Львица и дракон

Празднование открытия турнира продолжалось. Серсея отставила глиняную кружку и оглядела шатёр. Рыцари ели, пили, смеялись. Прислуживающие оруженосцы сновали между столами. Пажи и слуги семенили с подносами. Кто-то уже изрядно выпил и начал подпевать музыкантам, а некоторые пустились в пляс. Понятливые менестрели играли весёлые заводные мотивы и начали с вечной песни «медведь и прекрасная дева», которую продолжили перечным мотивом дорнийской жены. Но к столу принца еда почти не доходила — каждый раз, когда кто-то пытался поставить перед ним тарелку, находился очередной рыцарь, желавший сказать что-то важное, и принц отодвигал еду, не притронувшись. Она отвела взгляд и оглядела стол. Рейгар пил — много, как ей показалось. Золотое вино, арборское, дорогое. Но ел? Она напрягла память: за всё время, что она наблюдала, принц не съел ни кусочка. Только пригубил вино. Только улыбался. Только играл. «Неразумный, — подумала она с неожиданной резкостью. — Завтра ему на ристалище, а он даже не поел!» Серсея огляделась. Оруженосцы и пажи ходили вокруг, но все были заняты своими господами. Никто не думал о принце. Никто не замечал, что он не ест. Они видели только его сияние, а не пустую тарелку. Она подошла к группе пажей, которые болтали у входа в шатёр. Парни были старше её, лет по четырнадцать-пятнадцать, и смотрели на неё свысока. — Эй, вы… парни, — сказала она, не тратя времени на вежливость. — Принц не ел. Помогите мне набрать еды и отнести в его палатку. Один из пажей, рыжий и веснушчатый, фыркнул: — С чего бы нам заботиться о твоём принце, мелкий? — С того, — строго ответила Серсея, глядя ему прямо в глаза, — что когда он станет королём, он вспомнит, кто о нём заботился, а кто нет. Или ты думаешь, что прислуживать принцу — это ниже твоего достоинства? Парень стушевался. Оруженосцы заколебались. Но слово «принц» сделало своё дело. Самый старший толкнул рыжего локтем: — Он прав. Давай, Рик. Принц должен быть сыт. Вместе они набрали еды — хлеб, сыры, холодное мясо, несколько кусков пирога, фрукты, — и Серсея лично проследила, чтобы всё было завёрнуто аккуратно, в чистую ткань. Она уже собиралась уходить, когда заметила, что рыжий паж берёт кувшин с вином. — Убери, — приказала она. — Ему хватит того, что он уже выпил. Завтра бой. Возьми лучше воды с мёдом. Паж уставился на неё, но возражать не стал. Серсея отнесла всё собранное в палатку Рейгара, оставила на столе, а сама помчалась к шатру. Она вернулась на своё место, чувствуя лёгкое удовлетворение. Всё-таки быть оруженосцем принца — это не только бегать с копьями, но ещё и возможность убедить других делать то, что нужно. Пир постепенно разряжался, кто-то покидал шатёр, а кто-то уходил с головой в песни и пляски. На входе Серсея остановилась. За пологом кто-то говорил. Два голоса. Один — Рейгара. Второй — низкий, усталый, с хрипотцой. Она замерла за пологом шатра, невольно прислушиваясь. — …Ваше Высочество, я должен сказать вам это как верный слуга и как человек, который видел многое. Голос Барристана Селми. Немолодой, но твёрдый. — Говори, сир Барристан. — Голос Рейгара звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Король… Ваш отец… — Селми замолчал, подбирая слова. — Сегодня до турнира он говорил странные вещи. Он обвинил лорда Тайвина, что тот хочет уморить его голодом, потому что на пиру блюда точно подадут не те, что он хочет. Потом он потребовал, чтобы ему принесли дикий огонь, чтобы дать его сердцу больше тепла в промозглых стенах. Лорд Тайвин с трудом его успокоил. После король так растрогался, что почти прослезился и час вспоминал юношеские годы, чтобы взорваться яростью. Тишина. Серсея затаила дыхание. — Это было только сегодня? — в глухом тоне принца чувствовалась неприкрытая сухая боль. — Нет, Ваше Высочество, — от тяжёлого вздоха рыцаря по коже пошли мурашки. — Это становится всё чаще. Малый совет давно заметил. Королева пыталась до родов поговорить с королем, чтобы вразумить его, но это все равно что разговаривать со стеной. Придворные шепчутся. Лорд Тайвин держится, но я вижу, что