УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

У тишины одиночной камеры был свой собственный звук — постоянное гудение, которое, казалось, пожирало рассудок Макса по капле. Он сидел на полу, спиной к облупившейся стене, запястья скованы холодным металлом наручников — прямое наказание за «инцидент» с Мэром. Металл врезался в кожу, но физическая боль была лишь шепотом по сравнению с криком, который эхом разносился в его груди. Прошла неделя.  Семь дней.  Сто шестьдесят восемь часов с того момента, как он в последний раз видел лицо Джорджа. Макс уставился на бетонный пол, считая трещины. Он пытался дотянуться до воспоминания о тепле рук психолога, о спокойном тоне его голоса, который почти убеждал его, что он реальный человек, а не просто «Монстр». Но с каждым часом тень сомнения росла. Джордж сдался. Мысль билась в его голове. Джордж увидел хаос, аварию, насилие, на которое Макс был способен… и сбежал. Макс не винил его; он бы тоже сбежал от себя, если бы мог. Но агония от незнания, в порядке ли Джордж, остались ли шрамы от аварии на дороге, — вот что действительно мучило его. Он хотел увидеть его. Впервые за десять лет Макс почувствовал, что слова застряли в горле, готовые вырваться наружу — если бы только нашелся кто-то, кто мог бы их услышать. Рутина была адским циклом. Лязг металлического окошка, безвкусный завтрак, лекарства, превращавшие его мысли в кашу. Ему больше не разрешали выходить в сад или библиотеку. С тех пор как он вонзил ту ручку в руку Эдварда, «особое» лечение Мэра стало военной дисциплиной. Макс сделал бы это снова. Он все еще чувствовал вкус крови дяди в памяти, и на краткий миг он не чувствовал себя жертвой. Он откинул голову назад, глядя на маленькое квадратное окно высоко на стене. Решетки разделяли голубое небо на четыре идеальные части. Это был его единственный взгляд на внешний мир. Он думал, зеленеют ли еще деревья, ходят ли люди без страха, или весь мир стал продолжением этой серой клиники. Чего он не знал, глядя на этот кусок неба, — что всего в нескольких милях отсюда машина мчалась по дороге на высокой скорости. Джордж Расселл не сдался. Напротив, Джордж ехал — не просто как доктор, а как человек, несущий ключ к имени, которое Максу было запрещено использовать. Металлический звук ключа, поворачивающегося в тяжелом замке, эхом разнесся по камере, как гром. Макс даже не моргнул; он продолжал держать лоб на колене, его скованные запястья лежали на голенях. Дверь распахнулась с силой, ударившись о бетонную раму. Охранник, широкоплечий мужчина с ожесточенным выражением лица, шагнул в кабинку с тяжелой резиновой дубинкой в руке. Без капли терпения он ударил по каменной стене с громким треском прямо над головой Макса. Звук был оглушительным, вибрирующим сквозь кости Макса. — Вставай, Макс. Сейчас! — приказал охранник, его голос был грубым от презрения. Он пнул ногу Макса — не достаточно сильно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы унизить. — На ноги. Не заставляй меня повторять. Медленно Макс поднял лицо. Его глаза были пустыми, бледная кожа почти полупрозрачная под холодным светом коридора. Он поднялся с механическими движениями, лязг наручников был единственным звуком, который он позволял себе издавать. Молчание было его единственной крепостью — единственным, что Мэр еще не успел у него отнять. Затем в дверях появилась доктор Элеонор. Она носила ту идеально отрепетированную улыбку — тот вид пластиковой доброты, который Джордж начинал распознавать как маску жестокости. Она держала планшет у груди, притворяясь доброжелательной, хотя ее холодные, расчетливые глаза не имели к доброте никакого отношения. — Хорошие новости, Макс, — сказала она с ядовитой небрежностью. — Доктор Расселл звонил. Похоже, он закончил свой маленький перерыв и возвращается в город. Твой следующий сеанс назначен на завтрашнее утром. Она шагнула ближе, поправляя очки, наблюдая за жалким состоянием Макса с клиническим, почти бесчеловечным любопытством. — Надеюсь, ты использовал это время в одиночестве с умом, чтобы поразмыслить о своем поведении с Мэром. Доктор Расселл был очень обеспокоен твоей... вспышкой. Завтра вам будет о чем поговорить. Макс остался неподвижен. Внутри его сердце подпрыгнуло при звуке имени Джорджа, но снаружи он был статуей изо льда. Он знал Элеонор. Он знал, что каждое ее слово было отфильтровано, чтобы сохранить контроль Эдварда над ним. Если она улыбалась, значит, планировалось что-то опасное. Охранник схватил Макса за руку, сжимая мышцу с ненужной силой, таща его к маленькому столу, где подавали лекарства. — Ты слышал доктора, не так ли? — прорычал охранник у уха Макса. — Тебе лучше вести себя завтра по-хорошему. Доктор — твой последний шанс перед постоянной изоляцией. Элеонор наблюдала за сценой с довольным блеском в глазах. Она знала, что Джордж возвращается — но также знала, что Мэр уже готовит почву. Звук железной двери, захлопывающейся, эхом разнесся, как окончательный приговор, оставляя после себя только тяжелую тишину и запах дешевого дезинфектанта. Макс остался стоять на том же месте, его запястья все еще пульсировали под наручниками — но что-то в воздухе изменилось. Он медленно позволил