Твоя главная загадка

Они выходят из участка в серый рассвет. Двери закрываются за спиной с металлическим лязгом, и Лекса чувствует, как что-то отпускает её грудную клетку — невидимый кулак, сжимавший лёгкие последние несколько часов. Она останавливается на крыльце. Поднимает голову и вдыхает полной грудью. Раз. Два. Три. Голова перестаёт кружиться. Участок позади всё ещё гудит чужими мыслями, страхом, похотью, болью. Но здесь, на улице, ветер сдувает с неё верхний слой этой грязи. Лекса стоит на бетонных ступенях, в своей грязной кофте, с разбитой губой и красными запястьями, и просто дышит. Впервые за ночь — без примеси чужого. Кларк проходит мимо неё, даже не взглянув. Достаёт ключи. Сигнализация пикает. Чёрный Ford. Кларк садится за руль. Заводит двигатель. Ждёт. Лекса медленно спускается с крыльца и садится на пассажирское. Дверь закрывается. И — боже. Тишина. Не абсолютная, нет. Двигатель урчит. Шины шуршат по асфальту. Но это механические звуки, у них нет истории, нет эмоций, нет чужой жизни. Лекса прижимается затылком к подголовнику и легко, почти неслышно вздыхает. Она не знает, почему здесь так спокойно. Она слишком устала, чтобы анализировать. Просто факт: в машине Кларк Гриффин у неё не болит голова. — Твоя тачка? — спрашивает она. — А что, сверхъестественные штучки не шепчут на ушко? — саркастично отвечает Кларк, не поворачивая головы. Лекса медленно поворачивает голову и смотрит на Гриффин с выражением лица, которое обычно приберегают для людей, сморозивших особенно впечатляющую хуйню. — Что? — Кларк чувствует этот взгляд кожей. — Ничего. — Лекса отворачивается к окну. И они замолкают. Всю дорогу — тишина. Двадцать минут по пустым утренним улицам. *** Дом Кларк — многоэтажка в районе, где «ну, жить можно». Ничего особенного. Серый фасад, стёкла, балконы. Лифт пахнет хлоркой и чьим-то вчерашним ужином. Поднимаются на десятый этаж. Кларк открывает дверь. Входит первая. Щёлкает выключателем. Лекса шагает следом и останавливается на пороге. Квартира небольшая. Зал объединён с кухней в одну светлую комнату. Диван, журнальный столик, книжные полки. На полках — папки с документами, пара юридических справочников, фотография в рамке: Кларк и парень, почти близнец, светловолосый, улыбается на камеру. Ни пыли. Ни одной вещи не на своём месте. Порядок, который граничит с одержимостью. Всё разложено, расставлено, выровнено. Как у человека, который не выносит хаоса вокруг, потому что внутри у него его слишком много. — Живее, не на экскурсии, — говорит Кларк, закрывая дверь. И Лекса слышит два звука: щелчок замка и шорох ключей, которые Кларк убирает в карман брюк. Не на полку. Не на крючок. В карман. Ближе к телу. — Отсюда не сбежишь. Только если выпрыгнешь в окно. Летать тоже умеешь? — Из плюсов — здесь как на кладбище. Тихо... — бормочет Лекса, проходя вглубь комнаты. Она решила игнорировать сарказм. Слишком много чести — отвечать. Она уже ходит вдоль полок, внимательно всё рассматривая, водит ладонью над книгами, над папками, над фотографией. Не касается — почти касается. Пальцы дрожат в миллиметре от чужих вещей. Как прибор, который ловит сигнал. — Что, прости? — Забей. — Не смей трогать мои вещи. Лекса останавливается. Оборачивается. Потирает собственные пальцы друг об друга, словно на них оставался какой-то невидимый след. На секунду в её глазах мелькает что-то нечитаемое. Удивление? Разочарование? Любопытство? Трудно сказать. Потом это исчезает. — Дай