Черти в стае

      — Кубенка, ты где был, мать твою, и что за ведьму притащил?       Сухой Черт приподнимается из-за стола, вытягивая свою длинную шею. Смотрит на обвисшее на спине товарища в меру тощее тело оценивающе, что—то прикидывает в рыжей башке и хмурится. Комар уже вовсю вьется вокруг, пытается заглянуть под растрепанные темные кудри, улыбается своей волчьей пастью. Кубенка отмахивается от него, как от настоящего насекомого, заходит в таверну и сбрасывает девку на ближайшую лавку. Стая собирается в консилиум, все ждут объяснений. Индро и Птачек спускаются последними, ржут на лестнице, толкаются локтями и выглядят… весьма счастливыми выглядят.       Дева на лавке бледна как сама смерть, вокруг глаз у нее ярко выделяются черные и красные прожилки, а еще она явно не дышит, хотя на совсем мертвую не тянет. В общем, очередное лихо или отродье дьявольское в их компанию затесалось.       — Ты говорить собираешься, курвин сын, зачем к нам принес эту вурдалачиху? Как ты вообще умудрился ее так отрубить? Этих тварей только колья осиновые берут, разве что, у тебя в штанах вместо уда один завалялся, — в глазах Гинека раздражение вперемешку с интересом. Знак недобрый!       Кубенка прикладывается к бурдюку с вином, и все с уважением ждут, пока он сие важное действие закончит. Под запрокинутой головой видно отметины от укусов, от чего интерес к его особе только усиливается. Наконец он начинает говорить:       — Ну, значится, вспомнил я, что в лесу, окромя тех ручниц, что мы с Индрой искали, у меня еще пара заначек была припрятана. Там такое пойло, мама дорогая! Жалко оставлять ведь. Дошел я, значится, до лагеря, чуть ли не носом землю рыл, уже стемнело, но достал, а как тут удержаться? – он снова прикладывается к вину, смакует, на лице выражение самое мечтательное.       Стая ждет молча, только слышно, как шуршат у лежащей одежды. Опять Комар! Обнюхивает, пусть и с раздражением, когти на руках у него темнеют, но видно, что звериная натура натуру похотливую пока не перетягивает. Жижка выдает ему нежный отеческий подзатыльник в воспитательных целях, Комар переползает к Яношу. Катерина стреляет в него презрительными взглядами и пересаживается на ту же лавку.       Жижка ставит кружку с пивом на стол и покашливает.       — А, да. Я костерок развел, колбасу достал, вокруг красота, лепота, распиваю. Тут – треск! Выходит ко мне ну просто писаная красавица: клыки наружу, когти блестят, ветки и листья в волосах, прямо моя первая супруга, та, с которой мы в тюрьме…       — Ближе к делу, блять! – у Черта явно кончается терпение, воздух вокруг него начинает прогреваться. Птачек предусмотрительно пересаживается поближе к Индро, а тот и ухом не ведет.       — Она ко мне прыг, башку мне запрокидывает, сучка, я чуть бурдюк не выронил! – Кубенка на секунду впадает в уныние, — я ей и говорю: «подожди, красотка, куда без прелюдий? У меня натура тонкая!», а она мне и отвечает: «извини, мужик, не до романтики мне». В шею как впилась, у меня аж в глазах потемнело. Ну, думаю, конец мне! Я, конечно, в корчме пью больше, чем слушаю, но про вурдалаков истории хорошо запомнил…       — Хрень какая—то, брешешь, Кубенка! Все знают, что после кровопийц этих либо дохнут, либо валяются неделями при смерти, а ты мало того, что живой, так еще и умудрился сам домой дойти! – пан Ян поправляет блондинистую челку и фыркает.       — Так ты, панич, слушай дальше! Она чутка у меня из шеи кровь пососала, а потом оторвалась и как начала плеваться, жуть просто, что творилось! Не думал, что мертвецы так позеленеть могут. Потом ее пополам согнуло, она в землю лицом бряк, и все.       