Караул!

      Субботнее утро выдалось серым, промозглым и ленивым. Даша проснулась в гостевой комнате от тихого, вкрадчивого шуршания автомобильных шин по гравию за окном — Оксана Валерьевна уехала. Перед отъездом она оставила на прикроватной тумбочке записку, написанную ее идеальным, размашистым завуческим почерком:       «Уехала в гипер за продуктами. Завтрак на плите, разогрей. Из дома не выходи, телефон держи при себе. О.В.»       Даша покрутила в руках листок, глупо улыбаясь буквам, и уткнулась лицом в подушку. Но долго валяться не получилось. Тело после вчерашнего по-прежнему поднывало, а внутри, под ребрами, заворочалась привычная песня. Хотелось курить. Слово Оксаны Валерьевны — это, конечно, закон, но Караул не была бы главой дворовой тусовки, если бы соблюдала все правила.       Накинув поверх водолазки огромную вчерашнюю флисовую кофту Коваль, Даша тихонько спустилась на первый этаж и натянула кроссовки на босу ногу. В доме стояла звенящая, непривычная тишина.       Караул аккуратно приоткрыла тяжелую входную дверь и выскользнула на крыльцо. На улице было сыро, изо рта сразу повалил пар. Лес вокруг поселка стоял черный, голый, придавленный к земле низким свинцовым небом. Даша отошла чуть в глубь аккуратного двора, прячась за раскидистую тую, достала из кармана джинсов электронку и с наслаждением затянулась. Густой, сладковатый пар с ароматом черничного льда ворвался в легкие. Даша прикрыла глаза. — Опача. А вы кто такая будете? — раздался со стороны забора резкий, скрипучий голос, от которого Даша едва не подавилась паром. Караул резко обернулась, пряча вейп в кулак и мгновенно принимая свой привычный, волчий вид — подбородок вверх, взгляд исподлобья, тяжелый, в упор.       У невысокого деревянного штакетника, разделявшего участки, стояла колоритная местная жительница. Лет под шестьдесят, в засаленной пуховой жилетке поверх байтового халата, в резиновых галошах и с пластиковым ведром в руке. Соседка. Круглые, как пуговицы, глаза бабки сканировали Дашу с головы до ног, задерживаясь на разбитой губе, синяке на скуле и явно слишком большой кофте Оксаны Валерьевны. Взгляд у бабки был чисто ПДН-овский — вынюхивающий, подозрительный. Местное сарафанное радио.       Даша внутренне смачно выругалась. Только соседских разборок ей сейчас не хватало. Если эта мымра начнет расспрашивать или, не дай бог, ментам наберет, что у Коваль прячется избитый подросток — Оксане Валерьевне хана. Надо было срочно что-то соображать, а в башке после трех дней голодовки и утреннего никотина звенела блаженная пустота. — Здравствуйте, — процедила Даша, стараясь, чтобы голос звучал по-хорошему нагло. — Ну здравствуй, коли не шутишь, — бабка прищурилась, сделав шаг ближе к забору. — Что-то я тебя тут раньше не видела. К Оксанке-то сыновья только ездят, а девок отродясь не было. Ты чьих будешь? И лицо вон… разукрашено. Случилось чего?       Времени на раздумья не было. Страх за Оксану Валерьевну, за то, что ее безупречную репутацию сейчас смешают с грязью из-за девки с района, сработал быстрее логики. И Даша сдуру ляпнула первое, что пришло в дурную голову: — Да племянница я. Из Серова приехала, — Даша шмыгнула носом и поправила рукав кофты, скрывая бинты. — К тете Оксане. А на лице… да в гололед упала на вокзале, об бордюр приложилась. Бывает.       У бабки брови поползли куда-то на темя. — Из Серова? Чего-то Оксана про сестер-братьев никогда не поминала… — Ну так не со всеми же личной жизнью делиться, правильно? — Даша прищурилась, и в ее голосе скользнула та самая опасная, дворовая хрипотца, от которой на районе утыкались даже взрослые мужики. — Я пойду, пожалуй. Холодно.       Караул развернулась и, не дожидаясь ответа, быстрым шагом пошла к дому, чувствуя, как бабка сверлит ее спину подозрительным, тяжелым взглядом. Заскочив в прихожую, Даша прижалась спиной к закрытой двери и тихо, сквозь зубы выдохнула: — Твою мать, ну и дура же. Племянница, блять. Из Серова. Коваль теперь точно пришибет.       