даже его терпение не безгранично. — Ты думаешь, отец может сделать что-то… непоправимое? — Я думаю, Ваше Высочество, что короля нужно показать мейстерам. Настоящим, из Цитадели. А не тем шарлатанам, которые его сейчас окружают. Рейгар ничего не ответил. Но в воздухе ощущался ответ — король не позволит мейстерам его осматривать, Эйрис взорвётся яростью, ревностью и подозрениями, но не признает, что с ним что-то не так. Тишина затягивалась. — Я подумаю, сир Барристан, — сказал он наконец. — Ты свободен. Серсея едва успела отскочить в тень, когда Селми вышел из шатра. Старый рыцарь посмотрел на неё, нахмурился, но ничего не сказал, только покачал головой и ушёл в темноту. Она постояла секунду, собираясь с мыслями, и вошла в шатёр. Рейгар сидел на стуле, опустив голову на руки. Он выглядел опечаленным, почти угрюмым. Не тем идеальным принцем, который час назад очаровывал лордов. Просто молодым человеком, на плечи которого взвалили слишком тяжёлый груз. Его лицо стало бледным, глаза — пустыми. Маска, которую он носил весь вечер, исчезла. Под ней вскрылась усталость. Такая глубокая, такая тяжёлая, что Серсея на миг забыла, как дышать. Он поднял голову. Увидел её, и на его лице мелькнуло что-то — признательность, может быть, облегчение. — Львёнок, — негромко произнёс он, заметив её. Голос звучал ровно, но в нём не было прежней лёгкости. — Идём. Хватит на сегодня.

***

В молчании они вернулись к шатру принца. Рейгар не оглядывался, не проверял, идёт ли она за ним. Он просто шёл, и его плащ, чёрный с алым, почти сливался с ночью. Он вошёл в палатку первым и замер. На небольшом столике стояли тарелки с принесённой едой и кувшин с водой. Рейгар уставился на еду с каким-то странным выражением. Словно не понимал, что это для него. — Это что? — Вы совсем не ели, а я… — она замялась. — Я позаботился, чтобы вам принесли поесть. Вам нужно подкрепиться, завтра тяжёлый день. Принц посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое. Не насмешка, не любопытство. Что-то более глубокое. Настоящее. Лишённое маски. — Ты позаботился, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Зачем? — Потому что вы не поужинали, — ответила она просто. — А я должен заботиться о вас. Я же ваш оруженосец. Он усмехнулся — тихо, безрадостно. — Оруженосцы обычно не думают о том, поел их рыцарь или нет. Они просто подают копья и чистят доспехи. — Тогда я плохой оруженосец, — пожала она плечами. — Но вы всё равно должны поесть. Вы ешьте, — повторила Серсея, устраиваясь на свёртке своих вещей в углу палатки. — Я могу проверить всю еду на яд. Рейгар с тихой усмешкой отрицательно покачал головой и сел за стол. Он взял кусок хлеба, отломил, положил в рот. Прожевал. Потом взял ещё. — Ты знаешь, — заметил он вдруг, — я люблю хлеб. Простой, свежий хлеб. Не эти пирожные с мёдом и орехами, которые вечно подают на пирах. Просто хлеб. Я вообще люблю простую еду. Хлеб. Сыр. Лепёшки. Мёд. Серсея улыбнулась. — Я запомню. — Но особенно… — он взял яблоко, покрутил в руках. — Я люблю яблоки. Зелёные, кислые. В детстве я лазил в сад королевского замка и воровал их. Я мог приказать, и мне принесли бы их корзинами. Но самому стащить было интереснее. Она смотрела, как он ест, и чувствовала, как внутри неё что-то тает. Не старая душа — та смотрела спокойно, оценивающе. Серсея внутри, маленькая девочка, мечтавшая о принце, слушала его и влюблялась всё сильнее. Влюблялась в живого человека, который любит кислые яблоки и простой хлеб. До томного жара в груди и порхания бабочек в животе. Окутывая принца мечтательным взглядом, она почти упустила момент, когда он закончил свой ужин и встал из-за стола. Он подошёл к углу, где стоял длинный свёрток, и развязал тесьму. — Ты заметил арфу, — отметил он, доставая инструмент из чехла. — Ещё днём. Я видел, как ты смотрел. Она рассеянно кивнула. Глупо было отрицать. Немногие принцы увлекались музицированием. Рейгар сел в кресло, установил арфу на пол, и его длинные пальцы легли на струны. — Хочешь услышать? — Да, — выдохнула она, не скрывая восторженного желания. Пальцы