Жижка выпускает прикушенный кончик уса и хмурится.       — Так и на кой ты ее к нам теперь притащил? Не хватало нам вампирши еще. И так вся банда либо от святой воды чешется, либо на костер просится, — атаман кивает в сторону светящего клыками Комара, — вдруг она нам тут погром устроит? Мы и так последний хер без соли доедаем, если Тихарь нас и отсюда выпрет, придется опять в отряды записываться.       — Нельзя же дам в беде бросать! Не по-рыцарски это, Жижка! – Кубенка выглядит действительно возмущенным. От его «не по-рыцарски» по залу прокатывается смешок. Птачек, самый рыцарский из присутствующих, стягивает свой расшитый плащ и накидывает на вурдалачиху.       — Видать, панночка давно красивых мушчин не встречавши, раз от твой, Кубенка, рожи без чувств падает, — Янош посмеивается и встает с места, — Лешек, хорош слюню пускать, пошлити кабанов ловить! Я на ужин такой бограш сготовлю, пальцы проглотити!       Пестрая парочка вываливается из корчмы и громко хлопает дверью. Без оружия. Через некоторое время тихие летние сумерки разрезает звериный рык и громкий подвывающий смех.       Катерина командует Индро тащить безымянную деву наверх, тот легко подхватывает ее на руки, но в позе его заметен некоторый страх. Он аккуратно подталкивает кисть с острыми как бритвы когтями подальше от себя. Птачек смеется и медово выпевает: «О, дорогой Индржих, сейчас она проснется в твоих объятьях и опять падет без чувств, на этот раз от собственного счастья». Втроем, точнее, вчетвером, они удаляются наверх. Жижка и Черт остаются и пьют пиво. Тихарь выходит с кухни и оглядывает помещение на предмет новых посетителей, потом уходит в сторону купален. После очередного глотка Ян вытирает усы от пены и, наконец, решает узнать, почему у его друга такое хитрое лицо, ибо добрые намерения в его случае подобным никогда не сопровождаются.       — Ну, Гинек, чего удумал? Рожа у тебя довольная больно.       Сухой Черт лыбится еще шире, той самой своей улыбкой, от которой маленькие дети потом просыпаются в кошмарах. Если выживают. Его скрипучий голос полон уверенности и еще чего-то положительного.       — Слыхал я, Жижка, что по всем деревням в округе ищут одну тварь, после которой высохших мертвецов в лесу находят. Мужиков, в основном, старосты ой как недовольны, что кто-то работяг губит. Предлагают награду за голову, смекаешь? Кубенка, алкаш старый, нам денежный мешок прямо под ноги притащил. Пока не очухалась, надо в город нести.       Жижка задумывается. После Сухдола они остались без серебра, без наемных рук, пока все не уляжется, без заказов. Планы Йоста туманны, на что будут жить всю зиму – непонятно. С другой стороны, как—то лицемерно будет ему, атаману Чертовой стаи, нести вурдалачиху на суд народу и верную вторую смерть.       — Гинек, мы тут все душегубы один хуже другого. Оборотни, ведьмы, Кощеи без иголок, чародеи… Индро вон вообще непонятно кто, сирота-полукровка с шилом в жопе, но приняли же. За наши задницы тоже кто-то да заплатит, может, даже больше, а вампиршу сдать предлагаешь? Давай хоть послушаем, что она может предложить, а то совсем, прости Господи, не по-христиански получается.       Черт явно не рад упущенным возможностям, но бросает сухо «хер с тобой, Жижка, ты тут командуешь», допивает пиво, тянется всем своим тощим телом и идет на ристалище, на ходу крича: «Индро, тащи свою немощную тушу на дристалище, сейчас я из тебя душу вытрясу и на ужин съем». Смеется как припадочный, хотя никому, кроме него самого, доподлинно неизвестно, способен ли он и впрямь съесть чью-то душу. Гинек, несмотря на буйный нрав, вообще весьма загадочная во многих вопросах личность.       