себе опуститься на пол, чувствуя, как шершавая стена царапает его спину, пока он не коснулся холодного бетона. Джордж возвращается. Мысль эхом разнеслась в его сознании, как старая мелодия, которую он думал, что забыл. Макс закрыл глаза, глубоко дыша, пытаясь отфильтровать страх, который Элеонор всегда оставляла после себя. Она была лгуньей — он знал это по тому, как она никогда не смотрела ему прямо в глаза. Но новости о Джордже... это был единственный якорь, не дававший ему быть сметенным приливом безумия. Он впитывал информацию в тишине. Джордж не сдался. Авария, кровь на дороге, хаос того дня в особняке... ничто из этого не было достаточно, чтобы прогнать его. Макс сжал скованные руки, чувствуя холодное железо. Завтра. Джордж будет там завтра. Впервые за годы Макс почувствовал не только тяжесть прошлого — он почувствовал неотложность, давящую на него. Ему нужно было быть готовым. Если Джордж возвращался после всего, что случилось, значит, он что-то узнал. Макс чувствовал это в груди — предчувствие, что время теней подходит к концу, к лучшему или к худшему. Он откинул голову назад, легко ударившись затылком о бетон. В темноте камеры в уголке его губ появилось маленькое, почти незаметное движение. Не улыбка — но намёк на неё. Джордж возвращается за ним. И впервые Макс решил, что не умрет в этой тишине без боя. Время тянулось в тумане изнеможения и тишины. Макс в конце концов уснул прямо там, на холодном полу, его голова упала на стену. Умственная усталость была сильнее физического дискомфорта, и ему приснились сады без решеток — пока его не вырвал из забытья металлический звук ботинок, ударяющих по земле. Его грубо подняли. Охранники тащили его по коридорам, но в этот раз путь был знакомым. Его отвели обратно в его старую комнату — кабинет, где проходили его сеансы с Джорджем. Место казалось странно пустым без присутствия психолога, но Макса заставили сесть в кожаное кресло, его запястья все еще были скованы, хотя теперь спереди. Дверь открылась с тревожным спокойствием. Мэр, Эдвард, вошел в комнату. На нем больше не было безупречного костюма; он выглядел слегка растрепанным, и его правая рука была сильно забинтована — напоминание об атаке Макса. Эдвард подошел к столу Джорджа и сел на его край, глядя на Макса с выражением, смешивающим сдерживаемую ярость и своего рода больное удовольствие. — Ты причинил мне немалый ущерб, знаешь? — начал Эдвард, поднимая забинтованную руку, чтобы Макс мог видеть. — Врачи сказали, что ты почти задел важный нерв. Ты всегда был... импульсивным. Макс не ответил. Он просто встретился взглядом с Эдвардом, его подбородок был поднят. Мэр издал короткий вздох и наклонился вперед, сокращая расстояние между ними. Его голос понизился, стал тише, почти интимным — что было бесконечно страшнее его криков. — Знаешь, я сделал всё это, чтобы защитить тебя. После смерти твоего отца — я взял на себя бремя заботы о том, что осталось от нашего наследия. Но ты настаиваешь на том, чтобы кусать руку, которая тебя кормит. Он протянул левую руку — неповрежденную — и попытался коснуться лица Макса. Макс резко отшатнулся. Эдвард улыбнулся — холодной улыбкой, которая никогда не достигала его глаз. — Нет нужды бояться, племянник. В конце концов, мы единственная семья, которая у нас осталась, не так ли? Моя кровинкушка. Слово эхом разнеслось по комнате, как трещина. Племянник. Впервые за годы Эдвард бросил правду в лицо Макса — не как привязанность, а как владение. Он владел Максом, по закону и по крови. Эдвард подошел к окну, глядя на серый двор с позой человека, владеющего каждой душой в этом месте. Он медленно повернулся, бледный свет подчеркивал контраст между его дорогим костюмом и безупречно белой повязкой на руке. — Доктор Расселл возвращается сегодня, — продолжил он, его голос был гладким, почти бархатным, что делало его еще более отвратительным. — Я разрешил ему продолжать, несмотря на то, что ты сделал. Видишь? Я все еще люблю тебя, Эмилиан. Звук этого имени, произнесенный Эдвардом, действовал как кислота на вены Макса. Эмилиан. Имя, которое принадлежало залитым солнцем послеполуденным часам в особняке, нежным голосам его родителей, играм с сестрой. Оно было священным — именем, хранимым на алтаре воспоминаний, к которому Эдвард не имел права прикасаться. Слышать, как его дядя произносит его, было все равно что смотреть, как чужой оскверняет могилу. Жестокая тошнота поднялась в горле Макса. Отвращение было физическим, жжением, от которого ему хотелось содрать собственную кожу, просто чтобы сбежать от того, что он делил кровь с этим человеком. Он сжал кулаки, наручники впились в плоть, но он не отвел взгляда. Его глаза горели безмолвной, чистой ненавистью. Эдвард улыбнулся, заметив реакцию. Он любил знать, что все еще может ранить Макса одними словами. — Не смотри на меня так, — прошептал Эдвард, приближаясь и указывая забинтованной рукой на грудь Макса. — Я единственное, что стоит между тобой и дырой, где тебя закопают заживо. Будь мил с Расселлом. Не заставляй меня доказывать, что моя «любовь» может быть также... карательной. Кивнув охраннику, Эдвард покинул комнату, оставляя после себя запах дорогого парфюма и эхо своей угрозы.