принца едва касались струн, но воздух наполнился трепетной музыкой. Тихая, тягучая мелодия лилась из-под его пальцев, заполняя палатку, как вода заполняет пустой кувшин. Не та музыка, которую играют на пирах, чтобы развлекать гостей, а иная песнь. Печальная. Такая печальная и сладкая, что у Серсеи перехватило дыхание. Мелодия плыла в воздухе, как дым, как туман над морем, как воспоминания о чём-то, что уже не вернуть. В ней пела тоска по дому, которого больше нет. Скорбь о людях, которые умрут. Боль за мир, который сгорит. Серсея смотрела на его лицо, освещённое фонарём, и видела то, что он скрывал весь вечер. Скорбь. Не ту, что поедает после потери близкого. Другую. Более глубокую. Скорбь от возмутительно чудовищной неизбежности. Серсея слушала, и слёзы сами собой бежали по её щекам. Она не вытирала их. Не могла. Слезами её душа отвечала его музыке. Пониманием. Прикосновением к источнику. К душе Рейгара, которую он вложил в каждую ноту, и та душа плакала. Так звучало пение раны, глубоко поселившейся в сердце. Когда последний аккорд замер в тишине, она всё ещё сидела, не двигаясь, со слезами на лице. — Ты плачешь, — прошептал принц. Не вопрос. Констатация. — Эта музыка… — она вытерла слёзы кулачками, голос её дрожал. — Она не о прошлом. Она о будущем. О том, что ещё не случилось, но случится. Такой печали не может быть от былого. Она от грядущего. Неотвратимости. Рейгар молчал. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. В его глазах — тёмных, глубоких, как колодец — отражался свет фонаря, и этот свет дрожал. — Откуда ты знаешь? — спросил он. Голос его сел, стал чуть хриплым. — Откуда мальчишка знает, как звучит печаль о грядущем? — Потому что я тоже это чувствую, — ответила она. И это было правдой. Старая душа внутри неё знала это чувство. Тяжесть знания, которое нельзя высказать. Знала страх перед тем, что уже видела, но не могла изменить. Тот самый момент, когда смерть с леденящим глухим звуком копыт подходит всё ближе, но обречённость поражения удерживает на месте. В безмолвном принятии безысходного конца. Тишина повисла в палатке. Рейгар смотрел на неё, и его лицо медленно менялось. Маска пропала окончательно, открывая что-то глубокое, древнее, очень усталое. Он отложил арфу и подошёл к ней. Опустился на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Кто ты? — спросил он. — На самом деле? Кто ты, мальчик, говорящий как старик? Разумный ответ не приходил. Слова застряли в горле. Потому что она вдруг поняла: он не спрашивает. Он знает. Он видит. Но правде ещё рано рождаться. Не сейчас. Не между едва знакомыми людьми. Рано. Прежде он должен сам понять, прочувствовать, принять её также безоговорочно, как она принимает его. Увидеть истину до признания. Только тогда… — Я просто… — начала было она. — Ты видишь, — перебил он. — Ты смотришь на меня, и ты видишь. Не принца. Не героя. Ты видишь то, что внутри. Ты видишь, что я боюсь. — Он устало провёл рукой по лицу, словно сбрасывая фальшивую личину. — Никто не видит. Даже Барристан. Даже он смотрит на меня и видит идеального принца. А ты видишь просто… меня. «Человека, который боится, что не успеет. Что ошибётся. Что всё, что он сделает, будет не так, — мысленно закончила старая душа. — Я вижу тебя, Рейгар. Я вижу себя. Нас…» — Я не знаю, о чём вы, Ваше Высочество, — пробубнила она вместо этого. Он протянул руку и стёр последнюю слезинку с её щеки. Его пальцы были тёплыми, сухими. — Странный ты ребёнок, Львёнок, — сказал он, и в голосе его не осталось той отстранённой вежливости, что была днём. Он был настоящим. Уязвимым. Одиноким. — Или не ребёнок. Я не знаю. Но я рад, что ты здесь. Принц замолчал. Она тоже молчала. И в этом молчании таилось нечто большее, чем просто разговор. Взаимное признание, которое не требовало слов. — Спать, — приказал он наконец, и в его голосе снова появилась та мягкая, чуть насмешливая нотка. — Завтра трудный день. А тебе, Львёнок, нужно набираться сил. Ты мой оруженосец, и я буду тебя гонять. Она кивнула, благодарная за то, что он не стал продолжать. Что дал ей передышку.