Атаман идет в сторону лестницы и на площадке сталкивается с понурым Индро, несущим в руке какую-то оглоблю и натягивающим латные перчатки. «Бедный парень, всем от него что-то надо», думает Жижка. Так же думает и Ян младший, ныне сидящий на своей кровати с очередным гримуаром, но Птачек вещает, скорее, недовольно, о том, что его оруженосцем все вертят как хотят и что Индржих, вместо того, чтобы учиться благородным искусствам, как подобает шляхтичу, и высокой магии, предпочитает изучать ведовство и ломать врагам хребты, часто голыми руками. А еще Индро как золотой червонец всем люб и мил, и отрицать это невозможно. О том, что знахарские познания и нечеловеческая сила «несносного оруженосца, которого и на минуту нельзя оставить без присмотра» уже много раз спасали панские чресла от позорной смерти, тот, конечно, умалчивает.       У раскрытой двери на балконе с небольшим кубком в руках стоит Богута, ему чужие сверхъестественные чаяния совершенно неинтересны. Священник, почти нормальный человек, так, слегка балуется целебными чарами, в основном, чтобы от собственного похмелья не страдать. Он смотрит на площадку у развалин, где Гинек на огромной скорости гоняет всеми любимого Индржиха. Пока непонятно, кто их них побеждает: молодняк носится с горящими, буквально горящими в сумерках, почему-то желтым цветом, глазами и пытается пробить чертову защиту, а Черт в своей привычной манере несет про жалких сосунков, но видно, что натиску противостоит не сдерживаясь.       Нахмуренные брови Богуты выдают, что думает он не только о дерущихся; что-то прикидывает в голове. Жижка протискивается за его спиной и проходит в спальню. Катерина толчет в ступе какие—то травки, нашептывает над ними заговоры и выводит руками знаки. Ян сидит, подогнув одну ногу, читает, изредка поглядывая на все еще валяющуюся без чувств на кровати Индро бестию. Атаман спрашивает у Катерины, знает ли она, очнется ли гостья вообще. Катерина внятного ответа не дает, продолжает творить свои ведьминские штуки над ступкой. Жижка присаживается на колено, аккуратно убирает челку с бледного лба и проводит пальцами по красным прожилкам вокруг закрытых глаз. Потом кладет руку девушке на лицо и громко произносит: «Te iubeo, spiritus perdite: redi in corpus et surge».       Когтистая рука взлетает, Жижка едва успевает отдернуть собственную. Тело на кровати с диким хрустом прогибается в спине и начинает метаться в судорогах, потом кудрявая башка свешивается с края матраса и с ужасающим звуком выблевывает почерневшую кровь на пол. Дева хватается за голову и продолжает биться в припадке. Птачек подскакивает и пытается удержать ее на месте, пока несчастная кровать не развалилась. Катерина раскидывает травы и произносит заклятье, от которого возня резко прекращается, а панич вдруг едва не валится на спину от оглушительного чиха.       — Зовите Кубенку, проверим кое-что. Есть у меня идея, — Катерина садится на кровать и пытается растрясти вурдалачиху. Та открывает глаза, смотрит измотанно, как побитая псина. Когти прячет, белые руки снова становятся похожими на человеческие. Катерина слишком уж по-матерински гладит ее по голове и вытягивает из волос всякий мусор.       Влетев с размаху в дверной косяк, Кубенка пьяненько входит в комнату и начинается сущий бардак. Вампирша громко шипит, забивается в угол и хрипит «не подходи ко мне, урод, я не вынесу второго раза». На оживление слетаются потные и вонючие Индро и Гинек, за ними перемазанные кровью, но очень счастливые Комар и Янош: глаза светятся от восторга, скалятся, оба мечтательно прикидывают, сколько колбасы получится из тех кабанчиков, которых они не совсем в клочья разорвали. В спальне воцаряется страшнейшая вонь, от которой что у Птачека, что у бедной вурдалачихи тошнота подступает к горлу. Ян начинает искать у себя в голове какое—нибудь ароматно-проветривающие заклинание.       — Очнулась, спящая красавица. – Сухой Черт насмешливо отвешивает такой широкий поклон, словно перед ним сама жена Вацлава, — Что ты там про второй раз сказала? Ну, расскажи-ка нам, чем Кубенка тебя так обидел.       — I powiedz swoje imię, moja dusza! – Комар вытирает кабанью кровь с пасти и пытается придвинуться поближе.       — Меня зовут Фредерика, волчонок, и лет мне больше, чем твоей прабабке, — она устало прижимает ладони к лицу и ворошит темные кудри пальцами, — надо же было мне так вляпаться…       — Просто Фредерика? Платье у тебя, конечно, драное, но явно не самое дешевое, – Птачек со знанием дела обводит ее широким жестом, — наверное, ты купца какого-нибудь дочь, на которую вурдалак напал и из жалости не добил?       Вампирша кривится, будто в нее плюнули, но язвить не спешит. Оглядывает по очереди всех присутствующих, отмечает, что пусть резать или поджигать ее пока не спешат, со словами надо быть поаккуратнее.       — Я из знатного австрийского рода. Если охотой интересуетесь, наверняка слышали когда-нибудь о Шварцхундах. Моя семья, среди прочего, разводит прекрасных псов, таких дарили и дарят королям по большим праздникам. И никакой жалкий сельский вурдалак и рядом с нами не стоял, мальчик.       Услышав ненавистное «мальчик» Ян темнеет как туча, губы его искривляет от задетой гордости. Даже проклятая полудохлая кровопийца относится к нему как к ребенку! Птачек всерьез задумывается об уходе в запой и новых подвигах, потом вспоминает, сколько стоят настолько породистые гончие, и переключается на мысли о налаживании выгодных связей.       — Я не только мужиков по лесам ловить умею, — тут она осекается, на мгновение как-то затравленно переводит взгляд на присевшего на пол Кубенку, – когда всякие пьяные бандиты мне не мешают.       Жижка поднимает ладонь и прерывает ее рассказ.       — Поведай-ка лучше, что такого Кубенка сделал? Впервые вижу вашего брата без чувств, — он не то что бы сочувствует, больше проявляет интерес к новому явлению. За долгие годы атаман и в собственном-то балагане успел всякое повидать, но здоровое любопытство от старого вояки никуда не ушло.       На Фредерику спокойно не взглянешь, это уж точно: такой скорбный и одновременно оскорбленный вид принять нужно еще умудриться. Жижка чувствует себя отцом, обидевшим взрослеющую дочь резкими словами об ее распутности. Или идиотом, кто ж разберется.       — Я такой грязной крови в своем посмертии не пила никогда! Вампирчик попроще на моем месте издох бы второй раз. Будто чистый спирт заколдовали и в красный покрасили, только вот спирт меня не берет совершенно, а тут такое. А ныне впервые лет за двести похмелье, я уж и отвыкла, даже не знала, что такое бывает. Подумать только, а я ведь даже не досуха его!       Кубенка усмехается и гордо выдает: «Специально для вас, пани Фредерика, я с десяти лет пью самогон!». Комар одобрительно похлопывает его по плечу. Оба Яна от такого простого объяснения как-то глуповато хихикают. Катерина задумывается, обрабатывает новые знания, пока Богута из своего угла протискивается к Фредерике, протягивает кубок с вином, подмигивает и велит выпить. Вино слегка светится, будто его подожгли. Думая, что хуже уже не будет, вампирша выпивает и на лице ее проступает удивление.       — А вы думали, молодежь, что старый хрен ни на что не годится? Я бухал не меньше Кубенки, – Богута тоже невероятно горд собой.       — Зачем же пили, пани? Неужто не учуяли, что от Кубенки несет как от винной бочки? – Индро смотрит с жалостью, весь из себя сердобольный и благородный рыцарь в сияющем доспехе, но для рыцаря он этим вечером слишком сильно благоухает: от него крепко несет потом и какой—то горькой травой. Пан Птачек старается в его сторону голову не поворачивать и дышать больше через рот.       — Голод толкает на необдуманные поступки, вы и сами то знаете. Простите, если ошибаюсь, но вид у вас, господа, не как у сытых панов, да и хижина эта на замок не похожа. Разбойники вы, раубриттеры, это видно, причем непростые. Ни одного простого человека, — последние слова она выделяет, — и друг ваш проспиртованный пахнет Лесом. В другой ситуации я бы не перепутала.       Сухой Черт не выдерживает:       — Кончайте сюсюкаться! Развели тут разговорчики по душам. Слушай сюда, панночка, — с этими словами он достает весьма уродливый осиновый кол. Когда только успел вытесать? – За твою кудрявую головку весьма немаленькая награда назначена, и лучше бы тебе убедить на… меня в своей полезности – Черт становится очень серьезным, угрожающим, и это понятно всем. В воздухе повисает напряжение, Янош загораживает собой окно, Индро прикрывает дверь, чем вызывает у своего пана тревожное недоумение. Лицо Фредерики каменеет. Комната, что и так не отличалась большим размером, обернулась капканом, полным тяжелого запаха настороженной нечисти. Ее темные глаза становятся почти черными, черные прожилки вокруг глаз выступают более отчетливо, но нападать она не спешит. Отравленному – какой стыд! – телу не хватит сил перебить столько неизвестных.       — Я, пан, почти две сотни лет скиталась по свету, обучалась наукам и магии, многое мне ведомо и многое я могу поведать сама. Гримуар молодого пана, например, — она кивает в сторону большой книги, все еще лежавшей около Яна, — я знаю почти наизусть. А еще, как вы уже могли заметить, я — вампир, со всеми вытекающими из сего способностями. И умирать на вашем осиновом колышке мне вовсе не хочется, как и скитаться дальше по лесам, где бродит солдатня Сигизмунда, разбойники и разъяренные крестьяне, сваливающие все на проклятья и нечисть.       Фредерика говорит тихо и вкрадчиво, Черт на ее слова не выдает никакой реакции, стоит, как натянутая пружина, и смотрит прямо ей в глаза, забирает на себя все внимание. Жижка внимательно слушает. Стая побирается, руки на рукоятях мечей и сабель — все знают, на что способны сильные вампиры, и опасность в маленькой спальне представляют тоже абсолютно все. Даже мягкая на вид Катерина.       — Я предлагаю вам, панове, выгодное сотрудничество. Вы не выдаете меня, кормите, даете крышу над головой и привносите много-много веселья в мою скучную долгую жизнь, а я взамен предоставляю свои навыки. Нужно кого-то обольстить? Прокрасться, подслушать, подсмотреть, отвлечь внимание? Выследить и убить? – снова показывает длиннющие когти, — Я даже некромантией владею! Пусть и не так хорошо, как хотелось. А такой союзник стоит гораздо больше той кучки серебра, которую собрали на мою поимку. Подумайте хорошенько, что вам нужнее.       Она немного приврала. Совсем капельку. Но окружающим об этом знать необязательно.       Жижка вклинивается между Гинеком и Фредерикой прежде, чем первый успевает отмереть и что-то ответить. Протягивает руку.       — Пан Ян Жижка из Троцнова, атаман, а это, – кивает головой, — мой друг, пан Гинек из Кунштата, известный как Сухой Черт, — он аккуратно пожимает девичью ладошку, и усы его расползаются в доброжелательной, насколько это вообще возможно для Жижки, улыбке, — вы нам очень пригодитесь, пани Фредерика.       — Можно просто Фрида.       