***

Тишина, которая осталась, была хуже угроз. Комната, когда-то бывшая убежищем во время сеансов с Джорджем, теперь ощущалась как стеклянная ловушка. Макс был один, эхо «Эмилиана» все еще висело в воздухе, как ядовитый дым. Он посмотрел на свои скованные руки. Отвращение, которое он чувствовал к Эдварду, было настолько огромным, что его почти тошнило. Как этот человек мог делить с ним кровь? Как он мог использовать имя, которое его родители выбрали с любовью, чтобы произносить такие гнусные угрозы? Макс сжал глаза, пытаясь стереть образ той забинтованной руки. Ему хотелось кричать, разбить всё — но его тело было слишком тяжелым, прикованным к земле отчаянием и психологическими пытками, которые он только что перенес. Он спрашивал себя, где Джордж. Эдвард сказал, что он вернется сегодня, но минуты тянулись, а дверь оставалась закрытой. Что, если это была еще одна ложь? Что, если Эдвард просто играл с ним — давая надежду, только чтобы снова отнять ее? Макс чувствовал себя загнанным животным, ожидающим следующего удара, не зная, войдет ли его единственный союзник в эту дверь или он наконец был побежден системой Эдварда. Часы на стене тикали громко, отмечая каждую секунду его одиночества. Макс глубоко вздохнул, пытаясь сохранить контроль, пытаясь не позволить «Пациенту Эмилиану» завладеть человеком, которого Джордж пытался вернуть. Воспоминание было открытой раной. В удушающей тишине Макс был отброшен назад, во времена до серых стен и запаха больниц. Он помнил, как был совсем маленьким, видел, как Эдвард приезжает в особняк с подарками и улыбкой, которая когда-то казалась искренней. Он помнил, как его поднимали на руки, смех на воскресных обедах, то, как Эдвард казался «крутым дядей» с историями из своих путешествий. Как человек может так измениться? Или, возможно, Эдвард никогда не менялся. Возможно, чудовищность всегда была там, спрятанная под отполированной поверхностью, ожидая, пока трагедия откроет дверь его жадности. Ненависть, которую Макс чувствовал сейчас, подпитывалась этим ретроактивным предательством. Эдвард украл не только его настоящее и будущее — он отравил его детские воспоминания. Каждое объятие, которое он получал в детстве, теперь ощущалось как прикосновение змеи к его коже. Макс сжал зубы, чувствуя холодный металл на запястьях. Тот факт, что Эдвард использовал имя «Эмилиан» с этим тоном обладания, был окончательным доказательством: он не видел Макса как человеческое существо, а как трофей — или препятствие, которое нужно контролировать. Он сидел там, один, переваривая горький вкус семейного предательства, когда наконец услышал это. Не тяжелые ботинки охранников. Не просчитанные шаги Элеонор. Это было быстрыми шагами. Почти нетерпеливыми. Шагами, которые Макс узнал бы где угодно в мире. Тишина в комнате для свиданий была настолько плотной, что казалась осязаемой. Макс оставался там, один со своими призраками, пока настенные часы отбивали каждую секунду, как пытку. Он не мог перестать думать о словах Эдварда. «Я все еще люблю тебя, Эмилиан». Фраза эхом отдавалась как жестокая насмешка. Ненависть горела внутри него. Он вспоминал, каким убедительным был Эдвард когда-то — до того, как всё рухнуло. Как он мог быть таким слепым? Как они все могли быть такими? То лицо, которое когда-то приносило утешение, теперь было лицом его тюремщика. Макс смотрел на закрытую дверь, холодный пот стекал по его шее. Он был на пределе человеческой выносливости. Он спрашивал себя, придет ли Джордж на самом деле. Сможет ли психолог — его Джордж — оказаться достаточно сильным, чтобы противостоять чудовищу, которым стал Эдвард? Макс сжал скованные руки, чувствуя, как металл врезается в кожу, но физическая боль была облегчением по сравнению с агонией ожидания. Он был один в комнате, окруженный запахом дезинфектанта и тяжестью фамилии, которая была и его наследством — и его проклятием.