мне чистую одежду. Я не буду в этом спать. Она обводит рукой себя — грязные джинсы и растянутую кофту с пятнами гравия и чужого пота. Выглядит она как человек, которого вытащили из мусорного бака. Собственно, примерно так и было. — Не думай, что ты сможешь здесь командовать или ставить мне условия, — чеканит Кларк. — Это всё временно. Пока капитан не поймёт твой блеф. — Ага, без проблем. И это «ага» — самое раздражающее, что Кларк слышала за последний год. Потому что оно не спор. Не сопротивление. Оно — незаинтересованность. Лекса говорит это, глядя на свои ладони. Как будто Кларк — фоновый шум. Как будто всё, что говорит Кларк, не имеет значения. Как будто Лекса знает что-то, чего Кларк не знает, и это что-то делает их неравными. Кларк разворачивается и уходит в спальню. Достаёт первую попавшуюся футболку из шкафа — старую, растянутую, но чистую. Всё у Кларк чистое. Она возвращается в гостиную и кидает футболку на диван. — Спать будешь в моей футболке. И на этом диване. В мою спальню ни ногой. Поняла? Лекса берёт футболку. Просто держит. Смотрит на ткань. — Она не твоя? — вдруг спрашивает Блейд. Голос ровный. Эмоций не разглядеть. Кларк застывает на полуслове. Моргает. — Что? — Футболка. Ты сказала, она твоя. Но она не твоя. В комнате повисает тишина. Кларк смотрит на футболку. На буквы. На выцветший принт. Она не помнит, откуда эта футболка. Может, осталась от кого-то из бывших. Может, забыл кто-то из друзей. Может, она сама её купила в секонд-хенде сто лет назад и забыла. Она не помнит. Да и какая, блять, вообще разница? — Это моя футболка, Лекса. Я её сожгу после того, как ты свалишь, — голос звучит жёстче, чем она хотела. Защитная реакция. Лекса бросает футболку на диван. Идёт к столешнице, где стоит графин. Наливает себе воды по-хозяйски. Пьёт. Смотрит поверх стакана на Кларк — долгим, изучающим взглядом, от которого хочется поёжиться. Как будто она видит что-то. Как будто она знает что-то. Как будто она уже прочитала Кларк — просто не говорит, что именно. — Мы поедем в дом мисс Родс. Туда, где жил Ноа, — Кларк чеканит слова как по уставу. — У тебя есть шесть часов сна. Если ты тронешь мои вещи ещё раз — я ослушаюсь приказа капитана и лично верну тебя Гуверу. Ты меня поняла? — Предельно ясно, детектив. Кларк уходит в спальню. Закрывает дверь. Замок щёлкает — она запирается изнутри. Лекса остаётся одна. Она переодевается в футболку. Медленно. Ткань касается кожи — и девушка замирает. Но потока нет. Энергетика настолько слабая, что в обычной жизни Лекса никогда бы не обратила внимания на эту футболку. Но здесь, в квартире Гриффин, где всё остальное молчит, даже этот шёпот кажется громом. Она не понимает, нравится ей это или нет. Она распускает пучок. Чёрные волосы рассыпаются по плечам. Падает на диван. Накрывается пледом, который лежал тут же. Закрывает глаза. И проваливается в самый глубокий, самый спокойный сон за долгое время. Без сновидений. Без чужих голосов. Без криков. Просто темнота. Просто тишина. Кладбище, сказала она? Да. *** В обед её будит звон посуды. Лекса открывает глаза. На кухне стоит Кларк. Уже не в костюме — в домашних штанах и майке. Мокрые светлые волосы распущены по плечам. Она только из душа. Двигается чётко, выверенно — достаёт тарелку, накладывает пасту, ставит на стол. Готовит только для себя. Лексу не зовёт. Блейд встаёт сама. Подходит к столу. Садится без приглашения. Берёт шоколадную вафлю из вазочки, которая стоит