***

      Чем дальше, тем хуже. Жижка стоит на балконе с Богутой, смотрят вниз, на двор. Священник, как всегда, с весьма безмятежным видом, а вот Жижка… Иногда он совершенно не мог понять, как идиоты, которых он собрал под своим крылом, вообще умудряются дожить до очередной вылазки. В Чертовом месте сегодня нет посторонних, стая продолжает пропивать деньги Птачека, которые тому выдал Гануш после Сухдола. Все делают вид, что забыли о грядущей свадьбе, хотя дольше они сидели в корчме, тем безумнее становились идеи молодого пана. Они с Индро постоянно мотались то в Кутна-Гору, то в леса на охоту, а еще периодически творили какую-то херню. То лезли в адские ямы, в которых, по словам ссущихся от страха крестьян, водятся призраки и черти, то ездили на пепелище лагеря Сигизмунда, чтобы поискать там «интересности» в виде останков, с которыми можно проводить ритуалы, раскапывали могилы, искали зарытые сокровища, помогали вдовам, сироткам и прочим обездоленным.       Все началось с того, что Индржих умотал в Седлец, да застрял там в самый разгар некой чумы. Ян проел плешь абсолютно всем, вечерами пытался призвать видения, чтобы вызнать об Индро хоть что-то, но обычно это заканчивалось тем, что панич нажирался с горя и громко стенал по другу, который, возможно, погиб бесславной смертью, пытаясь спасти «бесполезных монахов». После возвращения блудного оруженосца за всеобщие страдания сначала хорошенько отлупил на ристалище Гинек, а потом Птачек зарекся отпускать своего дружка куда-либо в одиночку. Потом они оба пропали на пару недель, а вернулись с великолепной атаманской саблей в качестве подарка для Жижки. Оказалось, что Индржих каким-то невероятным образом умудрился добыть себе собственную кузницу в Кутна-Горе и выковать там несколько прекрасных мечей. Гильдейские заказы на расследование краж принесли им немало денег и позволили молодняку выпустить пар за действительно полезным занятием. В общем, ругать мальчишек Жижке не хотелось: он не имел на то ни морального права, ни желания. Сам ведь был не подарком, и мелкие, пусть и опасные проступки вызывали у него, помимо быстро проходящего гнева, вполне теплые чувства.       Иногда кто-нибудь из приходящих в Чертово место путников рассказывал им о лагерях разбойников или дезертиров в лесах, подкидывал работенку вроде сопровождения груза, поиска пропавших, так что деньги на зиму постепенно откладывались в отдельный ящик. Такая жизнь в ожидании операции по спасению короля Вацлава из плена могла бы быть весьма мирной, если бы речь шла не о банде Жижки.       Атаман по отдельности уже привык к тому, что Комар не умеет держать хер в штанах и язык за зубами, что Янош тащит в запасы все, что не приколочено, и иногда дерется слишком зверски, а потом оказывается в колодках, что вдвоем они иногда заставляют народ судачить о страшных волках и медведях, раздирающих дичь в лесах на мелкие ошметки. К тому, что от Сухого Черта веет то страшным холодом, то адским жаром, и что он однажды спутал Индро в его дьявольском шлеме со своим папашей, что тот неровно дышит к Катерине и с девками иногда ведет себя как полный придурок. Привык к вечно недовольному Шмуэлю, смягчающемуся при виде брата, заглядывающему в гости из Колина с иудейскими харчами, травками, снадобьями и полезными сведениями. И к парочке ратайских дурачков с их восхищенными взглядами друг на друга и «дружбой» до гроба. Даже к лохматой вампирше Фриде, в привычку которой входило пожирание убитых бандитов на глазах у всех. Но, глядя на своих людей, собранных в одном небольшом местечке, Жижка ощущал себя многодетным вдовцом.       Богута чувствует его уныние и хлопает по спине. Хоть один нормальный мужик. Стоят молча.       Около развалин блестящая на солнышке фигура. Птачек, поглядывая в книгу, чертит на земле огромный круг с символами, его оруженосец в шикарном расшитом красном кафтане рядом правит клинок куском кожи. О чем—то тихо болтают, паныч ослепительно улыбается. За их спинами с отвратительным хлюпаньем Фредерика пережевывает очередного малохольного грабителя с дороги. Она нашла его уже мертвым, но все еще свеженьким, так что брезговать не стала. Ян на нее не смотрит, Индро тоже старается лишний раз в сторону трапезничающей не смотреть. Вурдалачиха встает, оттряхивает подол платья той рукой, что почище, и подходит к кругу. Она тычет в один из символов окровавленным когтем, говорит: «тут неправильно, смотри, как надо» и дорисовывает стекающей с кончика кровью маленькую закорючку. Пан с очень сложным выражением лица благодарит ее и продолжает свое занятие. Судя по величине круга заклинание будет сложным, значит, Птачек опять накосячит, следовательно, надо держать ухо востро и руку на шестопере.       