Кабинет Александра Христофоровича

Тишину кабинета разорвал торопливый стук каблучков, доносящийся из коридора. Граф Бенкендорф, совершенно спокойно и рутинно проводивший свои рабочие будни, насторожился, отложив бумаги. Стук этих туфелек он не слышал в своем кабинете уже давно. Точнее, неделю, но для этих прихотливых туфелек неделя была веком. Вскоре в дверях образовалась фигурка девушки, столь наглым и дерзким способом нарушившей покой Александра Христофоровича. Фигурка была невысокого роста, с каштановыми вьющимися волосами, вечно сверкающими то недовольством, то лукавостью серые глазками и лиловом платьице, сидящим по последней моде. Граф не успел и моргнуть, как эта фигурка очутилась перед его носом и начала ожесточённо, яро, будто маленький щенок, пытающийся разгрызть большую кость, лить свою речь. — Вы, Александр Христофорович, поступаете абсолютно несправедливо и нечестно к Александру Сергеевичу! Ну Пушкину, вспоминайте живее! Вам сам император доверил читать его произведения, а вы... вы жестоко и бессердечно черкаете их. Ну почеркайте в своих бумажках, а эти шедевры оставьте более благосклонным читателям! Вы совершенно... — Стойте, стойте, Евгения Николаевна, — усталым выдохом прервал Александр Христофорович. Он знал, что эта девушка бьёт словами, как пушки ядрами. Не всегда метко, но оглушительно, хоть стой, хоть падай, хоть докладную Его Величеству пиши. Но Евгения Николаевна заглядывала слишком часто, потому граф мог бы исписать хоть целую груду бумаги, которой можно бы потом были лишь камин в зале разжигать. Бенкендорф посмотрел на девушку, а потом поняв, что упёрлась она, как осёл, сложил голову на руки и повторил уже в который раз. — Евгения Николаевна, я лишь выполняю свою работу. Ведь сам император... — И Николая Павловича приплели! — самовольно прервала молодая особа. Бенкендорф выдохнул, проклиная судьбу, что Его Величество уважал своих подчинённых, но больше ему нравилось приводить их в смешные положения и получать от этого удовольствие. И даже строгий шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф не смог стать исключением. — Я говорила с ним и он сказал, что столь жесткая цензура не так уж обязательна. А вы ужасный пендант, раз так поступаете! — Вам, Евгения Николаевна, не понять. Моя задача — охранять людей от вольнодумских мыслей этого... (Александр Христофорович оставил при себе нелестное "писака") ...поэта. А не подставить ему подножку или насолить ему в его творчестве. Пусть пишет, но в пределах дозволенного. — Вы уперты как баран! — пальнула Евгения Николаевна. Её глаза сузились, брови сдвинулись, а сама она зашла за кресло графа, попадая в слепую зону. — А вы глупое дитя, раз так не хотите понимать эти темы. Я много раз вам говорил, что цензура может быть ослаблена не по моей, и уж точно не по вашей прихоти, и лишь сам... — запнулся на середение фразы Александр Христофорович. Что же его так отвлекло? Эта самая наглая, нахальная, дерзкая и очень упертая девушка в целом мире. Евгения Николаевна скользнула своим проворными белыми ручками под мундир графа, где, видимо, пыталась найти его более человечную натуру, скрытую под одеждой. Александр же Христофорович в очередной раз проклинал судьбу и самого себя за малую бдительность по отношению к этой капризной барышне. Сколько раз он уверял себя, что больше не пропустит того момента, когда она переходит из состояния возмущения в состояние нападения, зная все слабые места её сильного противника. — Ну же, продолжайте, Александр Христофорович, я жду, — самодовольно мурлыкнула нахалка возле уха графа, и тот сразу ощутил приток крови к нижней части тела. Он знал, что она провоцирует, но сдаваться не намеревался. — Х-хорошо. Лишь са-ам император име-ет право на о-ослабление эт-той цензуры, — полились, запинаясь, слова Александра Христофоровича. В битве между проворными и нахальными