посреди стола. Откусывает. Запивает водой из стакана. Кларк поднимает глаза — хмурые, злые — но ничего не говорит. Просто ест свою карбонару. — Ты думаешь, его похитили? — спрашивает Лекса, беря вторую вафлю. Кларк жуёт. Не отвечает. Проходит несколько секунд. — Прошла неделя. Выкуп никто не требовал, — она наконец отрывает взгляд от тарелки. — Я не верю в похищение. — Пока ничего не могу сказать. — Ага, потом-то скажешь. Конечно, — Кларк криво усмехается. — Когда придумаешь версию поубедительнее. — Хуже, чем ты, я точно не сделаю, — Лекса берёт третью вафлю. — Заткнись. Кларк поднимает уставшие глаза. Она не спала. Может, час. Может, два. Лежала в своей спальне и думала. О капитане. О Ноа. О том, что у неё десять висяков. О том, что в её гостиной спит наркодилерша, которая называет себя экстрасенсом. О том, что она сама, Кларк Гриффин, лучший детектив отдела убийств, сидит и ждёт, пока какая-то девка с разбитой губой скажет ей, куда ехать. — И оставь в покое мои вафли. Лекса показывает средний палец, встаёт из-за стола. Забирает с собой ещё три вафли. Уходит на диван. Садится, скрестив ноги, и начинает есть. Молча. Без эмоций. Кларк доедает пасту. Моет за собой тарелку. Движения — чёткие, почти механические. Губка. Вода. Полотенце. Всё на своих местах. Всё идеально. Только побелевшие пальцы, сжимающие край раковины, выдают напряжение. — Через пять минут выезжаем, — говорит детектив и уходит в спальню. Закрывает дверь. Лекса смотрит на свою одежду. Пыльные джинсы. Растянутая чёрная кофта. Единственное, что у неё есть. В этом нельзя никуда ехать. Она не хочет. Идёт к двери спальни. Стучит. — Либо ты дашь мне свою одежду, либо мы никуда не поедем, пока я не постираю свою. Дверь открывается. Кларк стоит на пороге: лифчик, незастёгнутые брюки, расчёска в руке. Лицо — запас терпения, который только что ушёл в минус. — Ты издеваешься? — У меня нет другой одежды. В этой я выгляжу как бомж. — Ты и есть бомж. — И поэтому ты дашь мне что-нибудь. Потому что если капитан увидит меня в этом, у неё возникнут вопросы. Кларк смотрит на неё. Лекса смотрит в ответ. Пауза затягивается. Потом Кларк резко разворачивается, подходит к шкафу и достаёт пакет. С вещами, которые люди обычно собирают для благотворительности или мусорки. Старые джинсы. Пара футболок. Свитер. Она кидает пакет Лексе — та ловит, даже не моргнув. Дверь захлопывается. Через пять минут Лекса стоит перед зеркалом. Джинсы чуть великоваты, но ремень держит. Чёрная водолазка с высоким горлом. Она не привередлива. Она никогда не была привередливой. В приюте носишь то, что дают, и говоришь спасибо. В приёмных семьях — то же самое. Кларк выходит из спальни. Безупречно отглаженный брючный костюм. Волосы собраны чёрным крабом на затылке. Кларк окидывает Лексу взглядом. — Я слышала, экстрасенсы прекрасно зарабатывают, — говорит детектив, поправляя кобуру на поясе. — И уж точно не промышляют закладками. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ясно? — Ты тоже ничего ни о ком не знаешь. — Кларк пожимает плечами и берёт автомобильные ключи со стола. Лекса не собирается ничего доказывать. Точно нет. Не этой женщине. Но человеческая гордость — та ещё сука. Она берёт верх раньше, чем Лекса успевает её подавить. — Мы разные, — цедит она сквозь зубы, желая закрыть тему. — Тут соглашусь, — Кларк открывает входную дверь и оборачивается через плечо. — Я не обманываю людей и не играю в свои игры на их горе. Лекса