***

Они укладывались в тишине. Рейгар лёг на кровать, отвернувшись к стене. Серсея сняла верхнюю одежду и положила на предложенное место в сундуке, оставшись в братской исподней рубахе и подштанниках. Она забралась в импровизированное нечто из одеял и мехов, обещающее какой-никакой сон. Было жестковато, но она спала и не в таких условиях. Где-то там, в полузабытых снах, она спала в пещерах на лапнике, укрываясь плащом. Мысли о лапнике нагоняли дрёму. Она бы уснула, но шелест простыней рядом стряхивал накатывающий сон. Она слышала, как принц ворочается. Как вздыхает. Прошло ещё несколько минут. Дыхание Рейгара стало глубже, но не потому, что он уснул — она как-то умела различать эти оттенки. Он дышал так, как дышит человек, который пытается заставить себя уснуть. Насильно. Сосредоточенно. Словно сон стал врагом, с которым нужно сражаться. Серсея медленно, очень медленно повернула голову. В темноте она видела его силуэт — он лежал на спине, руки вдоль тела, одеяло натянуто до подбородка. Идеальная поза спящего человека. Если бы не глаза. Они были открыты. Словно он пытался разглядеть что-то, что было прямо перед ним, но недоступно обычному зрению. Словно он видел что-то там, в темноте, и это что-то не позволяло ему закрыть глаза. «Видения! — поняла старая душа. — У него бывают видения. И он боится заснуть, потому что не знает, что увидит!» Последняя мысль заставила старую душу крепко призадуматься. В том омуте забытой жизни она прекрасно знала, что это за дар-проклятье и какой ценой даётся. Сейчас, обдумывая предначертанное Рейгару будущее, она всё больше убеждалась, что так и есть. Музыка принца была заупокойной мессой грядущим трагедиям, которые принц узрел и прочувствовал. Что странно — старая душа не удивилась, каким-то образом она уже знала, но забыла написать это в дневник, ставший ориентиром. Рейгар Таргариен сновидец. Она смотрела на него, и в её груди что-то сжалось. Не жалость. Жалость стала бы оскорблением для человека, который нёс на своих плечах бремя грядущего и скрывал боль за маской. Это было что-то другое. Узнавание. Тёмные круги под глазами, которые он тщательно прятал днём. Напряжённые плечи. Стиснутая челюсть. И этот взгляд — в никуда, в будущее, в то, чего ещё нет, но что уже сжирает его изнутри. В глубинах памяти что-то отозвалось. Её принц. Мальчик. Нет, уже юноша. С глазами, которые видели слишком много. Он лежал в кровати, так же глядя в потолок, и она сидела рядом и гладила его по голове, пока он не засыпал. Грудь пронзило болью. Острой и быстрой, как удар кинжала. Она не знала, кто он. Не помнила его лица, не помнила своего имени в той жизни. Но она помнила это. Помнила, как сидела у постели того, кто видел слишком много, и гладила его по волосам, пока сон не побеждал страх. Рейгар повернул голову. Их взгляды встретились в темноте. — Ты не спишь, — прошептал он. С сожалением и виной. Понимал, что не даёт ей спать. — И вы, — ответила она. Он не ответил. Она видела, как его пальцы сжали край одеяла — жест, который он бы никогда не позволил себе при свидетелях. Сейчас он позволял. Может быть, потому что думал, что она не заметит в темноте. Может быть, потому что сил притворяться уже не осталось. Она знала это чувство. Знала так хорошо, что тело заныло от воспоминаний, которых не было. Руки, которые гладят чью-то голову. Голос, который шепчет: «Тсс, всё хорошо, это просто сон, я здесь, я рядом». Кто это был? Мужчина? Ребёнок? Она не помнила лица. Только ощущение: тепло, близость, необходимость защитить. Серсея встала. Подошла к его кровати. Рейгар не удивился, только смотрел на неё в темноте блестящими глазами. — Можно? — спросила она. Принц кивнул. Она забралась на постель, села рядом, потом легла, прижавшись к его плечу. Её маленькая рука нашла его голову и начала гладить — медленно, успокаивающе, как когда-то давно её учили. Пальцы скользили по серебряным волосам, по лбу, по вискам, надавливая чуть сильнее, потом легче. Медленно, ритмично, как она делала когда-то в другой жизни. Когда? С кем? Уже не имеет значения. Уже не вспомнить. Сейчас это был Рейгар. Удивительно, но откровение о тайне принца ощущалось сродни нахождению самого