Даша сползла по двери прихожей, утыкаясь лбом в собственные колени. Сердце мерно отстукивало похоронный марш где-то в районе гланд. Канцелярским ножом махать перед местными синяками на районе — это пожалуйста, это мы умеем, а вот перед бабкой в резиновых галошах Караул знатно так облажалась. — Племянница, прекрасно… — простонала она в пустоту темного коридора, дергая себя за волосы. — Из Серова, ага. Ну надо ж было кровное родство с завучем оформить!       Она поднялась, подошла к зеркалу в прихожей и уставилась на свое отражение. Учительская кофта висела на ней, как мешок на пугале, из-под широкого ворота торчали острые ключицы, а бледная разбитая физиономия довершала образ беженки из криминальной хроники. Бабка за забором явно сейчас переваривает эту информацию и уже, сто процентов, строчит кому-нибудь в ватсап или караулит шкоду Коваль на въезде.       У Даши внутри все скисло от глухого, липкого страха. Меньше всего на свете она хотела подставить Оксану. Оксана Валерьевна для нее — это тепло ладоней на затылке, вечно усталый взгляд и безопасность. И притащить в ее упорядоченную жизнь свои дворовые проблемы и дебильную ложь — было худшим, что Дашка могла сделать.       Она нервно вытащила из кармана мобилу, проверила уведомления — от Ольки ничего, слава богу, значит, дома пока тихо. Время близилось к полудню. Коваль могла вернуться в любую минуту.       Даша поплелась на кухню, налила себе стакан холодной воды и села у окна, выходящего на подъездную дорожку, зажав электронку в кулаке. Теперь оставалось только ждать. Придется сознаться. И мысль о том, что Оксана Валерьевна сейчас округлит глаза по пять копеек, прищурится и снова станет той холодной и отстраненной, пугала Дашу сильнее, чем ПДН, менты и мать со шнуром вместе взятые.       Через двадцать минут послышался тихий шорох гравия под колесами. Даша поднялась навстречу своей персональной казни.       Дверь прихожей открылась, впуская внутрь свежий ноябрьский воздух и Оксану Валерьевну. Коваль вошла, нагруженная двумя тяжелыми тканевыми пакетами, из которых призывно торчали свежий багет, зелень и какие-то контейнеры. Выглядела она по-зимнему свежо: щеки чуть порозовели от легкого морозца, пушистая светлая челка выбилась из-под капюшона пальто.       Даша стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Она изо всех сил пыталась нацепить на себя любимую маску дворового похуизма и наглости, чтобы скрыть, как внутри все дрожит от страха и глупого, бьющегося в груди обожания. Руки она затолкала глубоко в карманы кофты. — Оксана Валерьевна, — подала голос Караул, и на ее побитом лице расплылась фирменная дерзкая ухмылка, от которой лопнувшая губа снова неприятно натянулась. — Я вас поздравляю. Мы теперь с вами родственники.       Коваль замерла на полпути к кухонному столу. Пакеты так и остались в ее руках. Она медленно повернула голову к Даше, и ее глаза мгновенно округлились по пять копеек — то самое выражение лица, которое в 4-й гимназии означало: «Кому-то счас пиздец». Она опустила пакеты на тумбу и, не снимая пальто, прищурилась, исследуя одиннадцатиклассницу взглядом опытного следователя. — Караул, — вкрадчиво, с тихим металлом в голосе произнесла Оксана Валерьевна. — Меня не было всего полтора часа. Что ты успела натворить за это время?       Даша шмыгнула носом, сделала шаг вперед и, чуть смутившись под этим рентгеновским взглядом, поскребла затылок. — Ну, короче… Я вышла на крыльцо. Буквально на минутку, воздухом подышать, — Караул предусмотрительно умолчала про электронку в кармане. — А там у забора ваша соседка материализовалась. В галошах такая, с ведром. Стала допрос устраивать: кто я, че у меня с лицом и почему я в вашей кофте хожу. Сказала, что к вам только сыновья ездят, а тут бац — криминальный элемент нарисовался. Ну я и… выдала базу.       Коваль медленно сняла пальто, повесила его на плечики и скрестила руки на груди, приготовившись слушать. Ее выражение лица не предвещало ничего хорошего, но в глубине глаз плескалось глухое, усталое недоумение. — И что же ты ей выдала, Даша? — Сказала, что ваша племянница. Из Серова, — Даша выдавила самую невинную улыбку, на какую была способна ее бандитская физиономия. — Сказала, на вокзале упала в гололед, об бордюрчик приложилась. Она, конечно, лицо сделала, будто я у нее корову украла, но версию схавала. Так что, тетя Оксана, если она вас спросить решит — не сдавайте меня, ладно?       