не отвечает. Просто идёт к двери. Проходит мимо Кларк. В подъезд. В лифт. В машину. И всю дорогу до дома Родс они молчат. *** Дом капитана — двухэтажный, в тихом пригороде. Белые стены, зелёная лужайка, клумба с розами, которые давно никто не поливал. Гараж на две машины. Качели на крыльце. Дом, в котором когда-то жила семья. Теперь здесь живёт одна женщина. Ждёт сына. Капитан Эшли Родс встречает их у ворот. Без формы. В простом свитере и джинсах. Без макияжа. Без нашивок. Просто мать. Постаревшая за неделю на десять лет. Лекса проходит мимо неё, даже не поздоровавшись. Молча. Резко. Взбегает на крыльцо и скрывается в доме. Специально хлопает дверью. — Что с ней? — спрашивает Родс, глядя ей вслед. — Нервничает, — отвечает Кларк. — Потому что её враньё вот-вот раскроется. — Кларк... — Эш... — Кларк понижает голос. Она обращается не к начальнице, а к одинокой матери. К женщине, которую знает много лет, которая дала ей значок и поверила в неё. — Я понимаю ваше горе. Правда понимаю. Но доверять ей... Я не могу поверить, что вы согласились на это. На этот цирк. На эту... — Она знает, что мы ссорились в последнее время. — Это можно легко угадать! — Кларк почти кричит. — Да как вы не понимаете! Он подросток! У всех подростков есть конфликты с родителями! Это не магия, это статистика! Вы даёте ей власть над собой, а она пользуется! Глаза капитана намокают. Не слёзы — просто влага, которую она слишком сильная, чтобы пролить. Но Кларк видит. И замолкает. — Она сказала, не только про ссоры... Ещё у нас есть родинки одинаковой формы на бедре, — голос Родс тихий, почти шёпот. — Кларк... кто ещё мог бы это знать? Я не говорила об этом никому. Только Ноа. И я. А теперь — она. Это мой сын. Я хочу найти его. За неделю ты не нашла ни одной зацепки. Может быть, Лекса... — Я сделаю всё, что в моих силах, капитан. — Ты хороший детектив, Кларк, — Родс кладёт руку ей на плечо. — Только тебе я и могла доверить это дело. Ты должна найти моего мальчика. Они входят в дом. Лекса уже на втором этаже. Ходит по комнате Ноа. Медленно. Ладонью над вещами. Над столом. Над книгами. Над кроватью. Она не касается — пока. Просто слушает. Кларк и Родс поднимаются по лестнице и останавливаются в дверях. Лекса стоит посреди комнаты. Глаза закрыты. Ищет. Но что-то мешает. Что-то пробивается сквозь эфир — густое, липкое, как сироп. — Детектив Гриффин, — говорит Лекса, не открывая глаз. Голос ровный, почти скучающий. — Вы мешаете мне сосредоточиться. Покиньте помещение. — Да что ты себе позво... — Кларк, пожалуйста, — мягко просит Родс. Кларк выдыхает. Резко разворачивается и выходит в коридор. Стоит там, привалившись плечом к стене. Слушает. Лекса снова закрывает глаза. Пытается. Пытается. Но ничего не меняется. Та же смесь чужой нервозности. Та же тяжёлая, душная волна. Она поворачивается к двери. Там стоит Родс. Смотрит на неё. Ждёт. — Вы тоже, — говорит Лекса. — Оставьте меня. Родс не спорит. Просто кивает и уходит. Закрывает дверь. Лекса остаётся одна. Ходит по комнате. Трогает корешки книг. Трогает покрывало на кровати — не заправлено с того самого дня. Проводит ладонью над фотографией на тумбочке. Ноа. Тёмные волосы. Неуверенная улыбка. Она не берёт фотографию. Слишком много материнского. Слишком много надежды. Надежда — тоже шум. Она искажает сигнал. Потоки есть. Но ничего конкретного. Он жив. Это всё, что она может сказать с уверенностью. Жив. Дышит. Чувствует. Но где? Где? Никакой вещи, к