За столом пьянка: Янош расчехлил свою колбасу, ту, что из забитых недавно кабанчиков, Тихарь наконец выкатил бочонок новой сливовицы, что было решено отпраздновать. Черт свалился с лавки и теперь поет похабные песенки, привалившись к ней спиной. Янош смеется и трясет смешными усами. Кубенка дремлет на столе в обнимку с арбалетом, иногда поднимает голову и подпевает, потом опять бухается головой в стол. С каждым его падением кружка подпрыгивает все ближе к краю.       В белом шатре купальни, том, что поближе к корчме, видно очертания бадьи и две тени: одна с собранными в хвостик на затылке волосами, а другая явно девичья, занимаются тем же, о чем поет Черт. Неподалеку у ручья Катерина моет флаконы от зелий и полощет повязки, снятые с подбитого во вчерашней драке с поножовщиной за очередную мыльщицу Комара. Впрочем, рана в боку явно не мешает этому белобрысому псу громко стонать за тканевой стеночкой.       Птачек заканчивает рисование, Фредерика и Индржих подходят ближе, оценивают работу. Дама внимательно осматривает черты и знаки, одобрительно поднимает большой палец. Парни встают с двух сторон и кладут руки на круг. Ян начинает читать заклинание. Фрида весело подбадривает: «надо с чувством, с толком, с расстановкой!». Вокруг них начинает собираться дым, камушки с земли постепенно поднимаются в воздух, и Жижка чувствует, как уплотняется воздух. В глазах вампирши восторг и интерес, даром, что уже две сотни лет землю топчет.       Сухой Черт начинает петь громче, но сбивается на каждой строчке, забывает слова и в промежутках, пытаясь их вспомнить, присасывается к сливовице. С каждым подходом взгляд у него все туманнее и туманнее. Янош медленно сползает по собственной руке, глаза у него уже закрыты. Кубенка сопит. Восторженные вопли из шатра становятся все громче. Катерина с тазом в руках идет в сторону корчмы. Воздух густеет, голос Птачека слышно уже будто из—под воды. У Индро глаза опять начинают светиться, хрен знает, почему.       Над купальнями прокатывается громкий протяжный стон. Гинек орет: «вспомнил, курва!», Кубенка и Янош от громкости подрываются с мест, кружка летит Сухому Черту на голову. Сливовица заливается ему в глаза и за шиворот, и Гинек начинает вопить, растирая глаза. Сбоку раздается восторженный крик Птачека, Жижка переводит взгляд в их сторону и видит в клубах дыма очертания мужчины и… табуретки под ним? Парни закашливаются и отходят подальше от места призыва, Фрида хлопает ладонями и дым рассеивается. Повисает мертвая тишина. Потом тело валится на землю.       Эрик. В поножах и сапогах, но без рубахи и без оружия. С петлей на шее. Очень-очень пьяный. Он медленно поднимается, явно не понимая, где оказался и почему упал. Видит Индро. Индро видит его. Пара секунд на осознание. Индро кладет руку на меч, но из ножен не вытаскивает. Лицо Эрика багровеет и он издает полный отчаяния вопль:       — Курва, опять ты! Ты уже все у меня отобрал, а теперь даже сдохнуть нормально не даешь! Сын бляди, чтоб тебя Черти в аду оттрахали!– из его глаз брызжут злые слезы, он обхватывает голову руками и снова кричит. Очень душераздирающе. Ян непонимающе смотрит на Индро, достает свой меч и идет к Эрику, но оруженосец его останавливает.       — Индро, ты чего? Он же хотел убить тебя. Когда тебе еще подвернется такая возможность?       — Что за удовольствие убивать безоружного пьяного вусмерть самоубийцу? Выглядит… жалко, — он покачивает головой, в глазах, внезапно, сочувствие сломленному врагу. Парень стягивает с себя кафтан и набрасывает Эрику на плечи, потом аккуратно срезает с его шеи петлю и неловко встает рядом, не решаясь повернуться спиной и уйти.       Богута спускается к ним, присаживается к старому знакомому и протягивает ему бурдюк с вином. Птачек и Фредерика встают над гримуаром и пытаются понять, почему им явился именно Эрик, а не дух античного философа, у которого они хотели узнать о смысле жизни. Индржих в одной рубахе уходит в сторону ручья, присаживается на деревянный помост и долго смотрит на воду.              

