биение сердца, царапая, несмело давая понять о желаниях, о чувствах, о всем том, что он хочет сейчас разделить с ним, сраженный этой проклятой картиной, этим триптихом, погружающим во блуд. Саша просит невербально, трется о родное тело, запрокидывает голову на плечо, и будто одурманенный целует Москву куда-то под нижнюю челюсть, переходя с поцелуями на крепкую шею, дурея еще от запаха, кажется, цветов, исходившего то ли от шампуня Михаила, то ли от самой картины. Сладкий аромат дурманил мысли только сильнее, и чувствуя, как зрители с картины одобрительно перешептываются и кивают головами, поддерживая порыв Романова, Петербург смелеет окончательно, приподнимает край своего бадлона и направляет туда руку столицы, вновь окидывая взглядом картину и будто бы спрашивая у полотна разрешения. Московский не теряется, прижимает Александра к себе, ласково поглаживая обнажившуюся кожу, давит короткий, но глубокий поцелуй в губы, наслаждаясь тихим и несдержанным стоном Александра и сам бросает взгляд на картину, внезапно нарушая тишину помещения громким смехом. - Блин, Саш, там у мужика цветы в заднице, ты никогда не замечал? – флёр и трепет разрушаются в то же мгновение, как Московский произносит это. Отстраняясь и убирая наглые руки, Петербург практически шипит, вырываясь и сладкого транса. Какой кошмар, они почти что занялись сексом в галерее. Какое бесстыдство, срам и… - Ты – ужасен, - как приговор хохочущему Михаилу, пытающемуся показать Саше пальцем на один из элементов, будто сам Александр никогда не видел, - иди к черту. - Не ворчи, хочешь, я тебе букет подарю сегодня? – вновь заливается смехом Михаил, довольный своей шуткой. Петербург лишь цокает и покидает помещение, стремясь поскорее вырваться на улицу. С него на сегодня хватит искусствоведения.