ручками чертовки и здравым смыслом Бенкендорфа выигрывал не граф. Потому с каждым словом руки спускались ниже, уже расстегнув мундир и оголив грудь, вздымающююся под напором девушки. Они почти дошли до брюк, собираясь их расстегнуть, но в это же мгновение руки ушли обратно к хозяйке, жестоко оборвав скрываемое наслаждение графа. — Ах, дорогой Александр Христофорович, я опаздываю! Мама́ сказал прийти не позже двух часов дня, а уже без пятнадцати. До свидания! — невинно щебетнула Евгения Николаевна и обежала кресло жандарма. "Дорогой Александр Христофорович" поняв, как легко он капитулировался девчонке и как его жестоко обманули, схватил руками талию девушки и насильно кинул к себе. Евгения Николаевна упала на его колени, но ни страха, ни желания убежать в ней не было. Она с лукавым интересом выжидала, что он сделает. — Вы, Евгения Николаевна, очень избалованный, нахальный и капризный ребёнок. Ваше хамство надо исправлять, — проговорил жандарм, чуть не задыхаясь от напряжения, возмущения и предвкушения в целом. — Вы всё грозитесь мне и грозитесь, а сделать ничего не делаете, — легкомысленно обмолвилась девушка, закинув обе ножки на строгого графа, который и сейчас находился в ещё более рассерженном состоянии, чем обычно, и лукаво ухмыльнулась. — Так вы такого мнения, госпожа? — только и успел проговорить жандарм. Он резко посадил девушку на стол, от чего она вскрикнула, но не отстранилась. Он впился губами в юную шейку, которую девушка выставила, откинув голову назад с приоткрытым ртом и глазами. Граф блуждал губами по шее, декольте и лицу Евгении Николаевны, покрывая их поцелуями и оставляя еле заметные отметины. Девушка же довольно улыбалась, хватаясь за голову Александра Христофоровича, дабы не упасть со стола. Прелестное лиловое платье смялось и сползло с одного плеча, оголив светлую кожу, а мундир графа, изрядно помятый нахальной рукой, всё ещё находился на своём господине. Вдруг шеф жандармов остановился, жёстко удерживая ёрзающую девушку. Он перевернул её животом на стол, где лежали и государственные бумаги, и важные документы, и даже пару глав из "Евгения Онегина", который Евгения Николаевна лишь успела лишь увидеть, а на их чтение у неё не хватило времени. Через несколько мгновений девушка почувствовала в себе разгоряченную плоть и резко выгнулась в спине. — Нельзя, — хрипло, но повелительно сказал граф, удерживая её стан. Девушка издала негромкий стон и негромко, но обидчиво прохныкала: — Будь вы на моём месте, и не так бы виляли! Жандарм не ответил, а извинительно коснулся поцелуем её шеи. Темп нарастал, но оба старались не издавать слишком громких звуков, дабы охрана, стоявшая за дверью, не вошла в кабинет. Кульминация всё же вызвала у обоих стон, а Евгения Николаевна и выгнулась в спине, которую уже не так жёстко держали расслабленные руки Александра Христофоровича. — Но ведь вы сделаете, как я прошу? — спросила Евгения Николаевна, спустя пятнадцать минут, уже сидя на коленях Александра Христофорович и так же нагло перекинув через него свои ноги. — Конечно, ma chérie, — ответил ей Бенкендорф, стараясь работать со своими бумагами, но эта нахалка всё так же отвлекала своей персоной от работы. — Если вы, конечно, постараетесь не врываться в мой кабинет. Хотя бы не так громко. И не напоминать мне про мерзавца Пушкина. — А если бы не мерзавец Пушкин, то вы бы так и сидели слизнем в своём кабинете, — лукаво наклонилась к графу девушка, но он предусмотрительно перехватил её руки, которые уже потянулись к мундиру. — Больше вы меня, ma chérie, не проведёте. И на сегодня мне хватит. После вашей встряски мне прихватило спину. Девушка расхохоталась, чмокнула его в щёку и продолжила сидеть. Уже завтра Александр Сергеевич Пушкин получил своего "Евгения Онегина", где рука графа почти не прошлась, и недоумевал, что случилось с жесткой цензурой Бенкендорфа.