Оксана Валерьевна молчала секунды три. Она смотрела на Караул, которая в ее огромной флисовой кофте выглядела как воробышек, побитый уральской жизнью, и вдруг… просто прикрыла глаза рукой и тихо, обреченно рассмеялась. Напряжение, царившее в прихожей, разом лопнуло. — Из Серова, прости господи… — выдохнула Коваль, качая головой и проходя на кухню. — Караул, ты ходячая катастрофа. У меня нет и никогда не было родственников в Серове. Глафира Матвеевна теперь ночами спать перестанет, будет высчитывать, по какой линии ты мне седьмая вода на киселе.       Она обернулась у стола, и ее взгляд снова стал теплым, хотя она упрямо пыталась нахмурить брови. — Ладно, племяшка. Родственные связи обмывать будем. Иди помогай пакеты разбирать, раз уж так удачно в семью внедрилась. И телефон доставай, проверим, как там твоя Оля.       Даша тут же подскочила, перехватывая тяжелый пакет. Рукава огромной кофты Оксаны Валерьевны смешно сползали на ладони, но Караул ловко орудовала одной рукой, стараясь не тревожить забинтованное предплечье. Она молча выставляла на столешницу молоко, творог, свежие овощи и упаковку куриного филе, но внутри все равно скреблись черти. Завуч посмеялась, конечно, но Даша слишком хорошо знала, как быстро у Коваль веселье сменяется ледяной отстраненностью.       Катание на этих эмоциональных качелях уже вошло в привычку, и сейчас она ждала, когда маятник качнется в обратную сторону. — Оксана Валерьевна… — Даша замялась, вертя в руках банку со сметаной, и не выдержала, заглянув учительнице в глаза. — Вы… реально не злитесь? Ну, из-за бабки. И вообще, что я со своими проблемами тут…       Коваль в это время аккуратно вешала на спинку стула свой строгий деловой жакет. На секунду она замерла, ее мимика ожесточилась, а карие глаза опасно сузились. В лаборантской или в классе этот взгляд означал неминуемую двойку или вызов родителей, и Даша невольно вжала голову в плечи, готовая к тому, что ее сейчас жестко одернут и поставят на место. Дистанция, сука, субординация — Коваль умела возвращать эти границы одним щелчком пальцев.       Но Оксана Валерьевна лишь глубоко, прерывисто вздохнула. Вся ее завуческая броня осыпалась, уступая место в тяжелой взрослой усталости. Она подошла ближе, отобрала у Даши банку и поставила ее на стол, а потом мягко, но уверенно взяла девчонку за плечи. — Дашка, — тихо, без капли металла в голосе позвала она.       Караул подняла свои темные, глубокие глаза, в которых сейчас плескался чисто детский, затравленный страх быть отвергнутой. — Не злюсь, — Оксана Валерьевна качнула головой, и ее пушистая светлая челка слегка растрепалась. Она посмотрела на избитое лицо одиннадцатиклассницы, на лопнувшую губу, и ее пальцы на Дашиных плечах чуть заметно задрожали от подступившей нежности и боли за этого ребенка. — На Глафиру Матвеевну мне плевать, пусть думает что хочет. И прекрати говорить глупости. Единственное, из-за чего я действительно злюсь и схожу с ума — это то, что ты могла замерзнуть в том долбаном подъезде, Караул. Вот это меня бесит. А то, что ты здесь, живая и под моим присмотром — это лучшее, что могло случиться за эту неделю. Усекла, племянница?       На последнем слове на тонких губах Коваль снова скользнула едва заметная, теплая ухмылка. Она коротко, ласково сжала Дашино плечо, обдав ее родным запахом, и тут же отстранилась, возвращаясь к разбору продуктов, чтобы не дай бог не показать, насколько сильно эта девчонка успела прорасти у нее под кожей.       У Даши внутри в этот момент словно целый мир взорвался миллионами сверхновых. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а к щекам прилила жаркая, душная краска. Чтобы скрыть этот позорный румянец и дурацкую, счастливую улыбку, Караул резко отвернулась к пакету, судорожно вытаскивая оттуда цикорий. — Да-а-а, — глухо протянула она под нос, чувствуя, что ради этой женщины и ее редких, выбивающих почву из-под ног объятий она готова терпеть любые, даже самые жесткие эмоциональные качели.