которой он был бы по-настоящему привязан. Хотя... Лекса открывает глаза и смотрит на телевизор. Под ним — полка. На полке — PlayStation 5. Слой пыли на всех вещах, кроме приставки и джойстика. Их часто протирали. Простая наблюдательность. Мальчики в этом возрасте любят компьютерные игры. Они уходят в виртуальные миры. Там они живут. Там они чувствуют. Там они — настоящие. Лекса вздыхает, берёт джойстик, и прыгает на пуф перед телевизором. — Гриффин! Подойди! Кларк появляется в дверях мгновенно, как будто стояла там всё это время и ждала повода. — Ты чего расселась?! — брови Кларк взлетают вверх. Она смотрит на Лексу, развалившуюся в пуфе, как на сумасшедшую. — Подключи-ка мне приставку. Я сама хз, как она работает. У меня такого никогда не было. — Что с тобой не так?! — Кларк в диком возмущении. — У нас ребёнок пропал, а ты поиграть вздумала?! Она делает два резких шага вперёд. Тянет руку — хочет схватить Лексу за шкирку, поднять, встряхнуть, может, даже ударить. Но Блейд уворачивается. Соскальзывает с пуфа, отскакивает в сторону и выставляет руку вперёд — стоп-жест. — НИКОГДА НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ. ПРОСТО ВКЛЮЧИ ЕБАНУЮ ПРИСТАВКУ! — У вас всё нормально? — встревоженный голос Родс из коридора. — НЕТ. В этом доме просто отвратительная энергетика! — выкрикивает Лекса, не оборачиваясь. Её дикие глаза прикованы к Кларк. Кларк в ахуе. В полном. Она стоит, открыв рот, и не может найти слов. Это не укладывается в голове. Это не укладывается ни в один протокол. Но она видит глаза Лексы. И в них — ни капли игры. Ни капли притворства. Только бешенство. Она наклоняется. Включает приставку в розетку. Подключает HDMI. Телевизор загорается. На экране — заставка какой-то игры. Стрелялка. Война. Кровь. Лекса сжимает джойстик. Усаживается поудобнее. Слышит мелодию из игры. И в этот момент что-то происходит. Она не ждала, что связь будет такой сильной. Джойстик — не просто пластик. Это продолжение его рук. Его мыслей. Его эмоций. Он держал этот джойстик часами. Днями. Он кричал в микрофон. Он радовался победам. Он злился на поражения. Он жил в этой игре больше, чем в реальной жизни. И всё это — здесь. В этом куске пластика. В этом тёплом, вибрирующем потоке. Словно электрический разряд проникает внутрь. Позвоночник горит. Пальцы сжимают джойстик до хруста. Лекса закрывает глаза. И видит. Не игру. Его. Ноа. Он смеётся. Он зол. Он кричит. Он чувствует себя живым. Он чувствует себя свободным. Чат. Сообщения. Голоса. Чей-то голос: «Приезжай. Мы тебя ждём. Хватит быть маминым сынком». И страх. И радость. И решение. А потом скорость, мотоциклы, мужской смех, страх. Лес, пистолет и... Лекса испуганно отбрасывает пульт. Тот с грохотом падает на ламинат. Она поднимается на ноги. Тяжело дышит. Идёт к двери. Мимо окаменевшей Кларк. Мимо встревоженной Родс. Просто спускается на кухню, чтобы выпить стакан воды. — Он жив, — говорит она, когда Кларк и Родс входят в кухню. Голос ровный. Слишком ровный. — И более того — счастлив прямо сейчас. — Счастлив? — переживает мать, — но как... как же... Где он? — Что ты, — начинает Кларк. — Он не в безопасности, — Лекса перебивает и самым бездушным голосом выдаёт: — Скоро умрёт. Родс хватается за край стола. Пальцы белеют. — Что это значит?! Что значит — умрёт?! — Я чувствую смерть, — Лекса ставит стакан на стол. Поднимает глаза на капитана. — Её ни с чем не спутать. — Где мой сын!? — Ехать надо, — говорит она и