***

      Видеть проспавшегося Эрика за столом в окружении Чертовой стаи очень странно. На нем все еще красный кафтан, который смотрится слишком ярко и нарядно на фоне бледного лица с глубокими тенями вокруг глаз. Эрик крутит в руках стакан с вином. Индро напротив методично напивается, сползая все ниже. Гинек, от которого страшно пасет перегаром, спускается и валится на ближайшую лавку. Скорбная рожа бывшего врага его не впечатляет. Он лишь хрипло произносит: «ебануться, еще одного уродца привели», выуживает у того стакан с вином и пьет до дна.       Индржих выпрямляется и задает давно повисший в воздухе вопрос о петле. Эрик готовится выплюнуть что-то поядовитее, но, уже открыв рот, резко выдыхает и начинает рассказывать, как докатился до жизни такой: как после смерти Иштвана и той дуэли у Сухдола сначала по инерции шатался с Аулитцем и Берговым, но позже плюнул на чужую войну и ушел из лагеря за несколько дней до конца осады, как потом скитался по старым знакомым и выбивал из них долги, как дрался за деньги и как устал от всего. Просто устал от жизни без смысла, дома и приемного отца. Нашел запертый сарай у Седлецкого монастыря, опустошил там чужой запас спирта для смелости, связал петлю и уже почти шагнул со стула.       — А потом два сраных чародея вырвали меня из объятий смерти, курва. Неужели я даже спокойно повиснуть на петле не заслуживаю, а? Что вам еще от меня надо, идиоты? Я уже давно от мести отказался. Понял вдруг, что свободен от всего и всех, что сам себе хозяин, что могу сам выбирать. И я свободно выбрал умереть. Выбрал не выгрызать себе место под солнцем, не жить на три гроша в канаве. А вы мне помешали.       — Делай что хочешь, Эрик. Я тебя убивать не буду. Тебя жизнь уже и так наказала, — Индро говорит твердо. Он никому не скажет позже, что сказанное будто сняло с его плеч огромный груз.       Эрика вдруг как осенило.       — Нет, собака, раз спас меня, теперь отвечай за это. Я тебя не просил.       — Подожди, что значит «ты меня спас»? Это я заклинание читал, — Птачек приподнимает бровь, тон у него слегка оскорбленный.       — Не знаю, пташка, что ты там читал, но позвал меня этот, — Эрик тычет пальцем в Индржиха, — а потом меня словно растерли в пыль и собрали рядом с вами.       Индро трет рукой подбородок, пытаясь вспомнить, о чем думал во время ритуала. Эрика в списке явно не было, он старался сосредоточиться именно на мудрости и смысле жизни, как и сказал ему Ян.       — Я тебя не звал, Эрик.       — Значит, на то воля господня, ублюдок, мне насрать, звал ты меня или нет. Я тут, а вы, получается, мне должны компенсацию за сорванные планы. А я долгов не прощаю, — странно, но в голосе его злости почти не слышно, только насмешка и смирение с глупостью его положения.       Жижка смотрит на Гинека, но у Черта во рту слишком сухо, чтобы его заботили подобные мелочи. Атаман возвращается мыслями к словам о свободе. Да, свобода – именно то, что ему сейчас нужно. Он очень устал. И Жижка позволяет себе то, чего не позволял уже давно. Он молча выходит на улицу, не запирая за собой дверь, и, перекинувшись в большую хищную птицу, улетает в сторону леса. Птачек, Индро и Эрик сидят с открытыми ртами. Янош вкладывает в Эрика кусок колбасы и аккуратно захлопывает тому нижнюю челюсть.       Тихарь выкатывает новый бочонок сливовицы.