***

      Субботний день только перевалил за три часа, когда тишину пригородного поселка вспорол истошный, наглый вой сирены. Шкода Оксаны Валерьевны мирно стояла во дворе, когда к воротам, поднимая тучи серой гравийной грязи, подкатил потрепанный полицейский УАЗик с синими номерами. Даша, стоявшая у плиты с полотенцем в руках, замерла. Сердце ухнуло и сжалось до размеров спичечной головки.       Коваль изменилась в лице за долю секунды. На ее аристократичные скулы мгновенно набежала мертвенная, ледяная бледность, а карие глаза сузились, превращаясь в две щелки. В лаборантской она могла обещать что угодно, но против государственной машины с мигалками завуч гимназии была бессильна.       В дверь постучали. Громко. Ногами, кажется.       Оксана Валерьевна жестким, почти грубым движением отодвинула Дашу себе за спину. — Сиди тут. Молчи, Караул.       Но прятаться было поздно. Коваль открыла дверь, и в прихожую тут же ввалились двое. Майор с заплывшей харей, от которого за версту несло дешевым куревом, и молодая девка-инспектор ПДН в наглухо застегнутом форменном пуховике. Глафира Матвеевна, сука старая, все-таки сдала. Сложила в своей тупой башке бордюр, Серов и разбитое лицо «племянницы» и набрала куда надо. — Коваль Оксана Валерьевна? — майор даже не снял грязные форменные ботинки, ступая прямо на чистый коврик. — Из УВД Верх-Исетского района. Нам поступил сигнал, что у вас находится несовершеннолетняя Караул Дарья Денисовна, находящаяся в розыске как беглянка. — Я же сказала вашему следователю по телефону, — Оксана Валерьевна встала в проеме так, будто сдвинуть ее можно было только танком. Голос — чистый металл, зубы сжаты до скрежета. — Девочка под моей личной ответственностью. У нее сложная семейная ситуация… — Гражданочка, вы мне тут закон об образовании не цитируйте, — майор бесцеремонно отодвинул Коваль плечом, проходя в глубь коридора. Его взгляд сразу наткнулся на Дашу. — О как. Нашлась пропажа. Живая, целая. Ну, почти целая. Мать ее уже весь главк раком поставила, у нее там связи такие, что нам головы снимут, если мы девку прямо сейчас в дежурку не доставим.       ПДНщица достала планшетку, брезгливо оглядывая Дашу в огромной флисовой кофте. — Караул, одевайся. Поедешь с нами. Будем фиксировать, что жива, и оформлять протокол. За побег из дома и бродяжничество — официальная постановка на учет в ПДН. Мать твоя уже заявление накатала.       У Даши внутри все просто выгорело дотла. Мрак и безысходность вернулись, протягивая свои костлявые лапы прямо к ее горлу. Все, блять. Финита ля комедия. Сейчас ее повезут в этот обоссанный Верх-Исетский отдел, запрут в «аквариуме», а потом приедет трезвая, злая мать с адвокатами, и начнется настоящий ад. А Олька… Олька останется там совсем одна.       Даша сделала шаг вперед, но ее ноги были ватными. На лице снова застыла мертвая волчья маска. Просить? Унижаться перед этими ментами? Хера с два. При Оксане Валерьевне она материться не будет, но смотреть на этих псов системы сучьим взглядом ей никто не запретит. — Даш, стой, — Оксана Валерьевна рванулась к ней, ее руки дрожали, идеальная челка растрепалась. Она схватила майора за рукав куртки. — Вы не имеете права! У девочки побои. Посмотрите на ее лицо! Ее мать… — Слышь, тетя, хорош голосить, — майор резко дернул рукой, сбрасывая пальцы Коваль. — Побои снимем в травмпункте, если захочет. А пока — марш на выход. Караул, шевели поршнями, у меня бензин на исходе. — Я сама поеду с ней! Я ее законный представитель от школы! — Оксана Валерьевна почти кричала, и в ее голосе было столько дикого, бабьего отчаяния, что Даше захотелось сдохнуть прямо на этом чистом полу, лишь бы Коваль так не унижалась из-за нее. — Оксана Валерьевна, не надо, — тихо, ломающимся голосом произнесла Даша, натягивая свои грязные форсы прямо на босу ногу. Она накинула куртку, не застегиваясь, и в упор посмотрела на учительницу. В ее темных глазах стояли слезы, но она упрямо сжала губы. — Не надо. Пожалуйста. Вы мне и так сильно помогли.       