берёт с кухонного стола пустую бутылку. Наполняет водой из-под крана. Закручивает крышку. Швыряет Кларк. Та еле ловит — бутылка ударяется в грудь и чуть не падает на пол. — И джойстик захвати. Мне он понадобится. — Где он? — голос Родс дрожит. — Где мой сын?! Лекса, пожалуйста, скажи, что с ним! — Я. Не. Знаю. — Лекса чеканит каждое слово, — Хватит. Орать. — Тогда куда мы поедем?! — Кларк хочет схватить её за плечо, забывшись. На автомате. Лекса грубо уворачивается. — Я СКАЗАЛА — НЕ ТРОГАТЬ! Блейд ударяет ладонью по столешнице и пытается восстановить дыхание. Сглатывает и уже спокойнее сообщает: — Вы делаете то, что я говорю. Я нахожу Ноа. А потом... потом вы обе оставляете меня в покое. Ясно? *** Машина. Дорога. Лекса на переднем сиденье с джойстиком в руках. Кларк за рулём. Говорит не переставая. Для Лексы — это просто бубнёж на фоне. — Если это какая-то ловушка — знай, ты сядешь на пожизненно. Я лично за этим прослежу. Если ты что-то задумала, Блейд... если ты везёшь нас в засаду... если ты хоть как-то связана с теми, кто его забрал... я тебя уничтожу. Ты меня поняла? Я тебя уничтожу. Она поворачивается к Лексе. И замолкает. Лекса сидит, вжавшись в кресло. Джойстик в руках. Пальцы сжимают пластик так сильно, что он вот-вот треснет. Глаза зажмурены. Лицо бледное. И слёзы. Слёзы сочатся из-под закрытых век, катятся по щекам, падают на чёрную водолазку, который дала ей Кларк. Она дрожит. Вся. Мелкой, непрерывной дрожью. — Лекса, — голос Кларк меняется. Теряет сталь. — Что с тобой, мать твою? — Он плачет, — голос Лексы чужой. Глаз она не открывает. Губы едва шевелятся. — Ему страшно. Так страшно. Он не знает, что делать. Он не хочет. Но его заставляют. И он плачет. — Я ничего не понимаю! Куда мы едем. — Сейчас налево, — говорит Лекса. — И прямо. Долго. В лес. — Хочешь сказать, он в лесу?! — Лес... страх... и слёзы... Кларк смотрит на неё. На дрожащие пальцы. На мокрые щёки. На побелевшие губы. Это не похоже на цирк. Это не похоже на притворство. Это вообще ни на что не похоже из того, что Кларк видела за свои четыре года в полиции. — Хватит нести бред, — говорит она, но голос уже не звучит убедительно. Даже для неё самой. — Просто... просто скажи, что ты сумасшедшая. Скажи, и мы развернёмся. Не трать время полиции. Не трать... — В лесу смерть, — перебивает Лекса. И открывает глаза. Кларк смотрит в эти глаза. Красные. Опухшие. И абсолютно уверенные. И что-то внутри неё обрывается. *** Спустя полтора часа они съезжают с шоссе на разбитую грунтовку. Лес вокруг сгущается. Сосны, пихты, папоротники. Небо затягивает тучами. Где-то вдалеке гремит гром. Машина подпрыгивает на ухабах. Лекса совсем бледная. Джойстик она не выпускает. Он как якорь. Как компас. — Здесь, — говорит она без голоса. Кларк тормозит. Машина замирает посреди лесной дороги. Вокруг — ни души. Только деревья. Только ветер. Только далёкий рокот грома. — Что здесь? Лекса не отвечает. Она без памяти открывает дверь и выходит. Джойстик в руке. Ноги ступают по земле — и это последнее, что принадлежит ей. Потому что дальше — оно. *** Видение накатывает не постепенно — оно обрушивается, как удар под дых, от которого нельзя увернуться. Лекса делает шаг от машины — и земля уходит из-под ног. Не буквально. Хуже. Она всё ещё стоит. Она всё ещё видит лес, сосны, серое небо. Но это — сверху. Как полупрозрачный слой. А под ним — другое. Настоящее. То, что уже случилось. То, что всё ещё кричит. Она больше не