важного отсутствующего фрагмента расколотой картинки. Образ Рейгара складывался вместе, раскрывая трагический портрет принца, преследуемого теми же снами, что когда-то превратили Дейрона в пьяницу. Но Рейгар оказался достаточно силён, чтобы явить миру маску идеального принца, под которой скрывается измученный одинокий пророк. Измученный? Опыт старой души говорил — да — пророки страдают от своего дара. Одинокий? При таком отце могло быть иначе? Впервые Серсея почувствовала себя на своём месте. Она должна быть с ним. Быть его опорой. Заботиться о его снах. Отгонять кошмары и нести успокоение. Рейгар вздохнул. Всё его тело, напряжённое, как струна, начало расслабляться под действием её рук. Его дыхание стало ровным, а блестящие в ночи глаза закрылись, поддаваясь дрёме. — Как ты это делаешь? — сонно прошептал он. — Не знаю, — ответила она. — Я просто помню, что так надо. Когда кто-то боится своих снов. Засыпай. Ты не один. Я буду на страже твоих снов. Он что-то пробормотал — неразборчиво, сонно. А потом, неосознанно, притянул её ближе, прижал к себе, как ребёнок прижимает любимую игрушку. Она оказалась в кольце его рук, прижатая к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. «Не самая лучшая идея, — подумала старая душа. — Если кто-то увидит…» Но Серсея внутри ликовала. Девочка, которая ждала этого момента всю свою короткую жизнь, наконец была рядом с любимым принцем. И ничто не могло её оторвать. Она замерла, не двигаясь, боясь спугнуть этот восхитительный миг. С яростью львицы она бы разорвала сейчас любого, кто посмел побеспокоить принца. — Ты пахнешь… как дом, — прошептал он, окончательно проваливаясь в сон. Она лежала в его объятиях и чувствовала, как две женщины внутри неё находят каждая свою причину не бороться. Старая душа помнила другую жизнь, где она кого-то успокаивала, кого-то теряла, кому-то не смогла помочь. И Серсея, которая мечтала об этом моменте с тех пор, как впервые услышала его имя. Они сливались воедино, и где-то на стыке двух душ рождался кто-то третий — новая Серсея, которая была готова идти до конца. «Может быть, поэтому я здесь? Чтобы спасти тебя? — думала она, и старая душа внутри обретала покой. — Тогда знай: ты не один! Я не дам тебе сгинуть! Я не подведу тебя, мой принц. Клянусь!»

***

Серсея проснулась от дыхания, щекотавшего её ухо. Она открыла глаза и увидела лицо Рейгара в нескольких дюймах от своего. Он спал, и во сне его лицо выглядело по-детски беззащитным. Никакой маски. Никакой игры. Просто уставший молодой человек, который впервые за долгое время спал без кошмаров. Едва она шевельнулась, как тело ответило ноющей мышечной болью, не такой сильной как было бы у взрослого, но неприятной. Серсея малодушно пожелала остаться в удобной постели ещё немного, но старая душа напомнила о долге. Боль пройдёт и превратится в силу с выносливостью, но до тех пор придётся сцепить зубы и терпеть. Она осторожно, как мышь, выскользнула из его объятий. Он заворчал во сне, потянулся за ней, но не проснулся. Руки действовали быстрее разума — стремительно натянули на тело одежду, заплели волосы на мальчишеский манер, спрятали их под шапочкой. Серсея на цыпочках вышла из палатки, захватив с собой посуду из-под вчерашней еды. Утро только начиналось. Турнирный городок просыпался: где-то уже стучали молотки кузнецов, ржали лошади, перекликались слуги. Она побежала к коновязи — маленькая фигурка в тёмно-серой тунике с алым драконом. Конь Рейгара, огромный чёрный жеребец с огненными глазами, стоял в стойле и смотрел на неё с подозрением. Сердце испуганно заколотилось. Страх перед лошадьми поднялся из глубины, сжимая горло. «Дыши, — приказала Серсея внутри. — Это просто конь. Я умею с ними обращаться. Я умею!» Она протянула руку, медленно, чтобы конь привык к запаху. Погладила по морде. Шерсть ощущалась тёплой, бархатистой. Конь фыркнул, но не отшатнулся. — Вот и хорошо, — прошептала она, беря щётку. — Вот и умница. Она чистила его, кормила овсом, поила водой. Руки двигались уверенно — Серсея внутри подсказывала, а старая душа полностью уступала ей управление. Угощая коня яблоком, она мысленно погладила себя по голове — она справилась. Переборола