ПДНщица жестко перехватила Дашу за локоть — как раз там, где под кофтой скрывались свежие, воспаленные порезы. Караул до крови прикусила губу, чтобы не взвыть от боли, но руку не вырвала.       Оксана Валерьевна замерла посреди прихожей. Ее лицо превратилось в каменную маску, глаза округлились от ужаса и бессилия, а тонкие губы дрожали. Завуч, перед которой трепетала вся гимназия, сейчас стояла в собственном доме абсолютно сломленная, провожая взглядом девчонку, которую уводили под конвоем в серый, промозглый уральский туман.       Дверь захлопнулась с глухим, гробовым стуком. В салоне УАЗика воняло перегаром, старыми чехлами и унынием. Даша прижалась лбом к грязному, холодному стеклу, слушая, как скрипит доживающая век буханка, увозящая ее обратно в ад.       Отдел полиции № 9 УМВД по городу Екатеринбургу на Крылова. Самый центр. Мрачное, прокуренное трехэтажное здание, где пахло хлором и мокрой шерстью шинелей.       Мать Даши, Олеся Витальевна, примчала туда быстрее, чем старый ментовский УАЗик довез Караул из пригорода. Когда Дашу под конвоем вели по коридору, она мельком увидела мать через открытую дверь кабинета начальника отдела.       Олеся Витальевна сидела на стуле, закинув ногу на ногу, идеальная, сухощавая, статная. На ней было дорогое кашемировое пальто цвета кэмел, безупречная укладка «волосок к волоску», а на столе стояла сумка из крокодиловой кожи, которая стоила как половина этого гребаного отдела. Никаких следов белой горячки — только холодная, сытая холеность. В ее светлых, как рыбья чешуя, глазах читалось абсолютное осознание своей безнаказанности. Она как раз мягко, с легкой снисходительной улыбкой общалась с подполковником, который расшаркивался перед ней.       Увидев Дашу в дверях, Олеся Витальевна даже не шелохнулась. Она лишь медленно перевела на дочь взгляд своих пустых глаз, и на ее тонких, накрашенных бледной помадой губах застыло одно четкое, безмолвное обещание:       «Дома тебе пиздец».       Дашу от греха подальше завели в другой конец коридора, в тесную, убогую каморку ПДН, и с размаху усадили за облезлый стол. — На, Дашуля. Пиши объяснительную, — инспекторша с размаху швырнула перед ней пару чистых листов А4 и огрызок синей ручки. — Пиши подробно: где была, с кем пила, почему ушла из дома, где провела прошлую ночь. И не вздумай врать, мы все равно твою завуч по статье за укрывательство пустить можем, если захотим.       Даша сидела, скрестив руки на груди и намертво зажав больную руку подмышкой. Ей не было страшно. Вообще. Весь страх выгорел еще там, на крыльце загородного дома. Сейчас внутри Караул клокотала такая дикая, первобытная, сучья злость, что у нее темнело в глазах.       Они могли делать с ней все, что угодно. Могли поставить на этот сраный учет, могли запереть, могли отдать матери на растерзание. Но то, что эти конченые менты посмели ворваться в дом к Оксане Валерьевне, то, что этот жирный майор смел орать на нее и толкать плечом, то, что они почти довели ее до слез… Вот за это Даша готова была прямо сейчас зубами глотки им перегрызть. За Коваль она бы этот отдел по кирпичам разнесла. — Слышь, Караул, ты в глухонемую решила играть? Пиши, давай! — прикрикнула ПДН-щица, листая дело. — Почему из дома ушла? Мать говорит, с катушек съехала, швырялась на нее, шмотки дорогие воровала, из-за плохих оценок истерику устроила.       Даша криво усмехнулась, даже не прикоснувшись к ручке. — Оценки, говорите? Ну да. А синяки у меня на ребрах — это я, наверное, физику слишком усердно учила. Об учебник приложилась. — Ты мне тут зубы не скаль! — инспекторша хлопнула ладонью по столу. — Твоя мать — уважаемый человек в городе, спонсор фонда, муж у нее в строительном бизнесе! Линия защиты у тебя слабенькая, девочка. Опека в твою пользу даже не вякнет. Пиши, где ночь спала! У завуча спала, да? Мы эту Коваль быстро с должности попрем за такие приколы, статью ей организуем.       