знает, кто она. У неё нет имени. Нет возраста. Нет прошлого. Есть только колени, вдавленные в мокрую землю. Есть только руки, вывернутые за спину — верёвка врезается в запястья, грубая, колючая, чужая. Есть только грязный кляп во рту из ткани, со вкусом бензина. Дышать. Невозможно дышать. Каждый вдох — через ткань, через грязь, через собственный ужас. Сердце колотится в горле, в висках, в кончиках пальцев — так громко, что она не слышит ничего, кроме этого ритмичного, животного набата: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Оно сейчас проломит рёбра. Оно сейчас взорвётся. Она сейчас умрёт от одного только страха, даже до того, как что-то случится. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Она не знает, кого молит. Она не знает, есть ли кто-то, кто слышит. Но слова крутятся в голове — одни и те же, по кругу, как заезженная пластинка. «Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, я сделаю всё что угодно. Пожалуйста, у меня есть семья. Пожалуйста, я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ». Она пытается произнести это вслух — но кляп заглушает слова. Получается только мычание. Жалкое. Беспомощное. Как у скота на бойне. Вокруг — голоса. Они доносятся сквозь шум крови в ушах, сквозь собственное дыхание — искажённые, как под водой. Первый голос. Спокойный. Ленивый даже. Так говорят люди, которые знают, что им ничего не угрожает. Люди, которые уже всё решили: — Ну же. Стреляй. Ты же этого хотел. Ты же за этим пришёл. Второй голос. Моложе. На грани истерики. Он дрожит. Ломается на каждом слове: — Я не могу. Я не могу. Ты не говорил, что так будет. Ты не говорил... — А ты думал, это игра? Думал, мы тут в игрушки играем? Третий голос. Тоже молодой. Тоже дрожит, но иначе — не от страха, от возбуждения. От адреналина. Он хочет, чтобы это произошло. Он ждёт. Он почти облизывается: — Не ссы. Это как в игре. Нажимаешь на кнопку — и всё. Ты станешь одним из нас. Ты станешь свободным. Давай. Сделай это. Она не понимает слов. Вернее — понимает, но не может сложить в картину. Кто они? Чего хотят? Почему она здесь на коленях? Что она сделала? Она пытается вспомнить. Пытается выудить из памяти хоть что-то — лицо, имя, причину — но память пуста. Есть только сейчас. Только этот лес. Только эти колени на мокрой земле. Только эти голоса. Она пытается заговорить. Объяснить. Умолять. — Пожалуйста... я никому не скажу... я просто уйду... я исчезну... вы никогда меня не увидите... пожалуйста... Но кляп съедает слова. И никто не слышит. Первый голос — спокойный, ленивый — произносит что-то ещё. Она не разбирает слов. Только интонацию. Приказ. И тогда приходит боль. Удар в живот. Носок ботинка врезается в солнечное сплетение. Она складывается пополам. Воздух выбивает из лёгких — не выдох, а взрыв. В реальности, там, на лесной дороге, возле чёрного «Форда», тело Лексы дёргается и сгибается в той же позе. Джойстик летит на землю. Кларк что-то кричит — кажется, «Лекса!» — но Лекса не слышит. Она там. Она задыхается. Боль — огненная, всепоглощающая — растекается от живота к груди, к горлу, к глазам. Перед глазами — красные вспышки. Она не может вдохнуть. Не может выдохнуть. Не может ничего. Только мычать. Только раскачиваться на коленях, уткнувшись лицом в грязь. И сквозь эту боль — звук. Металлический. Тихий. Самый страшный звук в её жизни. Передёргивают затвор. — Нет... нет, нет, нет, пожалуйста, нет... — говорит Лекса чужие слова своим