страх. Слуги турнирного городка забрали у неё грязную посуду. Потом она нашла поваров в общем шатре и запросила завтрак для принца. Ей пришлось настоять: они хотели подать жареное мясо, жирное, тяжёлое, с корнеплодами и дорнийским вином, но Серсея покачала головой. — Он будет биться сегодня. Ему нужно лёгкое мясо. Птица или рыба. Зелёные овощи. Каша. Яблоки. И крепкий чай. Никакого вина. Повар, толстый мужик с красным лицом, угрожающе уставился на неё: — А ты кто такой, чтобы указывать? — прорычал он с недоверием, но она не дрогнула. — Оруженосец принца Рейгара Таргариена, — ответила она, выпрямившись. — И я отвечаю за то, что он ест. Хотите, чтобы принц сегодня проиграл из-за вашей стряпни?! Повар стушевался, столкнувшись с дерзким птенцом. Он что-то недовольно буркнул, но сделал, как она просила. Пока повара готовили, она быстро принесла с колодца свежей воды для умывания, поставила у палатки и сама не упустила возможности освежиться и перекусить. Когда она вернулась в палатку с подносом, Рейгар уже встал. Он сидел на краю кровати, одетый, но с непривычно растерянным лицом. Даже виноватым, словно совершил нечто ужасное. Увидев её, он дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но передумал. — Завтрак, Ваше Высочество, — объявила она, ставя поднос перед ним. — Лёгкий. Вам сегодня понадобятся силы и быстрая реакция. И вода для умывания. Принц поднял на неё взгляд. Он посмотрел на еду, потом на неё. Красные глаза, взъерошенные волосы. И смущение. Такое сильное, что он покраснел до корней волос. Рейгар выглядел настолько очаровательно беззащитным мальчишкой, что она едва смогла подавить улыбку. — Львёнок, я… прошлой ночью… — он запнулся, не зная, как продолжить. — Я не должен был… — Вы ничего не сделали, мой принц, — спокойно перебила она, наливая чай в кружку. — Вы просто спали. А я не дал кошмарам прийти. Это моя работа. Рейгар замер, глядя на неё. В его растерянном взгляде можно было прочитать бурю чувств, бушующую внутри. Источником стал её ответ — такой взрослый, такой спокойный, такой… понимающий — поразил его больше, чем если бы она расплакалась или обиделась. Он ждал всего, кроме холодной практичности старой души. — Сколько тебе лет? — шокировано спросил он в который раз. — Достаточно, — ответила она, как и вчера. — Достаточно… — эхом повторил он, продолжая ошарашенно смотреть на неё. — А ведёшь себя на сорок. Как будто сир Барристан, только мельче. «Моё милое летнее дитя, — подумала она, ощущая смутные тени опыта старой души. — Как много тебе ещё предстоит узнать и понять. Но я не могу сказать тебе всего. Не сейчас. В твои семнадцать слишком велика опасность лишиться рассудка или уподобиться Дейрону…» Серсея постаралась принять непринуждённый вид, пожала плечами и протянула ему чай. — Пейте. Завтрак готов. А после я надену на вас доспехи. Жеребьёвка через час. Принц долго и очень внимательно смотрел ей в глаза, прежде чем кивнул. Он взял кружку, и их пальцы соприкоснулись. Он не отдёрнул руку. Не боялся. Уже хорошо. — Ты… ты обо всём подумал, — негромко отметил он. — О коне, о еде, о воде… — Это моя работа, — ответила она предельно беззаботно. — Нет, — он покачал головой. — Твоя работа — подавать мне оружие, надевать доспехи, следить за конём. А ты делаешь больше. Гораздо больше. Серсея невольно покраснела. Она чувствовала смущение и довольство собой. Под влиянием старой души в ней раньше срока пробудилось желание заботиться и опекать. Закрыть собой принца от всего мира и убедиться, что он сыт, здоров и счастлив. — Я просто… я хочу, чтобы у вас всё было хорошо, — пролепетала она. Рейгар кивнул. Он вновь посмотрел на неё долгим взглядом, но взял кусок хлеба и начал есть. — Ты странный, — отметил он между глотками чая. — Ты ведёшь себя не как ребёнок. Не как оруженосец. Ты ведёшь себя как… как мать. Или жена. Или… я не знаю. Кто-то, кто заботится о ком-то очень важном. «Потому что ты важен! Очень важен!» — хотелось ей крикнуть, но она сдержалась. Серсея молчала, не зная, что ответить. Всё, что приходило в голову, звучало неправильно. Рейгар смотрел на неё, и в его глазах плескалось что-то, что заставило её сердце биться быстрее.