При упоминании Коваль Даша резко подалась вперед. Ее темные глаза сузились, а в голосе звякнула такая опасная, глухая дворовая сталь, что инспекторша невольно замолчала. — Оксану Валерьевну не трогайте, — тихо, почти шепотом произнесла Даша, в упор глядя на женщину в форме. — Я ночь в подъезде спала на ЖБИ. Номера домов не помню, все одинаковые. В школу пришла погреться, на математике сидела еле живая. Коваль меня в лаборантскую оттащила, чаем напоила и домой к себе повезла, потому что я синяя вся была и ходить не могла. Она как педагог действовала. Будете на нее шить — я устрою вам такие «приколы», что ваш начальник отдела лично у меня прощения просить будет. Моя мать, может, и спонсор, но я ее скелеты в шкафу получше вашего знаю.       Даша откинулась на спинку стула и демонстративно замолчала, уставившись в окно. За стеклом Верх-Исетского РУВД густели ранние ноябрьские сумерки. Клетка захлопнулась. Даша понимала, что через час-два ее все равно выпнут отсюда под конвоем матери прямо в облюбованную элитную трешку в центре. И этот вечер обещал стать самым кровавым в ее жизни. Но Оксану она из этой грязи вытащила. Чего бы ей это ни стоило.       Однако Даше было некуда деваться. Она сидела под мигающей люминесцентной лампой, чувствуя, как внутри все окончательно каменеет. Заебалась дичайше. — Подписывай тут, тут и тут, Караул. И катись на все четыре стороны со своей матерью, — ПДНщица с раздражением пододвинула к ней пачку листов. — Чтобы в понедельник в школе характеристику от директора мне на стол принесла. Поставим тебя на учет, будешь у нас каждые две недели отмечаться, как миленькая.       Даша молча взяла ручку и размашисто, почти не глядя, влепила свою подпись в указанных местах. Ей было плевать на учет, плевать на протоколы. Она выдержала еще минут пятнадцать обязательных, заученных нотаций от инспектора про «мать для тебя все делает, а ты неблагодарная», даже не вслушиваясь в слова. В голове набатом стучала только одна мысль:       Оксана Валерьевна. Видела весь этот цирк.       Когда с бумажной волокитой было покончено, Дашу вывели в коридор. Олеся Витальевна уже ждала там. Она плавно поднялась со стула, поправила свое безупречное пальто и окинула дочь коротким, оценивающим взглядом. Никакой злости на ее холеном лице не было — только холодная, торжествующая брезгливость. — Пошли, Дашуль, — сухо, вполголоса бросила мать, даже не прикоснувшись к ней.       Они вышли из душного отдела. Ноябрьский вечер окончательно накрыл Ёбург, превращая мокрый снег в скользкую кашу на тротуарах. Возле крыльца их ждал черный представительский мерседес отчима с заведенным двигателем.       Мать шла впереди — статная, уверенная в своей абсолютной вседозволенности. Даша плелась следом, вжав голову в воротник куртки, под которой все еще грела кофта Оксаны Валерьевны.       Олеся Витальевна открыла заднюю дверь автомобиля, села внутрь и, дождавшись, пока Даша заберется следом и захлопнет дверь, повернулась к ней. В полумраке кожаного салона ее светлые глаза блеснули чем-то по-настоящему жутким. Водитель плавно тронул машину с места, направляясь в сторону их ЖК. — Ну что, — тихо, почти ласково произнесла Олеся Витальевна, и Даша почувствовала, как от матери едва уловимо пахнет дорогим парфюмом и застарелым коньячным перегаром. — Нагулялась, паскуда? Родственников себе новых нашла? Ты думала, твоя завучиха тебя спасет? Дома поговорим, Дашенька. Дома ты мне за каждый потраченный нерв ответишь. И Олька твоя любимая посмотрит, какая у нее сестричка выросла.       Даша ничего не ответила. Она отвернулась к тонированному стеклу, сжав кулаки в карманах до хруста в суставах, и уставилась на мелькающие огни центра города. Клетка закрылась, и впереди был самый долгий и страшный вечер в ее жизни.