голосом. Она не знает, плачет ли тело в реальности. Она не знает, что Кларк стоит в двух шагах и видит, как по лицу Лексы текут слёзы — из закрытых глаз, из-под дрожащих век. Она не знает, что Кларк впервые за всю поездку по-настоящему напугана. Она знает только одно. Сейчас. Вот оно. Сейчас всё закончится. И тишина. На секунду. На одну бесконечную, растянутую, как резина, секунду всё замирает. Даже сердце. Даже кровь. Даже время. Выстрел. Она чувствует его всем телом. Толчок в грудь. Огненный. Разрывающий. Что-то горячее растекается по рубашке. Кровь. Её кровь. Она падает. Лицом в землю. В грязь. В хвою. И вместе с ней — темнота. Не та темнота, что под мешком. Другая. Настоящая. Вечная. Смерть. Лекса умирает. Не по-настоящему. Но тело этого не знает. Тело чувствует: пуля вошла. Сердце останавливается. Лёгкие схлопываются. Конечности холодеют. И на одну, две, три, пять секунд — она там. С ним. С тем, кого убили. С тем, чьё имя она не знает, но чью смерть она только что прожила до последней капли. *** — ЛЕКСА! Голос Кларк. Откуда-то издалека. Из другого мира. Из мира живых. Лекса открывает глаза — и с жадностью, с хрипом, с почти животным рычанием глотает воздух. Живой воздух. Настоящий. Он пахнет сосной и дождём и бензином от машины и чем-то ещё — жизнью. Он врывается в лёгкие, раздирает горло, и это самая прекрасная боль, которую она когда-либо чувствовала. Она жива. Она жива. Она жива. Она хватается за ствол сосны, с трудом встаёт на ноги. Твёрдая кора впивается в ладони. Ноги подкашиваются. Она почти падает. Но держится. Держится за это дерево, как за единственный якорь в мире, который только что перевернулся. Перед глазами — пятна. Красные. Чёрные. Белые. В ушах — звон. Тонкий, противный, как после взрыва. — Лекса! Объясни мне хоть что-нибудь! Что за чертовщина?! Ты говорила сама с собой, упала, задыхаешься! Кларк стоит в двух шагах. Она не подходит. То ли боится Лексу. То ли боится того, что с Лексой только что происходило. — Там! Там... — Лекса тычет пальцем в землю. В место, где нет травы. Притоптанное. Свежее. Её голос хриплый и сорванный. — Кларк... воды. Мне нужна вода. Мне нужна вода... Кларк! Она сползает по стволу сосны. Ноги окончательно отказывают. Она садится на землю. Прямо в грязь. Прямо в хвою. Прямо в чужую смерть, которая всё ещё звенит в ушах. Кларк подходит к месту, на которое указала Лекса. Приседает на корточки. Трогает землю. Пальцы погружаются во что-то рыхлое. Недавно копали. Она разгребает ботинком верхний слой. Ещё. Ещё. И видит ткань. Куртка. Джинсовая. С нашивкой черепа. — Кто это, Блейд?! — голос Кларк срывается. Она копает дальше. Руками. Быстро. Отчаянно. — Это... это не Ноа, — отвечает Лекса. Кларк замирает. Медленно поворачивается. Смотрит на Блейд. Та сидит на земле. Белая как мел. Глаза красные. Слёзы текут ручьём — она даже не замечает, что плачет. — Чей это труп?! И где Ноа?! — Я НЕ ЗНАЮ. НЕ ЗНАЮ. НЕ ЗНАЮ. НЕ ЗНАЮ! — Лекса кричит. До хрипоты. До срыва связок. Она зажимает уши руками — но это не помогает. Голоса всё ещё здесь. Шум в голове нарастает. Чужая смерть. Чужой страх. Чужая боль. И собственное бессилие. Она не может это остановить. Она не может это контролировать. Она никогда не могла. Это всегда контролировало её. — Я не подписывалась на это дерьмо, — шепчет она. Губы дрожат. Плечи трясутся. — Я не подписывалась... Она хватается за голову. Мычит от боли. И падает на бок. Без сознания. Небо разрывает ливень.