***

Солнце уже поднялось, заливая ристалище золотым светом, когда они прибыли в числе первых рыцарей. Зрители собирались на трибунах, знамёна трепетали на ветру. Дух состязания и азарта витал в воздухе. Несмотря на ранний час народ напоминал взбудораженный улей. Глашатай объявил жеребьёвку. Рейгар вытянул свой жребий, и Серсея, наблюдавшая со стороны, услышала имя, которое заставило её сердце пропустить удар. — Противник принца Рейгара Таргариена — сир Тигетт Ланнистер! Тигетт. Дядя. Брат Тайвина. Хороший рыцарь, опытный, сильный. Один из лучших рыцарей Запада. Но не ровня Рейгару. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться. Рейгар обернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то — предвкушение? Азарт? Едва принц показался народу, рёв толпы мог бы затмить драконий. Это было неистовое ликование, безграничная любовь, абсолютная поддержка. Мощь одобрения ощущалась в воздухе. Она вибрировала, наполняя сердце жаром. — Рыцарь из Ланнистеров, Львёнок, — с хитрым прищуром отметил Рейгар. — Что скажешь? — Он силён, — ответила она и добавила более уверенно: — Но вы сильнее, мой принц! Я знаю! Он улыбнулся — той самой настоящей улыбкой, которую она уже начала узнавать. — Тогда идём. Покажем матёрому льву, на что способен принц драконов! Ристалище гудело. Тысячи зрителей на трибунах, знамёна на ветру, блеск доспехов на утреннем солнце. Рейгар и Тигетт Ланнистер стояли на противоположных концах поля, готовясь к сшибке. Их кони нетерпеливо фыркали, желая поскорее начать. Серсея стояла у барьера, готовая бежать. Глашатай поднял руку. Трубы запели. Кони рванули с места. Первый удар — треск, копья разлетелись в щепки. Ничья. Противники удержались в сёдлах. Серсея бежала так быстро как могла. Преодолевая жгучую боль в мышцах, она стремительно пересекла поле, схватила второе копьё и успела к развороту коня. Как вчера на тренировке, она подняла копьё выше своей головы. — Ваше копьё, мой принц! — крикнула она, подавая новое копьё, и резво отскочила, когда Рейгар направил коня вперед. Второе копье разлетелось в щепки. Ничья. Третье. Четвёртое. Пятое. На пятом заходе копьё Рейгара ударило точно в грудь Тигетта, и тот, не удержав равновесия, рухнул на землю. Толпа взревела. Кричали, свистели, топали. Имя Рейгара скандировали так, что, казалось, земля дрожит. — Рей-гар! Рей-гар! РЕЙ-ГАР! Толпа неистовствовала. Захватывала волной ажиотажа. Серсея скандировала громче всех, забыв о том, что она должна притворяться мальчиком и оставаться незаметной. Она просто кричала от восторга, потому что её принц победил. Ноги горели, грудь разрывалась огнём, но переполняющий её восторг, затмевал всё. Принц поднял руку, приветствуя зрителей. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но Серсея, стоявшая у ограждения, видела, как блестят его глаза. Азарт. Возбуждение. Кровь стучащая в висках. Она видела, как его пальцы сжимают поводья. Как напряжены плечи. Как он едва заметно покачивается в седле — не от усталости, от переизбытка энергии, которую некуда девать. Старая душа знала это состояние. После боя, когда кровь ещё кипит, а вокруг уже мир, покой, обыденность. И тело требует выхода. Требует… чего-то. Смерти или любви. После Рейгар задержался на ристалище. От него ждали, что он посмотрит следующие схватки, поддержит других рыцарей, покажет, что он — свой, что он — один из них. Он смотрел. Задержался на два состязания. Улыбался. Хлопал победителей по плечу. А Серсея видела, как вернулась маска. Они возвращались в палатку через турнирный городок, и люди расступались перед ними. Кто-то кричал вслед: «Слава принцу Рейгару!», кто-то смотрел с обожанием. Принц не терял лицо. Он приветливо улыбался, отвечал что-то, не скупился на жесты дружелюбия и не смел грубить или игнорировать свой народ. Но его пальцы дрожали, а жилка на лбу пугающе пульсировала. В палатке Рейгар сбросил шлем и стоял, тяжело дыша, пока она снимала с него доспехи. Он был возбуждён. Весь дрожал от напряжения, которое не мог сбросить. — Ваше Высочество? — снова позвала Серсея. — Вы в порядке? — Я в порядке, — отрезал он. — Просто… — он провёл рукой по лицу. — Ничего. Просто шум. Серсея смотрела на него и понимала. Толпа давала ему энергию, но она же его и опустошала. Он купался в их любви, но эта любовь уподобилась огню — согревала и обжигала. Тело требовало разрядки. Особой взрослой разрядки, о которой юная Серсея едва ли знала. — Ваше Высочество, — деликатно начала она, стараясь говорить как можно спокойнее и беззаботнее. — Вам нужно расслабиться. Если хотите, я могу привести… Она запнулась, подбирая слова. В её прошлой жизни всё называлось просто. Просто тело. Просто желания. Просто надо женщину. В этой — приходилось говорить аккуратно. — …прачку, — закончила она. — Чистую. Я проверю, чтобы без болезней. Скажите только, какая внешность вам нравится. К принцу любая побежит сама. Рейгар замер. Его лицо вытянулось, потом покраснело, потом снова стало белым. — Что? — переспросил он. Голос сел до шёпота. Почти безумный взгляд прожигал её. — Прачку, — повторила Серсея, чувствуя, как внутри неё дочка Тайвина заливается краской стыда, но старая душа остаётся совершенно спокойной. — Лагерные женщины. Я могу найти чистую. Они только рады будут. Это… — Я знаю, кто это! — перебил он. Его голос сорвался на фальцет. — И нет, я не хочу прачку! Но ты… ты всего лишь мальчик! Откуда ты?.. Он не договорил. Смотрел на неё так, словно перед ним сидел не ребёнок, а какое-то древнее, мудрое и абсолютно бесстыдное существо. Циничное. Кто-то старше его самого. В его взгляде плескались догадки, кто перед ним. Старая душа помнила, как в её прошлой жизни мужчины справлялись с этим, когда женщин не было рядом. Способ был простой, эффективный и не требовал присутствия женщин, разве что в фантазиях. — Я просто… я просто хочу помочь, — произнесла она наконец. — Если вы не хотите женщину, то можно по-другому. Я организую вам горячую ванну. И… — она замялась. — И вы можете сами… руками. Это тоже помогает. Я выйду, посторожу. Наступила тишина. Такая оглушительная, что Серсея слышала, как за пологом палатки пролетела муха. Он смотрел на неё, и его лицо стало непроницаемым. А потом Рейгар схватил мочалку, лежавшую на сундуке, и запустил в неё, заставив взвизгнуть и подскочить. — Вон! — крикнул он, но в голосе его не было злости. Было что-то другое — смущение, паника, непонимание. Она выскочила из палатки, и уже снаружи услышала, как он рассмеялся. Нервно, срывающимся смехом, который был больше похож на всхлип. Серсея уже стояла на улице, когда до неё долетело: — И принеси воды для ванны! Горячей! Она остановилась у входа, пряча улыбку. — Слушаюсь, Ваше Высочество, — крикнула она, и её голос был сама невинность. — Я посторожу, пока вы будете отдыхать. Чтобы никто не вошёл. Из палатки донеслось что-то невнятное, очень похожее на проклятие. Серсея внутри всё ещё горела от стыда. Старая душа улыбалась. А где-то в глубине, там, где две женщины постепенно сливались в одну, рождалось новое чувство. Тёплое. Смешное. Очень человеческое. Она заботилась о нём. И это было правильно. Никого не удивила просьба организовать полевую ванну. А упоминание принца призвало на помощь слуг и пажей, которые вместе с ней быстро натаскали, нагрели воду и внесли ванну в палатку принца. Пока принц «отдыхал», она вышла из палатки и взяла с собой доспехи. До следующей жеребьёвки их следовало снова сделать сияющими как зеркало. Серсея сидела на траве у палатки и подставляла лицо утреннему солнцу. Закончив с доспехами она размяла руками ноющие ноги. Сегодня ей предстояло много бегать. — Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — прошептала она. — Я посторожу. Всегда посторожу. Внутри палатки было тихо. Только слышалось тяжёлое дыхание принца, которое постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. А над турнирным городком поднималось солнце, обещая жаркий полдень, новые бои, новые испытания. И Серсея знала: самое трудное ещё впереди. Турнир только начинался.